Змий из 70х II

Глава 20

Утро выдалось серым, стылым и неприветливым. Тяжелые свинцовые тучи низко нависли над Москвой, грозя разродиться новой порцией колючего снега.

Альфонсо бесцельно брел по многолюдной Моховой улице. Темное драповое пальто сливалось с бесконечным потоком спешащих по своим делам прохожих. Врач двигался абсолютно механически, словно заведенная кукла с выжженным нутром. Бледное, исполосованное свежими шрамами лицо ничего не выражало, а фиалковые глаза смотрели сквозь толпу, не цепляясь ни за людей, ни за витрины.

Внезапно в монотонный гул утренней столицы ворвался резкий, полный искреннего шока возглас.

— Альфонсо Исаевич? Змиенко, боже правый, вы ли это⁈

Хирург даже не замедлил шаг, пропустив чужой голос мимо ушей. Прошлое его больше не касалось, оно осталось лежать в промерзшей квартире вместе с разбитой чашкой кофе.

Однако через секунду кто-то грубо, мертвой хваткой вцепился в рукав его пальто. Змий медленно, с ледяным равнодушием повернул голову.

Перед ним стоял Лев Борисович — бывший коллега по Третьей градской больнице. Суетливый, полноватый медик в нелепой кроличьей шапке-ушанке тяжело дышал, с нескрываемым ужасом разглядывая то, что осталось от блестящего столичного светила.

— Альфонсо… Господи помилуй, на кого вы похожи! — запричитал Лев, всё сильнее стискивая чужую ткань. — Мы же вас всем отделением похоронили! Исай… та страшная трагедия на даче… А вы живой! Но что с вашим лицом? Вы пьете? Скитаетесь по улицам?

— Отпустите, Лев Борисович, — сухим, надтреснутым баритоном произнес гений. Ни единая мышца не дрогнула на его каменном лице. — Вы обознались.

— Какое обознались! Я с вами за одним операционным столом три года стоял, я ваши руки из тысячи узнаю! — бывший сослуживец возмущенно запыхтел, невольно привлекая внимание спешащих мимо граждан.

Неподалеку, у газетного киоска, уже маячил постовой милиционер, с явным подозрением поглядывая на странную парочку. Аналитический разум блондина мгновенно просчитал риски. Драка на заснеженном тротуаре или проверка документов у патрульного сейчас были категорически не к месту. В кармане лежал свежий паспорт на чужое имя, и эта фальшивая личность вряд ли выдержала бы серьезный допрос в отделении.

— Пойдемте со мной немедленно! — решительно заявил полноватый врач, с неожиданной силой потянув Альфонсо за собой. — Тут два шага до наших корпусов. Я вас горячим чаем отпою, главврача на уши подниму! Мы вас в беде не бросим, слышите? Не позволю гениальному специалисту вот так на морозе сгинуть!

Змиенко не стал вырываться. Идеальный механизм просто отключил физическое сопротивление, позволив суетливому коллеге утащить себя сквозь снежную пелену в сторону знакомых медицинских зданий. Это была всего лишь досадная погрешность в математических расчетах, которую требовалось устранить максимально тихо и без лишней крови.

Тяжелые дубовые двери Третьей градской поддались с протяжным, до боли знакомым скрипом. В лицо ударил плотный, въедливый запах дешевой хлорки, кипяченых шприцев и больничной мастики.

Лев Борисович с кряхтением стянул облезлую кроличью ушанку, так и не выпустив рукав блондина из цепкой хватки. В длинных коридорах кипела привычная утренняя суета. Мимо торопливо семенили медсестры со звенящими лотками, глухо лязгали колесиками тяжелые каталки, тихо переругивались в очередях хмурые пациенты.

Врач тащил свою покорную, пугающе молчаливую добычу сквозь толпу, словно ледокол.

— Сейчас, дорогой мой, сейчас мы всё решим, — горячо бормотал суетливый спаситель, нервно отирая пот со лба. — Главврача вызовем, он мужик мировой, всё поймет. Оформим вас по высшему разряду, подлечим нервишки. Вы же наша гордость! Светило!

Альфонсо следовал за ним с грацией механической куклы. Лицо гения оставалось каменным. Ледяной рассудок методично фиксировал каждую деталь: где находятся запасные выходы, сколько дежурных санитаров в холле, как быстрее раствориться в толпе при малейшей угрозе. Бывший сослуживец казался лишь назойливой мухой, но эта муха уверенно вела его прямо к застекленному окошку регистратуры.

— Клавдия Михайловна! — гаркнул Лев на весь холл, бесцеремонно оттесняя от стойки щуплого старичка в пальто. — Клава, бросай свои бумажки!

Из-за мутного стекла на шум выглянула тучная женщина в безупречно накрахмаленном халате. Пожилая регистраторша недовольно сдвинула роговые очки на самый кончик носа.

— Чего расшумелся, Лев Борисыч? — сварливо отозвалась она, раздраженно перебирая пухлые желтые карточки. — Пожар у тебя, что ли? Люди вон в очереди ждут.

— Какой пожар! Ты только посмотри, кого я привел! — медик торжествующе, словно балаганный фокусник, вытащил Змия из-за своей спины на всеобщее обозрение. — Это же Змиенко! Альфонсо Исаевич! Живой, представляешь? А мы-то поминки справляли! Срочно поднимай его личное дело, будем восстанавливать человека в должности!

Хирург смотрел на суету по ту сторону толстого стекла абсолютно пустыми, мертвыми фиалковыми глазами. Идеальный рассудок уже безупречно просчитал дальнейший ход событий. Двадцать восьмой отдел никогда не делает ошибок и не оставляет бумажных следов.

Стылый воздух пустой отцовской квартиры казался гуще московской метели. Змий бесшумно закрыл за собой массивную входную дверь и провернул ключ на два оборота.

