Альфа: право первой ночи

Глава 11. Лиам

Боль на спине пульсирует тупой, постоянной волной. Она напоминает о каждой секунде того мгновения, когда я подставил спину под когти Глеба. Не ради благородства. Ради тишины. Чтобы его обвиняющий крик захлебнулся, не успев сорваться.

Я лежу на животе, чувствуя, как под повязкой тянется плоть. И чувствуя ее. Ее тихое присутствие в комнате, осторожное, как шаги маленькой мышки из норки, когда рядом притаился кот. Последние дни она ухаживает за раной молча, с сосредоточенной серьезностью, в которой нет ни прежней ненависти, ни страха. Появляется какая-то новая, тяжелая решимость.

Я открываю глаза. Она сидит у окна, смотрит на темнеющий лес. Профиль ее такой красивый на фоне заката.

— Ааа, Мара.

Она оборачивается. Ждет приказа, насмешки, чего угодно.

— Сядь ко мне. Поговорим.

Она медленно подходит, садится на край кровати, сохраняя дистанцию. Ее поза сохраняет настороженность, но больше она не закрывается.

— Луп и Анна, — начинаю я, глядя в потолок, подбирая слова, которые никогда не говорил вслух. — Это раковая опухоль этой стаи. Они вросли в ее плоть, когда мой отец ослабел от горя после смерти матери. Анна пришла не случайно. А Луп… он всегда был тенью, но при ней стал кулаком.

Я поворачиваю голову, ловлю ее взгляд внимательных глаз, смотрящих на меня с недоверием.

— Макс погиб из-за них. Из-за несчастного случая. Не он должен был быть в тот день на мотоцикле.

Горький привкус поднялся к горлу из-за собственной глупости, что когда-то верил, что нет никаких тайн, что все порядке в нашей стае.

— Я должен закончить то, что начал уже давно, с самого детства, после того как умерла мама и быстро ушел отец. Очистить стаю. Или сгореть, пытаясь.

Она молчит, обдумывает. Потом спрашивает тихо голосом, от которого в сердце все стягивается в пульсирующий узел:

— А я в этой игре кто? Пешка, которую ты двигаешь на доске под свое настроение?

Я приподнимаюсь на локтях, игнорируя боль в спине.

— Я знаю, кто ты в моей игре. Ты моя жена, та, что предопреленна мне судьбой. Та, что терпела мои выходки. Та, что плакала, когда я делал тебе больно. И я знаю, что ты хочешь выжить. И ты хочешь, чтобы выжил твой брат. А я — единственная стена, которая сейчас держит на себе и твою тайну, и их подозрения. Но стена с трещинами. Мне нужны глаза и уши там, куда меня не пустят.

Она морщит лоб, маленькой нежной ладошкой проводит по другой, обдумывает каждый шаг.

— Что нужно?

— Женские места. Сначала кухня. Прачечная. Места, где болтают женщины из клана, подруги Анны. Они тебя пока не боятся. Видят только новую, молодую жену Альфы, полукровку, которая пытается вписаться. Используй это. Слушай. Запоминай. Любые мелочи. О поставках. О визитах чужаков. О том, что говорят про смерть Лупы, когда думают, что их не слышат.

Мара смотрит на меня широко открытыми глазами. Не с ужасом. С оценкой.

— Ты хочешь, чтобы я шпионила для тебя.

— Я хочу, чтобы ты собирала информацию для нас. Для нашего выживания. Твоя жизнь привязана к моей прочнее любой цепи. И если я погибну, тебя и твоего брата растерзают в тот же день. Анна этого не простит.

Долгая пауза. Я вижу, как в ее голове крутятся мысли: недоверие, страх, ненависть, а потом осознание. И то самое желание — защитить братика. Оно сильнее всего горит в ее глазах.

— Хорошо, Лиам, — жестко говорит Мара наконец, и в ее голосе звучит уверенность, которую я воспитал и начал уже узнавать. — Я попробую.

