Золотая красота

Глава 9

РУ

Сегодня мой пятый день на острове Брукхейвен и шестой — за стенами Башни. Я постепенно втянулась в ритм жизни лагеря и стараюсь быть полезной во всем. Я здесь единственная, у кого есть хоть какая-то медицинская подготовка; пусть она и неофициальная, ведь я не оканчивала медпунктов или колледжей, но в Башне я многому научилась у мамы и остального персонала.

Я уже подлатала двоих: у одного была глубокая инфицированная рана на руке, у другого — два сломанных пальца на ноге. С последним особо ничего не сделаешь, кроме как перевязать пальцы и посоветовать охлаждать ступню в реке.

Утром у костра я проверяю парня с раной на руке и остаюсь довольна тем, как всё заживает.

— Доброе утро, Красавица, — раздается рядом грубоватый голос. Я оборачиваюсь и вижу Дексера. На нем джинсы и футболка, плотно облегающая грудь и бицепсы.

Мой взгляд задерживается на татуировках и шрамах на его руках, а затем переходит на его полные губы, когда он делает глоток кофе. Он такой сексуальный. Я в восторге от того, что он больше не прячется от меня, потому что мне хочется смотреть на него не отрываясь.

— Доброе утро, — отвечаю я с улыбкой.

— Вы двое стали такими дружелюбными с тех пор, как провели ночь вне лагеря, — растягивая слова, произносит знакомый голос. К костру подошел Блэйз. Он переводит взгляд с одного на другую с понимающей ухмылкой.

Блэйз не может ничего знать, я не обмолвилась ни словом, и всё же у меня чувство, что он в курсе.

— Если в лагере назревает новый роман, мы все сгораем от любопытства. Правда, парни? — Блэйз пытается втянуть в разговор двух мужчин, сидящих неподалеку, но те благоразумно делают вид, что заняты делом.

Дексер, не отрываясь от кофе, хмуро бурчит:

— Отвали, Блэйз.

— Мог бы поклясться, что чувствую некое напряжение. Что ж, в таком случае, Ру, если тебе нужен мужчина, тебе стоит быть с… — Блэйз замолкает, его улыбка становится шире, и он закладывает большие пальцы за ремень джинсов.

Я презрительно осматриваю его с ног до головы.

— С кем, с тобой?

Ухмылка Блэйза становится совсем ехидной.

— С Кинаном.

— С чего бы мне быть с Кинаном? — выпаливаю я от неожиданности.

— А почему бы тебе не быть с Кинаном? — откликается кто-то густым, бархатистым голосом.

Я резко вдыхаю и оборачиваюсь. С другой стороны стоит сам Кинан с кружкой кофе в руке и любопытством на красивом лице.

О боже. Как давно он здесь стоит? Я чувствую, как заливаюсь краской.

Дексер выливает остатки кофе в траву, даже не глядя на меня.

— Кинану нужна помощь — надо зачистить окрестности лагеря от оскверненных. Тебе стоит поехать с ним, Ру.

С этими словами он разворачивается и уходит.

Я в изумлении смотрю ему вслед. Мне это кажется, или Дексер только что согласился с Блэйзом в том, что мне нужно быть с его братом?

Я окончательно запуталась. Сначала поцелуи с одним братом, потом ночь с другим… всё это стало ужасно неловким. Слава богу, Кинан — пастор, и между нами ничего не может быть. Не то чтобы я хотела, чтобы что-то было.

Я вцепляюсь в свою кружку и смотрю в неё с таким усердием, будто пытаюсь разглядеть там будущее. В Башне на меня никто не смотрел так. Да и в школе, если подумать, тоже. Суровая репутация мамы в городе обычно отпугивала парней.

— Ну так что, Ру? — спрашивает Кинан. — Хочешь поехать со мной зачистить берег от оскверненных? Работа мрачная, но необходимая для лагеря.

Я понятия не имею, что подразумевает «зачистка», и, скорее всего, это связано с насилием, но я понимаю, что моё положение здесь шаткое. Я должна соглашаться на любую работу, чтобы не стать «бесполезным ртом». Мама часто об этом твердила — что некоторые жители потребляют больше, чем отдают. «Балласт», так она их называла.

— Да, конечно. Я с удовольствием поеду.

— С удовольствием? — переспрашивает Блэйз, и я тут же жалею о выбранных словах. Он кричит через плечо Дексеру, который проверяет масло в мотоцикле:

— Слышал, Декс? Ру с удовольствием поедет с Кинаном!

Я встаю и вполголоса бросаю Блэйзу:

— Ты просто козёл.

— Приятно слышать. А я уж боялся, что теряю хватку, — парирует он.

