Золотая красота

Глава 2

ДЕКСЕР

Одиннадцать лет назад

Лицо ноет после последнего избиения, пока я вызывающе кладу отцовский пистолет на обеденный стол — среди смятых пивных банок и окурков, плавающих в мисках со вчерашними хлопьями. Отец уже пьян, но не настолько, чтобы не суметь нанести тяжелый удар. Сегодня тот самый день.

Я хожу взад-вперед, с нетерпением ожидая, когда он вернется из сарая с новой упаковкой пива. Краем глаза я замечаю движение и резко оборачиваюсь, сердце бешено колотится — но это лишь мое тощее отражение в зеркале над пустым камином. Слипшиеся волосы падают на лоб. Радужки настолько темно-зеленые, что глаза кажутся черными. Я дышу носом часто и тяжело, крылья носа напряжены и побелели. На подбородке ни единого волоска. В свои одиннадцать я костлявый и слабый — совсем еще мальчишка, никак не мужчина.

Задняя дверь скрипит и захлопывается, я выпрямляюсь, предвкушение пробегает по позвоночнику. Сегодня тот день, когда он меня убьет. Я, черт возьми, не могу дождаться.

Когда отец ковыляет через кухню в футболке с пятнами пота под мышками, он ловит мой взгляд и рычит вместо приветствия. Я шагаю к нему, сердце колотится в самом горле.

— Снова нажрался, вонючий ублюдок?

Отец ставит пиво и разворачивается ко мне.

— Что ты мне сейчас сказал?

— Я сказал, что от тебя воняет, — огрызаюсь я.

Лицо отца наливается багровым гневом, и он замахивается. Я не хочу этого делать, но инстинктивно пригибаюсь, и он промахивается. Мне нужно разозлить его так, чтобы пути назад не было. Я бы сам всё закончил, если бы не был таким чертовым трусом.

— Пацан, лучше следи за языком, а то тебе не понравится то, что я могу сделать, — ревет отец, тыча мне в лицо мясистым пальцем. Я смахиваю его руку, адреналин зашкаливает. Нет нужды в завуалированных угрозах, когда я на собственной шкуре знаю, что его кулаки могут сделать с человеком.

— Ты ничего не можешь, чертов трус, — шиплю я, косясь на пистолет на столе рядом с ним. Давай, возьми его.

Отец хватает меня за шиворот и тащит на улицу. Он толкает меня так, что я едва удерживаюсь на ногах, и бьет в челюсть. В глазах взрываются искры. Так лучше. Но мало.

— Прикончи меня так же, как прикончил маму! — кричу я во всю глотку.

Лицо отца бледнеет, он смотрит на меня липким взглядом. Что, он настолько пьян, что забыл? Забыл, что я знаю? Что я видел? Он оживает с ревом, ненависть и ярость искажают его черты. Он хватает меня за горло, начинает трясти и что-то орать. Я едва различаю слова из-за собственного крика и шума крови в ушах, но это звучит как «я убью тебя». Наконец-то, блядь.

Раздается пронзительный крик, и что-то золотистое несется к нам. Оно оказывается между нами, извиваясь и брыкаясь, как рассерженный хорек. Я открываю глаза ровно настолько, чтобы увидеть, кто это, и не верю своим глазам. Ру Адэр, тощая блондинка из школы, пытается защитить меня от отца?

Он отпускает меня и замахивается на нее кулаками, и мое тело заполняет страх. Это первое чувство с тех пор, как умерла мама, которое не было гневом или болью. Ру визжит и отскакивает, но лишь на мгновение — она тут же снова бросается на него.

— Оставь его в покое, большой задира!

Эта девчонка сама себя погубит. Я хватаю ее за руку и тащу прочь.

— Беги!

Она секунду сопротивляется, но, когда отец снова замахивается, мы бежим в лес, рука об руку. Я крепко держу ее, чтобы она не споткнулась о ветки и камни. Сердце заходится.

— Я думала, он тебя убьет, — задыхаясь, говорит Ру, когда я наконец останавливаюсь. — Я должна была его остановить.

Я разворачиваюсь и отшвыриваю ее руку. Эта тощая пылинка сломалась бы как куриная косточка. Я могу вынести побои — она нет.