Инцидент в регистратуре расставил всё по своим местам. Столица больше не принадлежала ему. Двадцать восьмой отдел играл здесь краплеными картами, контролируя каждый вздох, каждую бумажку в архиве и каждый шаг по заснеженным улицам. Комитет стер личность блестящего хирурга так же легко, как мел с больничной доски. Криминальная империя Артура могла служить лишь временной ширмой, гнилым костылем, который неизбежно сломается при первом же серьезном давлении со стороны бессмертного куратора.

Чтобы выиграть в этой смертельной партии, гению требовалась абсолютно чистая доска. Надежная база на глубокой периферии, куда не дотягиваются щупальца Виктора.

Блондин прошел в темный кабинет Исая. В этой комнате всё еще витал едва уловимый запах крепкого табака и старой бумаги. Врач подошел к массивному дубовому столу, за которым покойный старик проводил долгие бессонные ночи.

Забинтованные пальцы уверенно легли на пыльную столешницу. Ал прекрасно знал привычки отца. Исай никогда не доверял государственным сейфам и банковским ячейкам.

Доктор вытащил нижний правый ящик до самого упора. На первый взгляд — пустота и толстый слой серой пыли. Хирург нащупал скрытый деревянный паз на задней стенке и с силой надавил. Раздался сухой щелчок. Двойное дно плавно отъехало в сторону, открывая небольшую тайную нишу.

Внутри лежал туго перетянутый шпагатом пухлый сверток с деньгами и старая, изрядно потертая кожаная записная книжка.

Змиенко равнодушно отодвинул купюры. Деньги криминального босса решали лишь текущие проблемы, а вот информация старика стоила куда дороже. Гений открыл пожелтевшие страницы, густо исписанные мелким, бисерным почерком. Мелькали адреса, словесные шифры, имена давно умерших людей и контакты старых контрабандистов.

Взгляд фиалковых глаз скользил по строчкам с пугающей скоростью вычислительной машины, пока не зацепился за одну-единственную запись на самом краю листа:

«Змиеградский Яков Сергеич (дядя Яша). Псков».

Троюродный брат отца. Человек старой, жесткой закалки, живущий в древнем, засыпанном снегами городе на северо-западе. Старик Исай изредка упоминал родственника в разговорах, отзываясь с глубоким, неподдельным уважением. Псков идеально подходил под новые математические расчеты. Тихая провинция, историческая глушь, где можно бесследно затеряться, обустроить новый дом.

Ал захлопнул книжку и спрятал ее во внутренний карман драпового пальто. Маршрут был проложен.

Змиенко смахнул серую пыль с тяжелого эбонитового аппарата. Забинтованные пальцы привычно закрутили диск, пробиваясь через коммутатор на межгород. Длинные гудки шли мучительно медленно, прорываясь сквозь треск старой советской линии.

— Слушаю, — раздался в трубке глухой, надтреснутый бас.

Голос звучал так, словно его обладатель курил крепкую махорку последние лет пятьдесят без единого перерыва.

— Яков Сергеевич? — ровным, ничего не выражающим баритоном спросил блондин, глядя в мутное окно на заснеженный московский двор. — Это Альфонсо. Сын Исая.

На том конце провода повисла тяжелая, вязкая тишина. Динамик лишь тихо шипел помехами. Троюродный брат отца переваривал информацию без лишних эмоций, не задавая глупых вопросов о том, почему официальный покойник звонит ему посреди зимы. Люди старой закалки понимали всё с полуслова.

— Жду. Приезжай, — коротко, словно топором отрубил дядя Яша.

Раздались частые гудки отбоя. Они отбили ритм совершенно нового, еще неизвестного этапа.

Хирург нажал на рычаг аппарата, сбрасывая линию, и тут же начал крутить диск заново. Оставался последний якорь, который требовалось обрубить без малейшего сожаления.

— Исаич? — голос Артура звучал бодро, на фоне приглушенно играл ресторанный джаз. — Как отпуск? Хату мои орлы вычистили до блеска, не волнуйся. Ни единого пятнышка.

— Я уезжаю из Москвы, Артур, — ледяным тоном произнес гений. — Навсегда.

Музыка на заднем плане мгновенно стихла. Криминальный босс явно жестом велел своим людям заткнуться.

— Погоди, дорогой. Как это уезжаешь? — в бархатном тоне авторитета прорезались жесткие, угрожающие нотки. — У нас так дела не делаются. Ты мне нужен здесь живым и работоспособным. У меня на тебя серьезные планы, обязательства перед нужными людьми…

— Я ничего тебе не должен, — голос доктора мог бы заморозить саму телефонную линию. — Моя работа сполна оплатила все прошлые счета. Ищи нового мясника.

Бандит тяжело, с присвистом засопел в трубку. Артур привык ломать людей через колено, но звериный инстинкт подсказывал: давить на этого собеседника сейчас смертельно опасно. Вчерашнего надломленного интеллигента больше не существовало. В трубку дышала пустая, абсолютно безжалостная пустота, которой нечего терять.

— Бывай, Змий, — мрачно процедил криминальный король столицы и первым прервал связь.

Ал аккуратно положил трубку на рычаг.

Ледяной рассудок работал безупречно ясно. Месть Виктору потеряла всякий смысл. Гоняться за бессмертным куратором, строить планы возмездия, пытаться выжечь Комитет — всё это означало продолжать играть по их правилам. Быть привязанным к палачам своей семьи.

А столичный врач хотел лишь одного: раствориться. Исчезнуть с радаров, стереть свое имя с лица земли и выстроить собственную жизнь с абсолютного, стерильного нуля. Без оглядки на чудовищ из двадцать восьмого отдела, без попыток кому-то что-то доказать. Прошлое сгорело, оставив лишь пепел, и ковыряться в нем было бессмысленно.

Мужчина поднял воротник темного драпового пальто и шагнул к выходу.

