Змий из 70х II

Глава 16

Перламутровая сыворотка текла по венам тяжелым, ледяным свинцом.

Ал сидел на краю жесткой кушетки в стерильном боксе. Мир вокруг окончательно утратил краски. Звуки лишились полутонов. Реальность сузилась до сухой, математически выверенной сетки координат.

За толстым бронестеклом суетились техники в белых халатах. Люди снимали показания с датчиков, прикрепленных к вискам и груди доктора. Механические голоса диктовали цифры пульса, давления, мозговой активности.

Змиенко слышал всё, но слова больше не вызывали отклика. Ни гнева. Ни липкого страха. Ни отчаяния. Идеальный витраж, заботливо собранный руками ледяного куратора, держался намертво. Спаянный химией и гипнозом, разум гения функционировал с пугающей, нечеловеческой эффективностью.

— Объект абсолютно стабилен, — скрипуче доложил главный инженер, подобострастно глядя на человека в сером костюме. — Нейронные связи перестроены. Эмоциональные центры подавлены на девяносто восемь процентов. Идеальный чистый лист.

Виктор стоял у стекла. Бессмертный блондин лишь едва заметно кивнул. В золотистых авиаторах отразился мертвенный свет люминесцентных ламп. Начальник отдела добился своего. Блестящий столичный хирург превратился в покорный инструмент. В безвольный скальпель.

Лаборанты торопливо отсоединили провода. Кто-то из охраны бросил на кушетку чистую одежду — темно-серую униформу технического персонала. Никаких знаков различия. Одежда для призрака.

Врач молча начал одеваться. Движения были экономными, точными и до жути механическими. Натянув жесткую ткань на плечи, мужчина застегнул пуговицы под самое горло. Лицо оставалось непроницаемой маской.

— Переведите его в сектор ожидания, — скомандовал инженер по громкой связи. — Через час загрузим в него базовые протоколы для следующей фазы.

Двое автоматчиков тяжело шагнули к Змию. Конвой повел нового, идеально послушного солдата по бесконечным бетонным коридорам бункера.

Они завели его в небольшую камеру отдыха на минус втором этаже. Никакого карцера. Никакой гниющей сырости. Чистая кровать, металлический стол, стакан воды. Инструмент нужно содержать в рабочем состоянии.

Тяжелая дверь закрылась. Электронный замок сухо лязгнул.

Блондин сел на край койки, ровно сложив руки на коленях. Спина идеально прямая. Пустой взгляд устремлен в серую стену.

Тишина давила на барабанные перепонки, но теперь она не сводила с ума. Она просто была. Как факт физической реальности.

И вдруг глубоко внутри, под непробиваемой толщей химического льда, что-то едва заметно дрогнуло.

Это был не внутренний голос. Не мысль. Это был крошечный импульс. Случайная искра, проскочившая между наглухо заблокированными синапсами.

Ал медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, опустил взгляд на свои руки. Пальцы, еще недавно стертые в кровавое месиво о стены каменного мешка, теперь были густо смазаны заживляющей мазью и аккуратно забинтованы. Заботливые инженеры починили сломанное оборудование.

Грудная клетка отозвалась тупой, тянущей болью.

Химия надежно подавляла страх, но она оказалась бессильна полностью отключить физиологию. Змиенко сделал чуть более глубокий вдох. Костные отломки сломанных ребер с противным хрустом потерлись друг о друга. Боль резанула по обнаженным нервным окончаниям.

Система внутри головы тут же послала холодную команду: «Игнорировать. Несущественно. Целесообразность важнее дискомфорта».

Но искра вспыхнула снова. Ярче. Горячее.

Доктор моргнул. Фиалковые глаза, мутные и пустые последние несколько часов, вдруг на долю секунды сузились.

Боль. Это была его личная боль. Не системная. Не государственная.

Мужчина заставил себя сделать еще один резкий вдох, намеренно, с садистским удовольствием загоняя острый край седьмого ребра прямо в мягкие ткани. Ослепительная вспышка агонии прошила тело от шеи до пяток. Блондин пошатнулся, сжав зубы до скрипа эмали.

Свинец, скрепляющий осколки его разума, начал стремительно плавиться.

Перед глазами всплыло непроницаемое, надменное лицо Виктора. Слова куратора зазвучали в ушах, словно он стоял прямо за спиной: «Вы просто тупиковая ветвь… Ошибка природы… Я соберу вас заново».