— Ты тупая? У тебя вместо мозгов дерьмо, девочка?

Ру смотрит на меня огромными голубыми глазами, ее рот упрямо сжат, подбородок выдвинут вперед.

— Наверное, ты хотел сказать: «Спасибо», Дексер Леджер.

Я моргаю. А потом взрываюсь смехом. Усталым, отчаянным смехом. Я прислоняюсь к дереву и сползаю по нему вниз, пока ноги не оказываются вытянутыми передо мной. Ру стоит надо мной, нахмурившись в замешательстве.

— Что смешного?

— Абсолютно ничего, черт возьми.

— Ты должен сказать ему, чтобы он перестал.

— О, спасибо, мне это и в голову не приходило, — бормочу я.

Она ищет другую идею.

— Тогда… тогда ты должен позвонить в полицию.

Я качаю головой. Эта девочка понятия не имеет, как устроен мир. Копам плевать на таких, как я. Им было насрать, когда отец забил маму до смерти и заявил, что она упала.

— Тебе совсем некуда пойти? — умоляет она.

Я вытираю кровь с носа и подбородка и смотрю на нее. Единственное место, куда я хотел пойти — это в небытие, желательно так, чтобы не гореть в аду вечность. Мама всегда была за церковь, и я знаю, что ее сердце там, за гробом, разобьется, если я сам себе причиню вред. Вот почему я хотел, чтобы отец сделал это за меня.

— Я никому не нужен.

— Мне нужен, — говорит она, и в ее глазах вспыхивает гнев. — Ты можешь… можешь жить в нашей гостевой комнате. Мама не будет против.

Доктор Адэр была бы против. Очень даже против. Но слова «гостевая комната» заставляют меня проглотить резкий ответ — я вспоминаю то, что Кинан сказал мне на похоронах мамы, его красные от горя глаза. Ты можешь прийти и пожить у меня. Там есть гостевая комната.

Я смотрю на Ру Адэр — хорошенькая, как кукла, с золотыми волосами и большими голубыми глазами. Словно принцесса из сказки, только спасает она меня. Она чуть не получила по лицу ради меня. Я поднимаюсь и отряхиваю джинсы от земли и листьев, глядя на нее и не зная, что сказать.

— Эм. Всё будет нормально. Спасибо, — бормочу я. Я никогда не умел красиво говорить. Я разворачиваюсь в сторону церкви и ухожу, оставляя Ру смотреть мне вслед.

Кинан забирает меня к себе — мой восемнадцатилетний брат, который учится на пастора. Места у него немного, и если он и жалеет, что предложил мне жить вместе, то старается этого не показывать. Мы с Кинаном спрашиваем Блейза — ему восемь, он ровесник Ру, — не хочет ли он тоже жить с нами, но он просто показывает нам средний палец и уходит. Я смотрю ему вслед, и грудь сжимает от беспокойства. Единственное, что меня удерживает — я никогда не видел, чтобы отец хоть пальцем тронул Блейза. Его грушей для битья был я, а потом я стал тем, кто знал.

Проходят годы, я почти не разговариваю с Блейзом. Я почти ни с кем в этом городе не разговариваю и бросаю школу. За нас двоих говорит Кинан — когда он не читает проповеди, он ходит и репетирует их, болтает по телефону или треплется с соседями. Человек никогда не затыкается. Большую часть дней я охочусь, снимаю шкуры и продаю мясо и мех, чтобы на столе была еда. Занимаюсь своим делом.

Но я вижу её. Вижу часто. Как только появляется Ру, я ныряю в переулок или прячусь за машину, сердце в груди колотится, и я даже не знаю почему. Может, мне стыдно, что она видела меня в худший день моей жизни. Как только я скрываюсь из виду, я подглядываю за ней из-за угла или кустов, как чертов маньяк.

Она превращается в настоящую красавицу. Прекрасна, если честно. Все в городе ее знают. Все здороваются и хотят поговорить, и у нее есть улыбка для каждого. Больно смотреть на то, как она красива. Один взгляд на нее вызывает щемящую боль в груди. Воспоминания о ней преследуют меня во снах, и по утрам я чувствую вину — ведь Ру пришла бы в ужас, узнай она, что такой грязный ублюдок, как я, гадает, так ли мягки ее губы, как кажутся, и какова она на ощупь, если прижать ее к груди.