Ленинградский вокзал встретил беглеца густой суетой, запахом жженого угля и клубами пара. Толпа с тяжелыми тюками и чемоданами бесконечно бурлила под высокими каменными сводами, прячась от колючей метели.

Ал уверенно разрезал этот людской поток, двигаясь к кассам. Забинтованные пальцы протянули в тускло освещенное окошко новенький паспорт на чужое имя и стопку купюр из отцовского тайника.

— Один. До Пскова. Ближайший, — сухо, без малейших интонаций бросил доктор.

Усталая кассирша лишь вскользь мазнула равнодушным взглядом по бледному, исполосованному шрамами лицу. Женщина привычно шлепнула печатью и выкинула в лоток заветный картонный прямоугольник вместе со сдачей. Бюрократическая машина проглотила фальшивку не поперхнувшись.

Спустя полчаса Змиенко уже стоял на промерзшем, обдуваемом всеми ветрами перроне.

Высокая, мрачная фигура в темном драповом пальто с поднятым воротником. В руке — лишь один потертый саквояж с самым необходимым. Вокруг суетились пассажиры, обнимались родственники, плакали провожающие, а хирург оставался абсолютно чужим в этой кипящей жизни. Идеально настроенный, бездушный механизм, хладнокровно ожидающий своей передислокации.

Проводница в толстом тулупе проверила билет и молча пропустила странного пассажира в нутро теплого вагона.

Тяжелый состав глухо лязгнул сцепками. Поезд дернулся, натужно скрипнул железными колесами и медленно покатился прочь от перрона, постепенно набирая ход.

Блондин сидел в полумраке пустого купе, неотрывно глядя в заледенелое окно. За двойным стеклом стремительно проносились и таяли во тьме огни ночной столицы. Огромный, жестокий город, сломавший ему хребет и выпотрошивший душу, оставался позади.

Врач не чувствовал ни сожаления, ни тоски.

Москва забирала с собой всё. Холодные операционные Третьей градской, сырые подвалы бессмертного куратора, кровавые деньги Артура и свежую могилу старика Исая. Там же, под плотным снежным саваном, навсегда оставалась память о его погибшем золотце.

Стучащие колеса гипнотически, мерно отбивали ритм новой жизни. Прошлое было мертво, а жажда мести окончательно вымерзла. Впереди ждал тихий, засыпанный снегами Псков. Суровый дядя Яша. И абсолютно чистый, стерильный лист, на котором гений собирался выстроить свою новую, скрытую от всех империю.

ПСКОВ

Раннее утро встретило поезд густым, пробирающим до костей туманом. Тяжелый состав с протяжным лязгом замер у перрона псковского вокзала.

Ал сошел на заснеженный бетон, жадно вдыхая ледяной воздух. Здесь пахло совершенно иначе — влажным деревом, печным дымом и глубокой, древней тишиной. Никакой столичной суеты. Никаких незримых теней Комитета за спиной.

Доктор плотнее запахнул пальто, подхватил потертый саквояж и уверенно зашагал к стоянке стареньких такси.

Нужный адрес обнаружился на самой окраине города. Добротный, почерневший от времени бревенчатый дом стоял за высоким глухим забором. В маленьких окнах тускло горел желтый свет.

Хирург толкнул тяжелую калитку. Снег громко скрипел под ботинками, пока гений шел по расчищенной дорожке к массивному крыльцу. Забинтованные пальцы трижды ударили в толстую дубовую дверь.

Ждать пришлось недолго. Заскрежетал тяжелый металлический засов, и на пороге выросла внушительная фигура.

Яков Сергеевич оказался высоким, удивительно широкоплечим для своих лет стариком с густой седой бородой. На нем была простая фланелевая рубаха и плотные ватные штаны. От хозяина дома густо разило крепкой махоркой и сухой древесной стружкой.

Цепкие, по-волчьи желтые глаза мгновенно вонзились в незваного гостя. Старик медленно, оценивающе оглядел дорогой столичный крой пальто, изуродованное шрамами бледное лицо и абсолютно пустой, мертвый взгляд фиалковых глаз.

— Змиенко, значит, — надтреснутым басом нарушил тишину родственник, даже не думая отступать в тепло сеней. — Исая порода.

— Альфонсо, — ровным, безжизненным баритоном подтвердил блондин.

Дядя Яша презрительно хмыкнул. Старик не стал задавать вопросов о гибели брата, не стал охать и причитать при виде страшных рубцов на лице племянника. Вместо этого хозяин молча развернулся, тяжело ступая по половицам, ушел куда-то вглубь двора и вернулся с тяжелым, остро наточенным колуном.

Металл с глухим стуком упал прямо к ногам столичного светила.

— Если приехал подыхать от тоски — кладбище в трех верстах на восток, — жестко, словно топором отрубил Яков. — Если прятаться от кого надумал — подпол у меня сырой, быстро сгниешь. А если жить собираешься — вон гора чурок. До вечера чтобы всё в дровяник уложил. Дармоедов не терплю.

Врач молча смотрел на дядю. Внутри не дрогнула ни одна струна уязвленной гордости. Механизму просто поставили новую физическую задачу.

Ал неспешно поставил саквояж на заснеженное крыльцо. Скинул драповое пальто прямо на перила, оставшись в одной тонкой рубашке на трескучем морозе. Забинтованные руки уверенно перехватили гладкую деревянную рукоять.

Змий подошел к огромной куче нерубленых бревен, установил первое полено на колоду и коротким, математически выверенным ударом развалил его надвое. Никаких эмоций или показной злости. Только холодный расчет и идеальная физика движения.

Старик с минуту внимательно понаблюдал за этой пугающей, нечеловеческой ритмичностью, после чего скупо кивнул собственным мыслям и скрылся в доме, плотно захлопнув дверь.

Последнее сосновое полено с сухим треском разлетелось надвое.