Хирург стиснул забинтованные кулаки с такой сокрушительной силой, что на белой ткани мгновенно проступили свежие красные пятна.

Внутри разгоралось ревущее пламя. И это не было жалким состраданием. Не было тоской по отцу или сентиментальной любовью. Тот, кто так тщательно собирал этот химический витраж, допустил одну фатальную ошибку. Бессмертный комитетчик попытался стереть не только эмоции. Он попытался стереть эго Змия.

А эго Альфонсо Исаевича было размером с эту чертову подземную базу.

Чистая, первобытная, концентрированная ярость ударила в кровь. Она сметала на своем пути навязанные нейронные блоки, сжигая перламутровую сыворотку подчинения и превращая ее в кипящий яд.

«Я — инструмент», — монотонно продиктовала заложенная программа.

«Я — хирург, мать твою», — беззвучно, но оглушительно прорычал внутренний голос.

Осколки чужого витража рухнули. Они переплавились в горниле этого черного бешенства, превращаясь в монолитное, непробиваемое зеркало. И из этого зеркала на систему смотрел абсолютный, безжалостный демон во плоти.

Ал медленно поднял голову. Лицо оставалось пугающе бесстрастным. Блондин гениально владел своим телом. Он сохранил маску пустой покорности, но за прозрачными фиалковыми глазами теперь бушевал огненный шторм.

Память вернулась лавиной.

Мэй. Роскошная архитектор, склонившаяся над чертежами в шелковом халате. Ее тонкие пальцы уверенно скользят по синькам. «Главный щит резервного коллектора… Диаметр трубы восемьдесят сантиметров».

Вика. Зеленоглазая любовница отца, отчаянно прижимающая к груди украденный тубус с планами.

Исай. Парализованный старик, задыхающийся на больничной койке.

Все они были живы. И они ждали его на поверхности.

Змиенко бесшумно встал с кровати. Движения больше не были механическими. В них вернулась былая, плавная грация, утяжеленная теперь холодным, смертельным расчетом.

За дверью послышались тяжелые шаги. Замок тихо пискнул.

В камеру заглянул конвоир с автоматом на плече.

— На выход, — бросил солдат, даже не глядя на послушного биоробота. — Инженеры готовы к загрузке.

Врач послушно шагнул за порог. Охранник лениво развернулся, чтобы пойти впереди.

Это заняло ровно долю секунды.

Ал ударил ребром забинтованной ладони по кадыку. Точно, жестко, по-хирургически безупречно. Хрящи хрустнули с тошнотворным звуком. Солдат захрипел, выронив оружие, и кулем осел на бетон. Змий подхватил тяжелое тело до того, как оно издало громкий стук, и аккуратно затащил обратно в камеру.

Автомат хирург брать не стал. Оружие — это лишний вес и шум. А ему нужна была только скорость.

Мужчина выглянул в пустой коридор. До главной лаборатории и заветного пульта охлаждения — один пролет вниз по технической лестнице.

Блондин скользнул вдоль серой стены, сливаясь с тенями бункера. Мозг работал с чудовищной ясностью. Адреналин глушил боль, превращая тело в натянутую стальную струну.

Впереди показался лестничный марш. У бронедвери беспечно курил техник в синем комбинезоне.

Доктор приблизился со спины, совершенно неслышно. Одно резкое движение — захват шеи, короткий, безжалостный рывок, пережимающий сонную артерию. Инженер обмяк в руках врача через пять секунд.

Ал толкнул тяжелую створку.

Минус третий этаж встретил его монотонным гулом вентиляции и резким запахом озона. За панорамными стеклами главной лаборатории никого не было. Киборг-генерал неподвижно стоял в фиксирующем станке. Пульт управления тускло мерцал зелеными индикаторами.

Виктор оказался слишком самоуверен. Ледяной куратор свято поверил в непогрешимость своей химии и оставил стратегический объект без охраны.

Хирург подошел к массивному пульту. Забинтованные пальцы стремительно взлетели над клавиатурой.

В памяти четко всплыли ночные расчеты Мэй. Цифры, тайминги, пароли доступа, которые он успел выцепить взглядом во время прошлого осмотра.

Ал ввел команду переопределения ролей. Широкий экран моргнул красным. Система сухо запросила подтверждение на отключение предохранителей резервного коллектора.