Однажды ночью я иду домой в темноте, перекинув через плечо тушу кабана, и натыкаюсь на машину, стоящую на пустынной дороге. Багажник открыт, кто-то катит запаску к заднему колесу. Кто-то с золотыми волосами, заплетенными в тяжелую косу. Я замираю прежде, чем она успеет меня увидеть или услышать. Прошли годы. Теперь она высокая и стройная, как ивы у реки.

— Что ты здесь делаешь одна-одинешенька, Красавица? — шепчу я себе под нос. Именно так я называю ее про себя. Красавица. Как в той сказке. Не знаю в какой точно, но уверен, что там есть принцесса с таким именем.

Она несколько минут возится с домкратом, а потом отшвыривает его. Он со звоном падает на асфальт, и она ругается. Ну, она говорит «черт возьми», отчего я улыбаюсь в темноте. Кинан тоже так говорит. Я же говорю просто «блять». Через минуту она поднимается и идет пешком в сторону города.

Я выхожу на дорогу, глядя ей вслед. Я даже открываю рот, чтобы окликнуть ее, но я грязный, в крови и не брился четыре дня. Я, скорее всего, напугаю девчонку и заставлю ее с криком бежать прочь. Я кладу добычу и беру домкрат. Она облегчила мне задачу, разложив все инструменты на дороге, да и запаска лежит рядом. Смена колеса занимает всего несколько минут, затем я убираю инструменты и пробитую шину в багажник. Я вижу Ру впереди на длинной прямой дороге, просовываю руку в окно водителя и нажимаю на гудок — громко и протяжно. Она оборачивается и спешит назад, но я уже вскинул кабана на плечо и скрылся в лесу.

Я наблюдаю за ней из зарослей. Когда она улыбается, видя замененное колесо, я прислоняюсь к дереву, чувствуя в груди теплое жжение. Приятно спасти ее хоть немного — так же, как она когда-то спасла меня. Снова слышны цикады и ночные звуки, улыбка исчезает с моих губ. Теперь мы квиты, и я могу перестать о ней думать. Эта симпатичная девчонка с золотыми волосами больше никогда не должна занимать мои мысли.

Наши дни

Мои веки вздрагивают, и в череп тут же вонзается ослепительно белый свет. Тело кажется тяжелым, руки и ноги что-то сковывает. Поморгав, я опускаю взгляд и понимаю, что это… простыня? Белоснежная простыня и нежно-голубое одеяло крупной вязки. Свет, сверлящий мне голову, исходит от люминесцентной лампы, стены вокруг выкрашены в почти белый цвет. Ни одного кровавого отпечатка руки или разбитого окна.

Что ж, я мертв. Наверняка, потому что чистые простыни и опрятные комнаты остались в том времени, когда мир еще не сгорел дотла. Видимо, меня укусили, и это моя лихорадочная галлюцинация перед превращением, хотя я представлял, что всё будет куда забористее, учитывая, как люди потеют и кричат перед тем, как их глаза белеют, а зубы начинают щелкать.

За дверью слышны шаги. Легкие, целенаправленные — значит, человек жив, а не один из ходячих. Зрение всё еще затуманено, и когда из-за угла появляется фигура, я усиленно моргаю, пока она не обретает четкость. Эта девушка словно окружена ореолом прекрасного золотого цвета. Пряди светлых волос обрамляют нежное лицо, на плече лежит длинная толстая коса. На ней светло-голубой медицинский костюм, который оттеняет ее голубые глаза. Она мучительно красива, как первый солнечный день после суровой зимы. Увидев, что я очнулся, она улыбается.

— Добро пожаловать в Башню. Вы были ранены там, в Оскверненных землях, но теперь всё будет в порядке.

Это она. Красавица. Меня накрывает волна облегчения. Она жива? Я думал, все хорошие и порядочные люди в этом мире подохли с криками несколько месяцев назад. Если только это не рай, и она не мой ангел? Или, что более вероятно, она скажет, что я ошибся адресом, и отправит меня прямиком в ад.

Я пытаюсь сесть, но руки прижаты. Раздается лязг, что-то впивается в запястья. Чувство покоя и чуда мгновенно испаряется — я понимаю, что прикован наручниками к кровати. Ру кладет руку мне на грудь, побуждая снова лечь, но я только сильнее дергаю за оковы.