Кинан улыбается мне, когда я поворачиваюсь к нему, и эта улыбка буквально озаряет его лицо.

— Чудесно. Пойдем соберем всё необходимое.

Я иду за Кинаном на другой край лагеря, где стоят ящики и канистры с жидкостью, помеченные знаком «огнеопасно». Керосин. Скипидар.

— Погрузим это в мой грузовик. Для этой работы нам понадобятся петарды и горючее.

Похоже, то, что мы затеяли, будет громким и опасным, но я не задаю вопросов, так как Блэйз ошивается неподалеку, и я чувствую, что он так и жаждет подлить масла в огонь. Какая у него вообще проблема? Мы не разговаривали много лет, и, насколько я помню, я ему ничего плохого не сделала. Если кто и имеет право злиться, так это я — за то, что он ведет себя как придурок.

Через несколько минут мы с Кинаном загружаем всё в его грузовик — старый и побитый жизнью, но двигатель послушно взревывает, стоит ему повернуть ключ. Мост опускается, он проезжает сквозь толпу оскверненных, которые неуклюже колотят по стеклам, и мы медленно выезжаем на дорогу.

— Поедем вниз по реке. Похоже, оскверненным там нравится больше, чем у шумной, бурлящей воды выше по течению.

— Слушаюсь, отец Кинан.

— Можешь звать меня просто Кинан.

На Кинане черная рубашка на пуговицах и джинсы, а у горла виден белый пасторский воротничок. С самого приезда в лагерь я не видела его без этой детали, если не считать того утра, когда я мельком заметила его с голым торсом — он умывался речной водой. Пасторам не полагается быть такими мускулистыми и так хорошо выглядеть в мягком утреннем свете.

— Мог бы и снять этот воротничок, — замечаю я. Он на мгновение касается его пальцами, между бровей пролегает складка.

— Мог бы, но…

— Скучаешь по церкви, — догадываюсь я.

Зеленые глаза Кинана встречаются с моими.

— Скучаю по чувству, что я полезен. Что я тот, к кому люди могут прийти за советом. Мои убеждения… — он вздыхает. — Моя вера искренна. Просто я никогда не умел следовать всем правилам.

Мне хочется спросить, какие именно правила он хотел нарушить, но это кажется слишком личным вопросом. Я пробую зайти с другой стороны:

— Что для тебя значит вера в эти дни?

— Общность. Защита. Лидерство. Мне нравится знать, что люди ждут от меня указаний, куда идти. Церковь всегда была сердцем общины, поэтому я и пошел туда. А сейчас? Понятия не имею, приносит ли то, что я делаю в лагере, хоть какое-то утешение.

Я удивленно вскидываю брови.

— Ты шутишь? Ты остался тем же человеком, и я вижу, как ты вдохновляешь людей. Ты вдохновляешь меня.

Он бросает на меня взгляд, не отрываясь от руля; его глаза сияют ярче, чем когда мы впервые встретились в Брукхейвене.

— Вот как? В таком случае, позволь мне вдохновить тебя на то, чтобы очистить берега реки от пары сотен ходячих трупов.

Кинан тянется через меня и открывает бардачок, набитый музыкальными кассетами.

— Что предпочитаешь? Выбирай, что нравится, потому что мы будем включать это на полную громкость.

Я перебираю их, удивляясь пластиковым футлярам.

— Какая древность.

— Верно? Любимые кассеты моей мамы. Это был её грузовик.

Я резко поднимаю голову при упоминании его матери. Кинан замечает это, и его улыбка гаснет. Более тихим голосом он произносит:

— Если Дексер что-то рассказывал тебе, пока вы были вдвоем… к сожалению, это правда.

— Он рассказал.

Кинан кивает, не отрывая взгляда от дороги.

— Я рад, что он открылся тебе. Нам всем не нравится об этом говорить, хотя, наверное, стоило бы. Блэйз вообще делает вид, что ничего не произошло.

В руках у меня кассета Blue Öyster Cult, и Кинан кивает, чтобы я поставила её. Я вставляю ленту в деку, и через мгновение салон наполняют резкие аккорды «(Don’t Fear) The Reaper».

Кинан опускает стекло.

— Громче. Нужно, чтобы все мертвецы в округе нас услышали.

Я прибавляю звук и опускаю свое окно, чтобы песня перекрывала рев мотора. Оскверненные позади начинают шаркать быстрее, пытаясь не отстать; еще больше их выбирается из реки и из-за деревьев. Вскоре за нами тянется пугающее количество мертвецов — самая большая орда, что я видела.

Двигатель издает скрежещущий звук, когда Кинан переключает передачу. Меня пронзает страх, что мы сейчас заглохнем, но лицо Кинана остается спокойным.