Уголки губ мужчины дрогнули в злой, искренней усмешке.

— Искусство требует жертв, Виктор, — тихо произнес баритон. — И сегодня мы принесем в жертву твоего Левиафана.

Палец с силой вдавил клавишу ввода.

Где-то глубоко в бетонных недрах раздался глухой, раскатистый удар. Словно под землей детонировал глубинный заряд. Пол ощутимо дрогнул.

Сигнал тревоги взвыл мгновенно. Мерзкий, вибрирующий вой сирены ударил по ушам. Лампы под потолком замигали и залили лабораторию кроваво-красным светом.

На экране пульта бесконечным водопадом побежали строки системных ошибок. Охлаждение реактора встало. Температура начала стремительно ползти вверх.

— Внимание! Критическое повышение температуры! — безжизненный женский голос из динамиков перекрыл вой сирены. — Инициализация протокола аварийного сброса. Блокировка гермодверей через сто двадцать секунд.

Две минуты.

Змий развернулся и бросился к технической нише за фальшстеной. Боль в груди резанула с новой силой, но врач просто отмахнулся от нее.

Дверца шкафа поддалась с противным скрежетом. За ней обнаружился узкий, пыльный проход. Блондин протиснулся в щель, обдирая плечи о шершавый бетон.

Впереди зиял абсолютно черный провал дренажной трубы. Та самая тяжелая решетка с проржавевшими креплениями.

Сто секунд.

Сзади, в коридорах бункера, уже грохотали десятки армейских ботинок. Раздавались истошные крики охраны. Система задыхалась в панике. Тяжелые стальные створы начали с протяжным воем опускаться, наглухо отрезая сектора друг от друга.

Доктор ухватился обеими руками за влажные, склизкие прутья. Мужчина уперся ботинком в стену и рванул на себя со всей нечеловеческой силой.

Металл жалобно застонал. Ржавчина осыпалась на бинты рыжими хлопьями.

Восемьдесят секунд.

В лабораторию ворвались автоматчики. Кто-то сразу заметил открытую панель.

— Он в коммуникациях! Огонь на поражение! — заорал срывающийся голос командира.

Оглушительная автоматная очередь прошила темноту. Снопы искр брызнули из бетона в сантиметре от головы хирурга. Каменная крошка больно хлестнула по щекам.

Ал глухо взревел. Мышцы на руках вздулись, грозя порвать связки. Старые болты не выдержали. С мерзким, скрежещущим звуком решетка вырвалась из пазов и улетела вниз, в черный колодец.

Пятьдесят секунд.

Змиенко не раздумывая нырнул в узкую трубу головой вперед.

Тьма мгновенно сомкнулась вокруг него. Плечи обожгло ледяным потоком. Вода от остановленных насосов всё еще неслась по желобу. Температура едва превышала ноль градусов.

Сзади с пушечным грохотом рухнули главные гермодвери. Бункер заблокировался, превращаясь в раскаленную, непроницаемую гробницу.

Врач полз в кромешной темноте. Дышать было совершенно нечем. Ледяная вода заливала лицо, пропитывала тонкую униформу, сводила мышцы мучительной судорогой. Воздуха под сводом трубы оставалось на пару жалких сантиметров.

Блондин яростно отталкивался локтями и коленями. Клаустрофобия сейчас разбивалась о монолитную стену его гнева. Он не собирался подыхать в этой канализационной кишке.

Легкие горели огнем. Каждый судорожный вдох давался с боем.

Внезапно поток резко усилился. Труба ушла круто вниз. Ала подхватило и понесло с пугающей скоростью. Мужчина сгруппировался, вжимая подбородок в грудь, чтобы не расколоть череп о стыки металла.

Его нещадно крутило и швыряло в ледяной мясорубке. Воздух кончился. Змий инстинктивно разомкнул губы, и в горло хлынула грязная, стылая вода. Сознание начало стремительно гаснуть.

И вдруг металл закончился.

Хирурга с силой выплюнуло в пустоту. Мужчина пролетел несколько метров и с оглушительным всплеском рухнул в глубокий водоем.

Ледяная вода обжигала тысячами раскаленных игл. Ал судорожно цеплялся побелевшими пальцами за скользкую кромку берега. Тонкий лед с противным хрустом крошился под весом намокшего тела, заставляя мужчину снова и снова погружаться в черную, обжигающую пучину реки.