— Какого хера? Сними с меня это дерьмо.

— Наручники — просто мера предосторожности. Мы снимем их, как только убедимся, что вы не заражены.

Красавица — Ру — держит меня на цепи, лишив возможности защищаться. Если сейчас сюда зайдет Оскверненный, мне крышка. Разорвут в клочья на этой гребаной койке.

— Мне насрать на ваши меры предосторожности, чокнутая сука, — рычу я на нее. — Сейчас же открой наручники.

Улыбка Ру гаснет, ее лицо принимает терпеливое выражение, будто она вела этот разговор уже тысячу раз.

— Мне жаль. Я не могу сделать это прямо сейчас.

— Почему?

— Потому что у меня нет ключа. Он у службы безопасности. Когда они решат, что вы не представляете угрозы, они вас освободят, и вы сможете свободно перемещаться.

Служба безопасности. В этом месте есть безопасность? В моем лагере есть мужики с разным оружием, которые по очереди дежурят, защищая нас от Оскверненных, Мутантов и забредающих подонков. Наша главная защита — река. Жизнь там опасная, но мы не запираем людей и не вызываем охрану.

Я слышал слухи о Башне, и ни один из них не был хорошим. Люди, приходящие сюда на лечение, больше никогда не появляются, и я имею в виду — никогда. Конечно, может, кто-то из них остается, но есть что-то зловещее в месте, которое называет себя больницей, но которое никто не покидает.

Что они хотят от меня перед тем, как снимут наручники — чтобы я прыгал через обруч, как дрессированный пес? Если так, то я никогда не освобожусь. Единственный плюс конца света был в том, что больше не нужно подчиняться чьим-то правилам — копов, общества, чьим-либо вообще. И я не собираюсь начинать сейчас. Я лучше руку себе отгрызу.

— Что они тебе наплели? Что я перережу твое хорошенькое горло, если ты меня отвяжешь? — тихо рычу я и тут же чувствую укол вины, видя, как она вздрагивает.

— Вы помните свое имя? — спрашивает Ру.

— Микки Маус, — отвечаю я сквозь зубы, дергая запястьями туда-сюда.

Она проверяет пакет с прозрачной жидкостью, подвешенный над моей головой, и улыбается.

— О? А я могла бы поклясться, что вы — Дексер Леджер.

Мое лицо вытягивается от шока. Она узнала меня? Я говорил с ней один раз больше десяти лет назад. В Брукхейвене я был невидимкой. Мой старший брат Кинан был «золотым мальчиком», любимцем всех женщин от шестнадцати до ста лет, а Блейз, младший — городским ужасом, искателем внимания, гребаным сорвиголовой. А я был никем, и мне это нравилось. Я быстро возвращаю лицу раздраженное выражение.

— Ты из Брукхейвена? Не узнаю тебя.

Ру берет планшет, висящий в ногах кровати, и пробегает глазами по записям. В ней чувствуется профессионализм, хотя ей не может быть больше девятнадцати. Я помню, что ее мать была какой-то медицинской шишкой еще до Осквернения, так что, полагаю, она привыкла к больницам.

— Что ж, привыкайте к моему лицу, потому что вы никуда не денетесь.

Я как раз думаю о том, что ни один мужчина не сможет «привыкнуть» к такому лицу, как у нее, когда до меня доходит угроза в ее словах.

— Это угроза?

Ру смеется и прижимает планшет к груди, улыбаясь так сладко, что я на секунду забываю о наручниках.

— Нет, глупый. Я о том, что выживших осталось немного, и мы не можем просто сесть в самолет и улететь отсюда.

Она бросает взгляд в сторону окна, шторы на котором приоткрыты лишь на пару дюймов, пропуская луч солнца, и ее улыбка внезапно окрашивается грустью. Судя по тоскливому блеску в глазах, она сама бы улетела прямо сейчас, если бы могла.

Мгновение спустя она снова деловита и серьезна, глядя в планшет и зачитывая вслух травмы, с которыми я поступил, и процедуры, проведенные, пока я был в отключке.