— Какую молитву нужно прочитать, чтобы мы не сломались? — кричу я сквозь гремящую музыку.

Кинан смеется.

— Как насчет: «Твою мать, хоть бы мы не заглохли»? Не переживай. Этот грузовик надежен так же, как скверный характер Блэйза.

Мы едем еще несколько минут, пока дорога не начинает уходить круто вверх. Справа есть еще одно ответвление, и Кинан указывает на него.

— Вот куда должны отправиться оскверненные — вниз, в этот тупиковый каньон. Когда я остановлю машину, мы запрыгнем в кузов: ты будешь поджигать петарды, а я — швырять их.

Таков его план? Звучит как безумие.

— Нас же в клочья разорвут, — протестую я.

— Пока ты со мной, ничто тебя не тронет.

Кинан вырубает музыку, жмет на газ, и мы взлетаем на холм, оставляя шаркающих мертвецов позади. Он паркуется так, что тупиковая часть каньона оказывается прямо под нами, и выпрыгивает наружу.

— Быстрее, за мной.

С бешено колотящимся сердцем я выбираюсь из кабины и спешу к кузову. Кинан помогает мне забраться внутрь, ныряет в ящик с петардами и протягивает мне зажигалку. Я поджигаю фитиль, и он с треском оживает, разбрасывая искры. Кинан замахивается и швыряет петарду в каньон под нами.

Мгновение спустя раздается серия оглушительных хлопков, и каньон заполняется дымом и яркими вспышками. Оскверненные, которые плелись по дороге за нами, разворачиваются и, привлеченные шумом, направляются прямиком к петардам.

Я поворачиваюсь к Кинану с восторженной улыбкой:

— Работает!

В его пальцах уже зажата следующая связка.

— Будь готова поджечь эту. Они быстро перегорают.

Меньше чем через минуту треск в каньоне начинает затихать. Я поджигаю следующую, и Кинан бросает её вниз. Мы повторяем это с дюжину раз, пока дно каньона не заполняется извивающимися телами мертвецов. Стоны и лязг зубов становятся оглушительными.

— Никогда не видела столько мертвецов в одном месте. Их тут, должно быть, сотни, — говорю я, перекрывая шум. — Что теперь?

— Теперь самая жуткая часть, но это самый быстрый способ из всех, что я нашел, чтобы избавиться от такой толпы разом. К счастью, они, кажется, не чувствуют боли. Помоги мне с этой канистрой, — говорит Кинан, и мы подтаскиваем её к краю кузова. Он отвинчивает крышку, и мы начинаем лить скипидар и керосин прямо на головы оскверненных.

Когда топливо пропитывает плотно сбитую массу тел, Кинан поднимает последнюю петарду. Я поджигаю её, и он бросает её вниз. Вспышка, хлопок — и следом раздается мощный гул: пламя мгновенно охватывает каньон.

Я наблюдаю за этим с болезненным любопытством. Здесь нет ни криков, ни воплей, которые поднялись бы, сжигай мы заживо людей. Оскверненные, похоже, даже не осознают, что горят. Они бессмысленно шарахаются из стороны в сторону, превращаясь в пылающие факелы, натыкаются друг на друга и разносят огонь еще дальше. Те, что еще только поднимаются от реки, летят на пляшущее пламя, как мотыльки на свечу.

В нос бьет едкий смрад горелой плоти, воздух наполняется дымом и пеплом. Я отхожу от края, чтобы стало легче дышать.

— Как часто тебе приходится это делать?

— Каждые две-три недели. В лагере станет потише на несколько дней, а потом они снова начнут скапливаться, и придется повторить. Когда будешь выбираться за припасами, ищи петарды и всё, что легко воспламеняется.

Я поднимаю руку и принюхиваюсь к рукаву. Моя одежда насквозь пропахла порохом и горючим. Кинан бросает взгляд на чистое голубое небо.

— День сегодня отличный. Хочешь искупаться и смыть всё это?

Любое предложение звучит лучше, чем перспектива оставаться здесь рядом с пылающими трупами. Движущихся мертвецов почти не осталось, так что мы прыгаем в грузовик и спускаемся к реке.

— Здесь так спокойно, — бормочу я, стоя на берегу и оглядываясь. Ни одного оскверненного в поле зрения. — Я и забыла, как красиво у реки.

— Одно из моих любимых мест в мире, — соглашается Кинан.

Он снимает пасторский воротничок и рубашку, и моему взору открывается его широкая спина и тронутая солнцем кожа. Пасторам не положено выглядеть настолько хорошо, но Кинан, очевидно, и этим правилам не следует. Он скидывает обувь и заходит в воду.