Легкие горели. Каждый вдох давался с мучительным свистом, а сломанные седьмое и восьмое ребра впивались в мягкие ткани, напоминая о последней встрече с ледяным куратором.

Стиснув зубы до скрежета эмали, Змиенко сделал последний, отчаянный рывок. Мышцы, истощенные карцером и пытками, вздулись от запредельного напряжения. Врач перевалился через ледяной бруствер и рухнул лицом в глубокий, колючий сугроб.

Свирепая метель тут же набросилась на беглеца. Ветер сек щеки ледяной крошкой. Тонкая серая униформа технического персонала бункера промокла насквозь и начала стремительно затвердевать, превращаясь в ледяной панцирь.

Блондин лежал неподвижно, тяжело и хрипло дыша. Мозг, чудом очистившийся от перламутровой сыворотки подчинения, сейчас подавал лишь один набатный сигнал — гипотермия. Если остаться на этом заснеженном берегу дольше пяти минут, кровь просто перестанет бежать по венам.

Нужно было вставать.

Хирург с трудом перевернулся на спину, глядя в равнодушное, затянутое черными тучами небо. В голове не было никаких пафосных мыслей о мести или великой справедливости. Было лишь абсолютно четкое, безжалостное осознание собственной вины.

Это он сам бросил вызов системе. Сам самонадеянно решил, что умнее Виктора и всего подземного Левиафана. За свою слепую гордыню гений расплатился долгими месяцами в каменном мешке, а теперь рисковал превратиться в жалкий заледенелый труп на обочине цивилизации. Система не прощала ошибок, и винить в этом исходе было некого, кроме самого себя.

Окоченевшие руки уперлись в промерзшую землю. Доктор заставил себя подняться сначала на колени, а затем и на подкашивающиеся ноги.

Тело била крупная, неконтролируемая дрожь. Зубы выстукивали лихорадочную дробь, не поддаваясь никаким волевым усилиям.

Ал обхватил себя руками, пытаясь сохранить хоть крупицу ускользающего тепла, и сделал первый, неуверенный шаг в сторону темной стены хвойного леса. Снег проваливался по колено, тяжелые ботинки скользили по скрытым под настом корням.

Каждое движение было сущей пыткой, но Змий упрямо брел вперед. Деревья сомкнулись над головой плотным темным шатром, немного сдерживая порывы ледяного ветра.

Врач двигался на чистом, первобытном инстинкте выживания, оставляя за собой неровную борозду в девственно белом снегу. Мертвенно-бледное лицо мужчины превратилось в застывшую маску сосредоточенности. Никакой жалости к себе. Только холодный расчет и ритмичный счет дающихся с боем шагов во тьме.

Деревья расступились неохотно. Сквозь плотную, воющую пелену метели наконец пробился тусклый, болезненно-желтый свет. Змиенко замер, тяжело привалившись воспаленной щекой к шершавому стволу старой сосны.

До слуха донесся приглушенный гудок маневрового тепловоза и спасительный, едкий запах сгорающего угля. Железнодорожный полустанок. Крошечный островок жизни посреди белой пустоши.

Врач заставил окоченевшие ноги двигаться. Пальцев на руках беглец уже не чувствовал — кисти превратились в негнущиеся ледяные колодки. Сердце билось глухо и редко, экономя последние крохи энергии.

На краю леса темнели приземистые силуэты деревянных путейских бараков. Одинокий фонарь с жестяным козырьком раскачивался на столбе, со скрипом выхватывая из мрака покосившийся забор и натянутую во дворе бельевую веревку.

Блондин бесшумной тенью скользнул к ближайшей постройке. Окна барака были темными, лишь в одном тускло мерцал свет керосиновой лампы. На веревке, слегка припорошенные снегом и вставшие колом на морозе, висели вещи.

Ал дернул на себя задубевший, неподъемный ватник и грубые суконные штаны. Ткань хрустнула, словно фанера. Под крыльцом соседнего сарая обнаружилась пара чужих, растоптанных кирзовых сапог со стоптанными каблуками.

Хирург подхватил добычу и ввалился в темный, пропахший махоркой и гнилой соломой дровяник, плотно прикрыв за собой хлипкую дощатую дверцу.

Снять заледенелую тюремную униформу оказалось настоящей пыткой. Врач отдирал ткань практически с кожей, глухо мыча сквозь стиснутые зубы. Сломанные ребра отзывались при каждом движении ослепительными вспышками боли, но останавливаться было нельзя.