Ал методично, с пугающей геометрической точностью уложил свежие дрова в высокую, ровную поленницу. Дыхание хирурга оставалось абсолютно спокойным, пульс бился размеренно. Модифицированное тело даже не вспотело от многочасовой тяжелой работы на трескучем морозе.

Доктор накинул на плечи промерзшее драповое пальто и толкнул тяжелую дверь дома.

Внутри густо пахло печеным хлебом, сухими травами и крепким табаком. В центре массивного деревянного стола тихо гудел пузатый тульский самовар. Яков Сергеевич сидел на лавке, неспешно протирая чистой ветошью старое охотничье ружье. Старик поднял на вошедшего цепкий, проницательный взгляд желтых глаз.

— Быстро управился, — одобрительно гуднул дядя Яша, откладывая оружие. — Садись. Чай пей. С мороза самое то, чтобы кровь разогнать.

Блондин молча опустился на крепкий табурет. Забинтованные пальцы обхватили горячую глиняную кружку. Врач сделал глоток обжигающего, терпкого напитка, глядя в пляшущее пламя керосиновой лампы.

— Рассказывай, — велел хозяин дома, прикуривая самокрутку. — Исай в могиле. Ты весь перештопанный, бледный как смерть, с чужим паспортом в кармане. От кого бегаем?

— Меня больше нет, — ровным, безжизненным баритоном отозвался Змий. — Приказ министерства. Личное дело изъято спецотделом. Для всей официальной медицины столичный сосудистый хирург Альфонсо Исаевич Змиенко мертв и стерт из архивов.

Гений коротко, без лишних эмоций и лирических отступлений выложил старику факты. Про Комитет. Про неуязвимого куратора. Про то, как система безжалостно пережевала его семью и выплюнула остатки на мороз.

Дядя Яша слушал молча. Лицо старого таежника напоминало высеченную из гранита маску, лишь густые седые брови всё сильнее сдвигались к переносице. Выслушав сухой доклад племянника, родственник тяжело поднялся, подошел к старинному буфету и достал оттуда початую бутылку мутной настойки.

— Крысы столичные, — презрительно сплюнул Яков, щедро плеснув жидкость в две стопки. — Думают, раз бумажку порвали, так и человека извели. Гордыня это, Алик. Глупая, слепая гордыня.

Старик залпом выпил, громко крякнул и занюхал рукавом фланелевой рубахи.

— В подполье я тебя не пущу, — жестко отрезал таежник, нависая над столом. — Не для того мой брат ночами не спал, чтобы ты сейчас по сырым подвалам бандитам пули ковырял да от собственной тени шарахался. Фамилия Змиенко не для того ковалась.

Фиалковые глаза холодно блеснули в полумраке.

— Альтернативы нет. Мои документы — дешевая фальшивка.

— В Москве — может быть, — усмехнулся в густую бороду дядя Яша. — А здесь мой лес. И мои правила. Думаешь, я всю жизнь только пчел разводил да соболей бил? У половины псковского исполкома, включая главврача областной больницы, рыльце в таком пушку, что без моей помощи они бы давно лес валили. Должников у меня, племяш, на три жизни вперед припасено.

Старик тяжело оперся мозолистыми руками о столешницу, глядя прямо в кристально пустые глаза столичного светила.

— Завтра поедем в город. В ЗАГСе и паспортном столе сидят нужные люди. Мы вытащим твое имя из пепла. Сделаем новую, железобетонную историю. Будешь ты снова Альфонсо Исаевичем. И пойдешь работать туда, где тебе самое место — в операционную. Хирурги с твоим талантом на дороге не валяются. Хочешь спрятаться от Комитета — прячься на самом видном месте, под бестеневой лампой.

Идеальный механизм внутри блондина мгновенно просчитал эту безумную, на первый взгляд, перемену. Легализация давала доступ к современным лабораториям, медикаментам и чистому оборудованию. То, что нужно для создания оружия против бессмертного куратора.

Доктор медленно кивнул. Операция по возвращению из мертвых началась.

Старая, пропахшая бензином и крепкой махоркой «Волга» дяди Яши тяжело месила рыхлый псковский снег. Город встретил визитеров низким серым небом и суетой узких улочек.

Машина грузно припарковалась у обшарпанного здания городского паспортного стола.

— Молчи и стой в тени, — глухо бросил старик, глуша мотор. — Я сам всё решу. Разговоры с чинушами — не твоего ума дело.

Альфонсо равнодушно кивнул. Ледяному рассудку было абсолютно плевать на бюрократические тонкости.

Кабинет начальника встретил посетителей духотой и треском пишущей машинки. Полноватый майор милиции в помятом кителе недовольно оторвался от бумаг, но, узнав таежника, мгновенно побледнел. Суетливая спесь слетела с чиновника в ту же секунду.

— Яков Сергеевич… Какими судьбами? — заискивающе улыбнулся начальник, нервно поправляя галстук.

Дядя Яша по-хозяйски опустился на скрипучий стул для посетителей. Родственник тяжело положил огромные, мозолистые кулаки на сукно казенного стола.

— Племянник мой родной приехал. Альфонсо Исаевич Змиенко, — бас таежника рокотал, не терпя возражений. — Погорельцы они. В доме ни кола, ни двора не осталось, документы все в пепел. Нужно восстановить. Прямо сейчас.

Майор перевел затравленный взгляд на высокую фигуру в темном драповом пальто. Бледное лицо столичного гостя не выражало абсолютно ничего. Фиалковые глаза смотрели сквозь милиционера с пугающей пустотой.

— Но Яков Сергеевич, помилуйте… Нужны запросы по месту жительства, проверки, — слабо пискнул чиновник, вытирая блестящий лоб платком. — По инструкции положено…

— По инструкции, Петя, положено за незаконную вырубку государственного леса на три года садиться, — обманчиво мягко перебил его старик. — И за охоту на лося в заповеднике без путевки. Напомнить, кто тебя прошлой осенью из капкана вытаскивал, пока егеря не нагрянули?