— Мы не нашли на вас укусов. Если в ближайшие два часа не будет признаков лихорадки, покраснения глаз или почернения вен, мы снимем наручники.

Интересно, кто именно осматривал каждый дюйм моего тела, пока я был без сознания? Она? Господи Иисусе, надеюсь, нет. Я, должно быть, выглядел как кусок дерьма. Полудохлая рыба, издыхающая на причале. Моя гордость и так страдает от того, что она видит меня прикованным к койке в больничном халате. Я хочу свой мотоцикл. Я хочу свои чертовы револьверы.

— Зачем мне эта трубка в руке? — спрашиваю я, заметив ее впервые.

— Это чтобы ввести антибиотики. Теперь — для восстановления водного баланса. В этом пакете только вода и соль. Это не больно.

— Вытащи.

— У вас всё еще обезвоживание.

— Я попью воды, — рычу я сквозь зубы. — Вытащи. Её. Сейчас же.

Ру поджимает губы и сверлит меня взглядом, но делает то, о чем я прошу: отсоединяет капельницу, вынимает иглу из вены и заклеивает крошечную красную точку пластырем. Она делает это предельно аккуратно несмотря на то, что всё мое предплечье в царапинах, шрамах и татуировках. Жизнь обходилась со мной сурово, но она обращается со мной нежно.

— Спасибо, — бормочу я, глядя на ее безупречные, тонкие пальцы с чистыми короткими ногтями. Когда я в последний раз видел кого-то с красивыми ногтями?

К моему шоку, она наливает воду из кувшина в пластиковый стакан, вставляет гнущуюся соломинку и протягивает мне. Когда я не беру, она машет стаканом перед моим лицом.

— Ну же, пейте, или мне придется вернуть иглу на место.

То, как она стоит надо мной, пробуждает воспоминание. Смутное воспоминание о ком-то, кто вонзил копье в Мутанта, который был в паре дюймов от того, чтобы перегрызть мне глотку. Кто-то с золотым нимбом вокруг головы.

— Это была ты, — бормочу я.

— Кто «я»?

Я киваю на окно.

— За мной охотился Мутант. Он бы меня достал, мне был полный пиздец, но кто-то его убил. Это была ты.

Я жду, что она станет отрицать, но Ру лишь улыбается улыбкой Моны Лизы.

— Ты часто туда выходишь? — спрашиваю я, и грудь сжимает от этой мысли. Ей нельзя быть там, где рыщут Мутанты. Кто, черт возьми, позволил этому случиться?

Она качает головой.

— Не часто. Я была на снайперском дежурстве, когда увидела вас и того Мутагента. Спустилась вниз, схватила гарпунное ружье и велела им открыть ворота.

Под словом «им» она, должно быть, имеет в виду охрану периметра. У нас в лагере таких полно. Любая группа людей без них была бы стерта с лица земли.

— Ты вышла наружу, за забор или что там у вас? Чтобы спасти меня от Мутанта? — медленно переспрашиваю я, и она кивает. — Ты гребаная сумасшедшая, девочка.

Ру смеется.

— Помогать выжившим — это не безумие.

Половина мужиков в моем лагере скорее пойдет по раскаленным углям, чем встретится с одной из этих слюнявых тварей.

— Больше так, блять, не делай, — отрезаю я, кулаки непроизвольно сжимаются, дыхание учащается. — Ты должна быть в Башне, а не за забором.

Ру моргает от удивления, а затем ее брови возмущенно сдвигаются.

— Так, послушайте меня, мистер Дексер Леджер. То, что вы слышали, как мама отчитывала меня за нарушение правил, не означает, что вас касается, куда я хожу и что делаю.

Я не слышал ни единого слова из того, что ее мать ей говорила, так как был в глубоком ауте, но я легко представляю, как они стоят по обе стороны от моего бессознательного тела и спорят. Получила нагоняй, значит? Хорошо. Это было глупо с ее стороны, и я не стою того, чтобы из-за меня погибать.

— Более того, — продолжает она, ее щеки розовеют, — немного благодарности в адрес той, кто перевязывал ваши раны, проверял температуру и пульс каждый час и беспокоился о вас, не помешало бы. — она сердито смотрит на меня и тычет соломинкой мне в лицо. — Пейте воду, или игла вернется на место.