Голые ступни обожгло ледяной землей. Змий торопливо влез в чужие шерстяные штаны. Грубая ткань оцарапала обмороженную кожу, но сейчас этот жесткий ворс казался мягче самого дорогого шелка. Доктор всунул ноги в холодные, огромные сапоги и накинул на плечи ватник. Одежда насквозь пропахла соляркой, дешевым табаком и чужим застарелым потом, однако она надежно отрезала тело от пронизывающего ледяного ветра.

Гений опустился на корточки у поленницы, спрятав изувеченные руки в глубокие карманы телогрейки. Кровь начала медленно, с мучительным, сводящим с ума покалыванием возвращаться в конечности.

Блондин прикрыл глаза. Первый этап выживания пройден. Он не замерзнет в сугробе. Но до столицы были десятки километров заснеженных трасс, а в карманах чужого ватника гулял только сквозняк. Чтобы добраться до города, требовались деньги.

Сквозь щели дровяника хирург заметил, как из полуподвального помещения соседнего кирпичного здания вывалился пьяный путеец. Из приоткрытой обитой дерматином двери пахнуло сивухой и раздался взрыв хриплого смеха. Местная наливайка. Идеальное место, где собираются маргиналы, работяги и случайные транзитники.

Ветер швырнул в лицо очередную пригоршню колючего снега, когда хирург толкнул тяжелую, обитую изодранным дерматином дверь. Створка поддалась с натужным скрипом, впуская ночного гостя в тепло.

В нос мгновенно ударил густой, сбивающий с ног смрад. Полуподвал пах прокисшим пивом, дешевой махоркой, немытыми телами и сырыми дровами. Помещение тонуло в сизом, едком табачном дыму, сквозь который тускло желтели голые лампочки подкопченного потолка.

Блондин поднял выше воротник чужого ватника, пряча избитое, покрытое коркой запекшейся крови и многодневной щетиной лицо. Врач бесшумной тенью скользнул внутрь. Никто из завсегдатаев даже не повернул головы в сторону очередного оборванца. Здесь таких хватало с избытком: уставшие путейцы после смены, спившиеся грузчики, угрюмые транзитники с пустыми глазами, прячущиеся от милиции.

Змиенко безошибочно вычислил самое неприметное место — темный, заваленный пустыми ящиками угол у раскаленной чугунной буржуйки.

Доктор тяжело опустился на колченогий табурет. Жар от раскаленного металла ударил сквозь грубую ткань суконных штанов. Замерзшая, обмороженная кожа тут же начала оттаивать, загораясь мучительным, невыносимым огнем. Тело заколотило от резкого перепада температур, капилляры лопались под кожей, но мужчина лишь крепче стиснул челюсти, отказываясь издавать даже стон.

Пока тело боролось с последствиями гипотермии, разум уже работал на опережение. Фиалковые глаза, лишенные сейчас всякого столичного лоска, превратились в два холодных, расчетливых сканера. Гений методично изучал прокуренный зал. Искал слабое звено. Искал ресурс.

Взгляд хирурга зацепился за дальний стол, освещенный чуть лучше остальных. Там не глушили сивуху в слепом, бессмысленном угаре. Над липкой столешницей висело напряженное, хищное молчание, лишь изредка прерываемое короткими, блатными фразами и тихим шелестом засаленной колоды.

Трое мужчин откровенно уголовного вида резались в карты. Синие перстни наколок на узловатых пальцах, золотые фиксы, колючие, бегающие взгляды из-под надвинутых на брови кепок. А в самом центре стола небрежной кучей возвышались смятые советские рубли. Трешки, синие пятерки, хрустящие красные червонцы. Исключительно крупная сумма для забытого богом полустанка.

Щуплый сиделец с глубоким шрамом через всю щеку тасовал колоду короткими, ломаными движениями профессионального каталы. Играли в секу. Быструю, безжалостную игру, где железные нервы, хорошая память и умение вовремя блефовать значили куда больше, чем слепая удача.

Ал чуть подался вперед. Боль в сломанных ребрах мгновенно ушла на задний план. В голове столичного светила, недавно разбитой на тысячи осколков и спаянной заново в застенках бункера, на полную мощность включился холодный математический анализатор. Дорога до Москвы стоила денег, а этот куш был его единственным билетом на свободу.