В кабинете повисла звенящая тишина. Майор судорожно сглотнул.

Спустя двадцать минут Змий вышел на морозное крыльцо. В нагрудном кармане лежал абсолютно легальный, пахнущий свежей типографской краской советский паспорт. Имя было возвращено. Бюрократическая машина дала сбой под тяжестью банального человеческого страха и старых долгов.

— Теперь в больницу, — удовлетворенно крякнул таежник, заводя промерзшую машину. — Там разговор будет сложнее.

Областная клиническая больница разительно отличалась от знакомых коридоров. Здесь всё было проще, беднее, но пропитано тем же самым въедливым запахом дезинфекции и чужой боли.

Кабинет главврача, тучного и уставшего Николая Ивановича, был завален стопками пыльных медицинских карт. Руководитель медучреждения долго, тяжело изучал нового кандидата поверх съехавших на нос очков.

— Значит, сосудистая хирургия, — недоверчиво протянул главврач, вертя в руках новенький документ блондина. — Москва. А к нам чего принесло, Альфонсо Исаевич? Извините за прямоту, но вы словно из-под поезда вылезли. Лицо вон какое…

Врач смотрел на начальника не моргая. Никакого волнения или желания понравиться.

— Семейные обстоятельства, — ровным баритоном отрезал гений. — Мои шрамы не мешают мне держать скальпель.

Николай Иванович хмыкнул, откинувшись в скрипучем кресле.

— Слова — это пыль. У нас тут, конечно, не столица, но мясников я в операционную не пускаю. Допустим, поступает пациент. Острая ишемия нижней конечности, тромбоз бедренной артерии. Время от начала болевого синдрома — шесть часов. Ваши действия, коллега?

Вопрос был с подвохом, рассчитанным на проверку теоретической базы. Но доктор даже не взял паузу на раздумья.

— Экстренная тромбэмболэктомия катетером Фогарти, — ледяным, лишенным интонаций голосом выдал хирург. — При невозможности или флотирующем тромбе — бедренно-подколенное шунтирование реверсированной аутовеной. Параллельно введение гепарина. Время критическое, через два часа начнутся необратимые некротические изменения тканей.

Главврач подался вперед. Сонная снисходительность мгновенно исчезла с его уставшего лица.

Змиенко продолжил сыпать сложнейшими терминами, дозировками и описанием хода операции с пугающей, машинной точностью. Блондин не просто отвечал на вопрос, он хладнокровно препарировал его, демонстрируя абсолютный, недосягаемый для провинции уровень мастерства.

Спустя десять минут Николай Иванович молча поднял руки, признавая безоговорочное поражение.

— Достаточно, — тяжело выдохнул руководитель, утирая пот. — Беру. Завтра в восемь ноль-ноль жду на утренней планерке. Дам вам самую тяжелую смену. Посмотрим, каков ваш катетер на практике.

Альфонсо коротко кивнул и поднялся.

Утренняя планерка в Псковской областной больнице напоминала сонное царство, густо пропахшее дешевым растворимым кофе и хлоркой. Ровно до того момента, пока дверь ординаторской не скрипнула.

Ал переступил порог, на ходу застегивая пуговицы белоснежного, безупречно выглаженного халата. Бледность и свежие шрамы ничуть не портили столичного гостя. Напротив, в сочетании с небрежно растрепанными светлыми волосами они придавали ему хищный, опасно-притягательный шарм уставшего пирата.

Фиалковые глаза с легкой, ироничной насмешкой пробежались по замершим медикам. Женская половина коллектива мгновенно подобралась. Медсестры и молодые врачи инстинктивно поправили прически, поедая взглядом нового, чертовски привлекательного коллегу.

— Доброе утро, дамы и господа, — глубокий, бархатный баритон хирурга заставил молоденькую анестезиолога у окна густо покраснеть.

Змиенко обаятельно, пусть и чуть криво из-за рубца, улыбнулся, присаживаясь на край свободного стола.

— Надеюсь, я не пропустил раздачу казенного спирта и талонов на молоко? А то с поезда зверски хочется выпить… или хотя бы спасти чью-нибудь жизнь.

Главврач Николай Иванович тяжело вздохнул, потирая переносицу.

— Знакомьтесь, коллеги. Альфонсо Исаевич. Наш новый сосудистый хирург из Москвы. И, судя по всему, местный шутник.

Закончить представление начальник не успел. По коридору гулко загрохотали колеса каталки, и в открытую дверь влетела запыхавшаяся дежурная.

— Николай Иваныч! По скорой, лесопилка! Мужику циркуляркой бедро распороло, бедренная артерия в хлам, кровища хлещет, турникет не держит! Давление падает!

Сонную одурь ординаторской как ветром сдуло. Врачи повскакивали с мест, засуетились.

— В первую операционную его! — рявкнул главврач. — Альфонсо Исаевич, ваш выход. Посмотрим, как вы шутите за столом.

Блондин легко спрыгнул со стола. В глазах гения мелькнул давно забытый, азартный огонек. Усталость последних дней временно отступила перед лицом настоящей работы.

— Покажите мне этого неудачника, — хмыкнул Змий, на ходу закатывая рукава халата.

Спустя пять минут столичный красавчик уже стоял под слепящим светом бестеневой лампы. Вокруг суетились ассистенты. На столе лежал бледный как полотно рабочий. Пила буквально разворотила ногу, превратив мышцы и сосуды в кровавое месиво. Местный хирург-ассистент испуганно топтался рядом, не зная, с какой стороны подступиться к этому кошмару.

Ал привычным движением натянул стерильные перчатки.

— Скальпель, — спокойно скомандовал доктор.

Хорошенькая операционная сестра дрожащей рукой подала инструмент, случайно коснувшись его пальцев. Мужчина лукаво подмигнул ей поверх марлевой маски.