Продолжая сверлить ее взглядом, я открываю рот, обхватываю соломинку губами и тяну воду. Она прохладная и чистая, словно фильтрованная. Блять, это место кажется нереальным. В этих стенах можно притвориться, что апокалипсис так и не наступил.

Когда стакан пустеет, Ру со стуком ставит его на стол, бросает на меня высокомерный взгляд и уходит так быстро, что золотая коса соскальзывает с плеча и бьет ее по спине.

Я откидываюсь назад и закрываю глаза. Она заслужила то, что я сказал. В эти дни нет места геройству и храбрости. Оскверненные и Мутанты — это еще полбеды, но некоторые выжившие? Вот настоящий кошмар. В этом месте должны получше заботиться о безопасности своих женщин, потому что то, что случается там, снаружи, с теми, кто уходит слишком далеко, наполнило бы сердце Ру ужасом. Такую красавицу, как она, разорвали бы в клочья. Она явно этого не понимает, и я надеюсь, что никогда не узнает.

Я забываюсь сном на какое-то время, но просыпаюсь от того, что свет в комнате изменился и кто-то стоит надо мной. Неоновая лампа всё еще жужжит, но солнце, должно быть, зашло, пока я спал. У моей постели стоит женщина постарше в белом врачебном халате со строгим выражением лица. Ее золотистые волосы на несколько тонов темнее, чем у Ру, и подстрижены в каре. Я видел ее в Брукхейвене — сумка прижата к боку, взгляд устремлен прямо перед собой, целеустремленная, как марширующий солдат. Доктор Пайпер Адэр, мать Ру.

Ее проницательные глаза изучают мое лицо, больничный халат, прикрывающий грудь, и запястья, зажатые в ее наручниках. Готов поклясться, в ее взгляде мелькает тень удовлетворения от того, что я беспомощен.

— У меня нет лихорадки, — говорю я сквозь зубы. — Вены не чернеют. Своих глаз я не вижу, но готов поспорить, они не красные. Снимите с меня эти наручники. Сейчас же.

Доктор Адэр молчит мгновение.

— Каковы ваши планы на будущее, мистер Леджер?

Мое лицо остается неподвижным, хотя брови так и норовят поползти вверх. Планы? Она что, мой школьный куратор?

— Думал проехаться с рюкзаком по Мексике. Посмотреть на Эйфелеву башню. Баллотироваться в президенты.

Глаза доктора холодные, как у рептилии.

— Башня — это не просто больница. Это здание — убежище для выживших, где людям дают дом и шанс снова приносить пользу обществу.

— Я скорее буду жрать стекло. Верните мои вещи, и я пойду своим путем. — я гремлю наручниками о поручни кровати. Доктор на мгновение округляет глаза.

— О, я не предлагала это вам, мистер Леджер. Пока нет. Я помню вас по прежним временам, и не уверена, что «польза обществу» была одной из ваших сильных сторон.

Я не могу поднять руку, но могу поднять средний палец, что я и делаю. Доктор Адэр одаривает меня короткой безрадостной улыбкой.

— Как пожелаете, — говорит она, отворачивается от моей кровати и направляется к двери.

— Эй! Эй! Снимите эти наручники!

Доктор Адэр оглядывается через плечо.

— Боюсь, ради безопасности моих жителей я не могу этого сделать.

— Я не заражен! — рычу я.

— Я и сама это вижу, но также вижу, что вы агрессивны и непредсказуемы. Когда вы докажете мне, что способны проявлять самоконтроль и уважительное отношение, мы сможем поговорить снова.

— Я с вами ни о каком дерьме говорить не буду! — кричу я. — Я не просил привозить меня в Башню и не останусь здесь ни на секунду дольше!

Но ответом мне служит лишь эхо ее шагов.

За те пятнадцать месяцев, что прошли с конца света, я оказывался запертым в машинах, пока Оскверненные пытались проломить двери; я был прижат к крышам зданий, пока Мутанты рыскали внизу. Но никогда я не чувствовал такой ярости и паники, как сейчас. Я бы предпочел встретить орду Оскверненных и Мутантов на своих двоих, чем быть там, где я сейчас — прикованным к кровати, без одежды и оружия.

Это не больница. Это больная, извращенная тюрьма, а я — крыса в западне.