Моя Мара приносит первую информацию через два дня. Сидя на той же кровати, уже не так скованно, она тихо рассказывает о разговоре двух поварих, родственниц Лупы. О недовольстве новой системой охраны границ, о каком-то «ночном грузе», который ждали на прошлой неделе, но он так и не пришел. О брошенной фразе: «Лупа сказал, что скоро все вернется на круги своя».

Это, конечно, крохи. Но что-то в этом есть. Она справилась и принесла нужную информацию, пусть и капли.

— Моя умничка, — сказал я искренне, изучая ее лицо. Оно выглядит сосредоточенным, уже таким взрослым. — Мне пригодиться эта информация.

— А что вообще это значит? — спрашивает Мара, и в ее глазах горит не просто интерес, а азарт охотника. Я вижу в ней отблеск ее зверя. Золотистую волчицу, сильную духом, умную. Такую мою!

— Это значит, что они что-то планируют. И что-то или кто-то им помешал. Возможно, мои новые патрули. — Я тянусь за кувшином с водой, и боль вгрызается в меня буквально. Я морщусь.

Мара тут же встает, наливает воды в стакан, подает мне. Просто, без слов.

— Спасибо, — бормочу я, и это слово звучит очень непривычно. Мы смотрим друг на друга. Союзники. Странные, искалеченные, но союзники.

— Ничего себе ты слова какие знаешь! Все еще считаешь меня слабой полукровкой? — спрашивает она вдруг, и в ее голосе звучит вызов.

— Я считаю тебя тем, кто выжил, — отвечаю я честно. — Вопреки всему. А это уже сила. Не их сила, не грубая мощь. Другая. Та, которую они всегда недооценивают. А для меня самая нужная.

Мара отводит взгляд, но я вижу, как ее щеки слегка порозовели. От злости? От чего-то еще?

Мы спорили потом. О деталях, о рисках. Она предлагает быть смелее, я советую осторожность. Голоса не повышаем. Это скорее уже деловой, почти равный спор.

И когда она, разгоряченная спором, встает, чтобы уйти, я не могу удержаться. Я беру ее за руку. Она оборачивается на меня, вся настороженная.

Я поднимаюсь с кровати, игнорируя протестующую боль, и встаю перед ней. Очень близко. Я больше не хочу давить или ломать ее. Я сделал достаточно, чтобы воспитать себе равную. И тогда я наклоняюсь и целую ее. Не так, как всегда — не властно, не жадно, не с желанием подчинить. А мягко. Почти нежно. Как целуют жену, когда она сделала что-то важное. Когда ты ей благодарен. Когда видишь в ней не только собственность, но и… свою равную часть. Половинку.

Она замирает, пораженная переменами во мне, не отвечает, но и не отстраняется больше. Ее губы такие теплые и мягкие под моими.

Я наконец-то отрываюсь, вижу в ее глазах полнейшую растерянность, смешанную с тем же странным пониманием, что растет и во мне.

— Иди, — тихо говорю я, отпуская ее руку. — И будь осторожна.

Мара кивает, не в силах вымолвить ни слова, и выходит.

Я остаюсь стоять посреди комнаты, чувствуя на губах ее привкус и этой новой, хрупкой, опасной связи. На самом деле любовь страшнее любой схватки. Потому что теперь у меня появляется по-настоящему ценное чувство к ней, которое потерять равносильно тому, как перестать дышать. Раньше я хотел приручить, присвоить да, своими методами, которые не поймет никто. Но я оборотень, волк, Альфа, не знаю как быть ласковым и нежным. Со мной никто не был таким. Даже мама. А сейчас...Ее нежные губы, несмотря на лютую ненависть в душе, будят во мне такие перемены, что я не могу сдержаться и ложусь с глубоким вздохом на кровать. Лучше поспать, чем думать о том, что я делал до этого в угоду власти, клана и своей собственной темной душе, стараясь воспитать себе равную волчицу. Истинную не по выбору, а по праву.