— Не дрожи, красавица. Мои руки трясутся только тогда, когда мне отказывают такие красивые девушки. Зажим!

Инструменты замелькали в руках Змиенко с нечеловеческой скоростью. Трикстер и бабник исчез, уступив место виртуозу. Хирург нырнул в кровавую кашу, безошибочно находя разорванные концы артерии. Никакой суеты. Каждое движение было изящным, выверенным, словно танец.

— Отсос сюда. Бодрее, коллега, он нам еще живым нужен, — подгонял Ал ассистента, умудряясь при этом травить байки. — Был у меня в Третьей градской похожий случай. Только там муж от жены в окно прыгал и на забор напоролся. Захват! Шьем. Нить!

Вся бригада завороженно наблюдала, как изорванные, пульсирующие ткани под пальцами столичного гостя послушно стягиваются в аккуратный, идеальный анастомоз. Кровотечение остановилось. Мониторы пискнули, фиксируя стабилизацию давления.

Спустя час виртуозной работы доктор отбросил иглодержатель в металлический лоток.

— Жить будет. И даже на танцы сходит, — резюмировал гений, стягивая окровавленные перчатки. Он устало, но довольно потянулся, разминая затекшую спину.

Блондин стянул маску, ослепительно улыбнувшись раскрасневшейся медсестре.

— Ну что, золот… — он на секунду осекся, проглотив привычное слово, и тут же исправился с фирменной хитрой ухмылкой. — Ну что, ласточка. Как насчет показать приезжему хорошему человеку, где в этом прекрасном городе наливают приличный коньяк после тяжелой смены?

Самосад драл горло привычной, жесткой горечью. Яков Сергеевич сидел на крыльце, кутаясь в старый овчинный тулуп, и пускал густой сизый дым в морозную псковскую ночь. Звезды над головой висели крупные, колючие. Настоящие.

В избе за спиной старика было тихо. Только половицы изредка жалобно поскрипывали под мерными, тяжелыми шагами.

Племянник снова не спал.

Таежник тяжело вздохнул, разминая в заскорузлых пальцах очередную порцию крепчайшего табака. Исай всегда был слишком умным. Тянулся к столичному свету, верил, что с государственной машиной можно играть на равных. А Яков остался в лесу. Лес учит простому: если вырвался из капкана — беги и не оглядывайся.

Когда Альфонсо только появился на этом крыльце, старый охотник грешным делом подумал всякое. Решил, что мальчишка прибежал зализывать раны, чтобы потом, накопив злобы, вернуться в Москву и вцепиться в глотку тем упырям из Комитета. Яков ждал, что столичный гость начнет строить планы мести, искать оружие, плести новые интриги.

Но старик ошибся. И, видит бог, никогда еще так не радовался своей ошибке.

Дядя Яша затянулся, выпуская дым изо рта. Теперь весь Псков гудел о новом светиле. Бабы в областной больнице шеи сворачивают, когда хирург по коридору идет. Медсестры млеют от его лукавых улыбок и колких шуточек. Главврач молится на эти забинтованные золотые руки. Красавчик, балагур, трикстер, способный обаять кого угодно и играючи вытащить безнадежного больного с того света.

Днем этот изломанный москвич носил свою живую, искрящуюся маску с пугающим изяществом. Флиртовал, пил коньяк, травил байки.

А ночью маска сползала.

Ночью, когда дом погружался во тьму, таежник слышал, как блестящий врач мечется на жесткой кровати. Как задыхается во сне, словно его заживо жгут. И тогда сквозь стиснутые зубы вырывалось одно-единственное слово. Тихое, надломленное, полное такой невыносимой, рвущей душу тоски, что у Якова мороз драл по коже.

«Золотце…»

Девочку свою племянник любил больше жизни. И то, что не уберег, грызло его страшнее любой комитетской ищейки.

Змиенко приехал сюда не мстить. Змий сжег все мосты до единого. Выжег прошлое каленым железом. Оставил в московских снегах свои амбиции, свои страхи и свою войну с неуязвимым Виктором. Блондин обрубил концы, чтобы начать с абсолютно стерильного, чистого нуля.

Врач просто хотел жить. Строить себя заново по кирпичику, пряча кровоточащие раны за циничными шутками и чужими спасенными жизнями. Раз уж не смог спасти своих — будет штопать чужих. Без оглядки назад. Без мыслей о вендетте.

Старик сплюнул на утоптанный снег и растер окурок тяжелым сапогом.

Это был выбор сильного человека. Выбор выжившего. И раз уж племянник решил пустить корни в эту мерзлую псковскую землю, забыв столичный кошмар, дядя Яша станет для него глухой стеной. Ни одна тень из прошлого сюда не просочится.

Яков Сергеевич тяжело поднялся, окинув взглядом спящий город, толкнул скрипучую дверь и шагнул в тепло избы. Половицы продолжали мерно скрипеть — Альфонсо всё еще вышагивал свой ночной маршрут, упрямо прокладывая дорогу в новую жизнь.

Николай Иванович с тяжелым вздохом отложил перьевую ручку. Главврач снял роговые очки и потер уставшие, покрасневшие глаза.

На столе громоздилась стопка историй болезней. И впервые за десять лет его руководства в графе «исход» так часто и уверенно значилось «выписан с улучшением».

Пожилой медик кряхтя поднялся и подошел к пыльному окну. Во дворе областной больницы искрился мартовский снег. А в самих отделениях теперь творилось черт-те что.

С появлением этого московского франта женская половина коллектива словно посходила с ума. Медсестры начали тайком таскать на дежурства дефицитную помаду. Санитарки крахмалили халаты так, что те хрустели на весь этаж. Даже суровая старшая сестра, непробиваемая Валентина Петровна, и та начала поправлять прическу при его появлении.

А виновник переполоха только ухмылялся своими изуродованными шрамами губами.