Затем он оборачивается и протягивает мне руку. На меня накатывает воспоминание: ровно пятнадцать месяцев назад он сделал то же самое. Я сбрасываю туфли, вкладываю свои пальцы в его ладонь, и когда я иду за ним в воду, мне кажется, будто конец света наступает заново.

Кинан не отпускает мою руку. Я больше не совсем неопытна, но это не значит, что вид обнаженного мужского тела меня не смущает. Пепел от пожара попал ему на волосы; я тянусь к нему и смахиваю серые хлопья. И только когда он смотрит на меня сверху вниз с нескрываемым напряжением в глазах, я осознаю, насколько интимным вышел этот жест.

Кинан берет мою ладонь в свою и целует её. Затем его взгляд опускается на мои губы, и сердце дважды ударяет в ребра, когда я понимаю: он хочет меня поцеловать.

Значит, мне не показалось, что эта мысль промелькнула у него в тот день, когда он крестил меня. Тогда я сама была в прострации, а позже убедила себя, что ошиблась.

Я прикрываю его губы пальцем.

— Не надо, отец Кинан. Вы будете жалеть об этом.

Он мягко, но уверенно перехватывает мое запястье и отводит руку.

— С чего бы мне жалеть о чем-то, связанном с тобой?

Мне не нужно описывать священнослужителю те долгие часы, которые он проведет на коленях, замаливая этот момент позже. Стоит ему поцеловать меня, как в секунду, когда он отстранится, его наполнят вина и стыд, и моему сердцу будет больно это видеть.

— Потому что это моё имя. Ру. Сожаление. Это мой дар.

— Ты защищаешь меня, Красавица?

Красавица. Теперь и он называет меня так.

— Я защищаю себя. Я не хочу, чтобы кто-то еще жалел о встрече со мной.

Он берет мое лицо в свои ладони.

— Я бы никогда так не поступил. Ты знаешь, что я почувствовал, когда увидел тебя посреди улицы тем утром? Чистое, ничем не разбавленное счастье.

Я чувствовала то же самое. Неверие в то, что встретила знакомое лицо после ужасающей ночи — и чистую радость от того, что это именно он.

— Единственное, о чем я жалею, — это о том, что отпустил тебя в день, когда миру пришел конец. Я должен был оставить тебя при себе. Не должен был позволять тебе уезжать в ту больницу. Тебе следовало остаться со мной.

В его глазах вспыхивает лихорадочный блеск, и он накрывает мой рот своим в жадном поцелуе. На мгновение я широко открываю глаза, прежде чем растаять в его объятиях. Если ему плевать на правила, то и мне тоже. Поцелуи Кинана более уверенные, чем у Дексера, он ни в чем себя не сдерживает. Я ласкаю его лицо, грудь, мускулистый живот. Секунду медлю, а затем провожу пальцами по ткани его брюк спереди.

Кинан прерывает поцелуй со стоном и прижимается лбом к моему лбу. Он возбужден, и я хочу его.

— Это точно против правил, — шепчу я.

— Правил больше нет. Я просто хочу тебя. Уже очень давно.

Желание вспыхивает где-то глубоко внутри, разливаясь жаром по венам. Я думала, что мне нравится Дексер, но, может быть, именно Кинан — тот самый? Вдохновляющий, харизматичный брат.

Я обхватываю его шею руками и вскидываю подбородок, глядя на него снизу вверх.

— А вы довольно горячи для пастора, знаете об этом?

Он пожирает меня голодным взглядом, будто всю жизнь ждал этих слов.

— Ты прекрасна, Ру. Прошло… много времени с тех пор, как у меня была женщина.

— Я удивлена, что это вообще когда-то было.

В его глазах мелькает озорство.

— Я не сразу осознал, что хочу стать пастором.

Я прикусываю нижнюю губу, гадая, знает ли он уже про Дексера. Блэйз вот сразу сообразил. Мне нравится Дексер, но он ясно дал понять, что мне не стоит строить иллюзий на его счет. Но можем ли мы вообще чего-то ожидать друг от друга? Мир рухнул. Мы висим на волоске, и Кинан сейчас здесь, со мной.

Кинан берет мой подбородок большим и указательным пальцами, склоняя голову так, что его губы оказываются в считанных сантиметрах от моих.

— Я так сильно хотел поцеловать тебя в тот последний день, — говорит он хриплым голосом. — Никто никогда не искушал меня так сильно. И я подумал: «Какого черта, мир всё равно гибнет». Я хотел быть сначала мужчиной, а уже потом пастором. И теперь я могу им быть.

Он снова целует меня — его язык ласкает мой, медленно, смакуя каждый миг.

— Ты моя. Ты всегда должна была быть моей.