Змиенко оказался не просто талантливым хирургом. Блондин был настоящим стихийным бедствием. Обаятельным, язвительным и пугающе гениальным.

Николай Иванович живо вспомнил вчерашнюю утреннюю планерку. Этот трикстер умудрился довести до красного каления неповоротливого завхоза, выбить дефицитные антибиотики одним лишь изящным хамством и попутно пригласить на свидание сразу двух практиканток.

«Девочки, не ссорьтесь, — бархатным баритоном мурлыкал тогда Ал, небрежно накидывая стерильный халат. — Моего разбитого сердца и безграничной любви к хорошему коньяку хватит на всех. А вот талант достанется только пациенту из третьей палаты».

И ведь доставался.

За операционным столом столичный гость преображался. Балагур и бабник исчезал по щелчку невидимого тумблера. Оставалась машина. Холодная, расчетливая, вытаскивающая безнадежных с того света с пугающей геометрической точностью. Пальцы гения порхали над вскрытыми артериями так, словно он играл на рояле, а не зашивал разорванную человеческую плоть.

Но старого главврача было не провести дешевыми театральными фокусами.

Николай Иванович прожил долгую жизнь. И он умел смотреть людям в глаза. У этого красавчика с замашками голливудского актера взгляд был абсолютно мертвым. Как два куска фиалкового льда.

Когда москвич думал, что за ним не наблюдают, лихая ухмылка мгновенно сползала с его бледного лица. Плечи тяжело опускались. В эти редкие секунды в пустой курилке или глухой ночью над картами пациентов доктор выглядел так, словно на его спине покоился весь вес земного шара. Словно его изжевали, выплюнули и заставили ходить по земле против воли.

Начальник больницы покачал головой и вернулся к своему столу.

Ему было глубоко плевать, от кого именно сбежал этот изломанный человек. Плевать, чью кровь он пытается смыть с рук по ночам и почему вздрагивает от резкого хлопка двери. Пока этот мертвец в маске живого, искрящегося трикстера продолжает творить чудеса в его операционных, Николай Иванович будет прикрывать его спину перед любой проверкой.

Потому что такие врачи рождаются раз в столетие. И если для того, чтобы спасать псковских работяг, этому демону со скальпелем нужно пить коньяк и разбивать сердца местных медсестер — пусть так оно и будет.

Классическая музыка мягко, едва уловимо заполняла просторный кабинет на верхнем этаже неприметного здания в центре Москвы. Из антикварного граммофона лилась тягучая, безупречная соната Баха.

Виктор стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. Пронзительные, льдисто-голубые глаза бессмертного куратора двадцать восьмого отдела равнодушно наблюдали за тем, как внизу, в желтом свете фонарей, копошатся крошечные, суетливые точки человеческих жизней. Сквозь толстое пуленепробиваемое стекло не проникал ни вой метели, ни шум ночной столицы.

На столе красного дерева идеальной стопкой лежали рапорты наружного наблюдения.

Глава отдела плавно повернулся и подошел к бару. Хрустальная пробка графина издала тихий мелодичный звон. На дно тяжелого бокала плеснул коллекционный односолодовый виски. Напиток, выдержанный в дубовых бочках дольше, чем длится жизнь среднестатистического оперативника.

Крид сделал крошечный глоток, катая янтарную жидкость на языке. Второй акт этой затянувшейся пьесы завершился безукоризненно. Математически точно, без единой лишней переменной.

Древний монстр опустился в глубокое кожаное кресло, вытягивая ноги. Испорченное пулями кашемировое пальто уже покоилось в мусорном контейнере, а разорванная плоть на груди срослась, оставив после себя лишь легкий зуд обновленных тканей.

Виктор прикрыл глаза, анализируя проделанную работу.

Создание идеального инструмента всегда требовало радикальных мер. Гениальный хирург, этот хмурый блондин с редкими фиалковыми глазами, способный перевернуть мировую науку и подарить Комитету ключи от вечности, был слишком привязан к своему смертному миру. Змиенко оброс ненужными связями и мягкотелой моралью, словно днище корабля — ракушками.

Чтобы выковать из мягкого золота разящий клинок, требовалось пламя. И куратор обеспечил самую высокую температуру.

Сначала пришлось выбить из-под ног Ала фундамент. Исай. Блестящий дипломат старой школы, привыкший сглаживать углы и веривший, что с любой системой можно договориться. Он отравлял разум сына гуманизмом, пытаясь спрятать бриллиант за ширмой обывательской жизни. Устранение отца стало первым, аккуратным надрезом скальпеля на душе столичного врача.

Затем наступила очередь Вики. Глупая, амбициозная овца блестяще сыграла свою роль. Предательница изнутри подтачивала паранойю гения, заставляя его сомневаться в собственной тени. Ее смерть стала отличным катализатором. Выстрел в спальне конспиративной квартиры перечеркнул клятву Гиппократа, превратив лекаря в убийцу. Идеальная метаморфоза.

Но самым сложным, самым ювелирным этапом стала операция на остатках его привязанностей.

На губах бессмертного заиграла легкая, меланхоличная полуулыбка.

Крид прекрасно знал главную уязвимость фиалкоглазого гения. Лера. Утонченная, порхающая балерина, которую Змий так отчаянно любил и ласково называл своим золотцем. Та самая хрупкая девочка, что однажды просто упорхнула во время гастролей и сбежала в Париже, выбрав огни чужого города вместо его любви.

Она нанесла первый, самый глубокий удар. Оставила в груди столичного светила зияющую, кровоточащую дыру, которую тот так и не смог зашить.

А затем случилась авария на ночной трассе. Искореженный металл навсегда забрал Мэй. Она была для доктора просто отличным другом. Верной, понимающей подругой, теплой отдушиной в его мрачном мире. Однако ее смерть, наложившись на старую парижскую рану и гибель отца-дипломата, стала последней каплей.

Хирург не успел ее спасти. И это осознание собственного бессилия сломало ему хребет надежнее, чем любой пресс Комитета.

Виктор открыл свои холодные голубые глаза и посмотрел на бокал.

Свинец, выпущенный Змиенко на той тесной кухне, стал финальным аккордом. Блондин выстрелил не от ярости. Он выстрелил от абсолютного, кристального бессилия и ледяного расчета. Понял правила игры, но оказался не готов играть до конца. Предпочел сбежать. Стереть свое имя, запрыгнуть в ночной поезд и забиться в глубокую псковскую нору.

Наивный, изломанный мальчик.

Куратор поставил недопитый виски на стол. Разве можно сбежать от того, кто контролирует саму матрицу этого мира? Псковская ссылка была не побегом. Это был инкубатор. Место, где кровоточащие раны покроются толстым слоем непробиваемой рубцовой ткани. Там, в тишине областных операционных, врач будет прятать свою пустоту за циничными улыбками, пока окончательно не превратится в монстра. В равного.

Глава отдела плавно поднялся с кресла. Пришло время навестить архив.

Мужчина подошел к неприметной дубовой панели в стене кабинета. Короткое нажатие на скрытый сенсор — и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая доступ в кабину персонального лифта.

Створки сомкнулись, отрезая звуки сонаты Баха. Кабина рухнула вниз, в самые недра секретного комплекса. Туда, куда не было доступа ни одному живому человеку.

Спуск длился долго. Давило на уши. Наконец лифт мягко затормозил, и двери разъехались, выпуская бессмертного в длинный, залитый мертвенно-синим светом коридор.

Здесь пахло озоном, жидким азотом и стерильным металлом. Воздух был морозным, обжигающим легкие. Виктор неспешно шел мимо массивных гермодверей, за которыми скрывались самые темные секреты государственной машины.

В самом конце коридора располагалась его личная лаборатория. Святая святых.

Хозяин переступил порог. Огромный зал гудел от работающих систем охлаждения. В центре помещения, в переплетении толстых гофрированных труб и мерцающих датчиков, возвышалась вертикальная криокапсула из толстого бронестекла. Внутри нее клубился плотный белый туман фреона.

Древний бог подошел вплотную к стеклу. Автоматика, повинуясь датчикам движения, включила внутреннюю подсветку. Туман медленно рассеялся.

В капсуле, закованный в панцирь из абсолютного, прозрачного льда, стоял Исай Змиенко.

Бывший дипломат не был мертв. На мониторах жизнеобеспечения редко, раз в несколько минут, пробегала одинокая зеленая кривая, фиксируя микроскопические удары сердца. Системы двадцать восьмого отдела вырвали его из лап смерти в тот самый день на даче, заменив тело в могиле на качественный биоматериал.

Крид заложил руки за спину, разглядывая умиротворенное, застывшее лицо пленника.

— Здравствуй, Исай, — бархатный баритон эхом отразился от металлических стен лаборатории. — Давно не виделись.

Бессмертный слегка склонил голову набок, словно ожидая ответа от ледяной статуи.

— Твой сын покинул столицу. Сегодня утром он приступил к работе в Псковской областной больнице, — неспешно, с садистской расстановкой произнес куратор. — Ты бы им гордился. Но… Мы с ним еще сыграем. Он провел блестящую операцию. Руки не дрогнули ни на миллиметр.

Хозяин лаборатории провел кончиками пальцев по ледяному стеклу.

— Ты, как истинный дипломат, верил в силу слова. Верил, что можно договориться с кем угодно, даже с вечностью. Ты столько лет пытался спрятать его от меня. Прятал его талант за ширмой обывательской суеты. Но ты забыл главный закон природы, мой старый друг: алмазы рождаются только под чудовищным давлением.

В голубых глазах монстра мелькнуло подобие темного восторга.

— Я лишь завершил то, что начала та девчонка в Париже. Помнишь балерину Леру? Его драгоценное золотце, променявшее вашу семью на пуанты. Она надломила его, оставив змея одного после предательства. Ну а я просто ударил по тем местам, где кость уже треснула. Я отнял у него тебя. Позволил обагрить руки кровью предательницы. И забрал Мэй — его верного друга, последнюю ниточку к человечности.

Виктор сделал паузу.

— Ты бы видел его глаза в ту ночь. Глубокий, мертвый фиалковый лед. В них умер человек и родилось нечто бесконечно прекрасное. Совершенное. Ал выпустил в мою грудь весь магазин, с абсолютной безжалостностью.

Бессмертный отвернулся от капсулы, медленно прохаживаясь вдоль мерцающих приборных панелей.

— Вы, люди, такие хрупкие. Вы тратите свою короткую жизнь на привязанности, которые неизбежно обратятся в прах. Я же дарую твоему сыну вечность. Сейчас он зализывает раны в провинции, искренне веря, что начал жизнь с чистого листа. Улыбается медсестрам. Пьет коньяк. Считает себя свободным от моего влияния.

Куратор тихо, глухо рассмеялся. Звук был лишен малейшего тепла.

— Но мы-то с тобой знаем правду. Хирург не может не резать. Рано или поздно пустота внутри потребует заполнения. И когда этот день настанет, Змий сам придет ко мне. Не из мести. А потому, что только я смогу дать ему материал, достойный его гения.

Крид вновь подошел к стеклу. Зеленая кривая на мониторе слабо мигнула.

— Спи, Исай, — прошептал Виктор, и в его тоне проскользнула пугающая, извращенная нежность. — Тебе предстоит спать еще очень долго. Я разбужу тебя только тогда, когда шедевр будет завершен. И твой сын лично вскроет эту капсулу, чтобы принести мне клятву верности на твоих глазах.

Глава отдела развернулся на каблуках и уверенно зашагал к выходу. Тяжелые гермодвери с глухим шипением сомкнулись за его спиной, оставляя замороженного дипломата в синем мраке вечной мерзлоты.