Змий из 70х II

Глава 17

Жар от раскаленной чугунной печки сделал свое дело. Кровь снова побежала по венам, возвращая телу былую, выверенную координацию.

Ал медленно поднялся с колченогого табурета. Суставы болезненно хрустнули, но врач подавил гримасу боли. Блондин надвинул глубже кепку, найденную в кармане чужого ватника, и шаркающей, нарочито тяжелой походкой двинулся к освещенному столу.

Троица картежников как раз закончила очередную раздачу. Щуплый сиделец со шрамом сгреб в кучу мятые трешки, довольно скаля золотые фиксы.

— На четвертого сдадите? — хриплый, простуженный баритон хирурга разорвал напряженное молчание.

Игроки синхронно подняли головы. Взгляды трех пар колючих, выцветших глаз вонзились в незнакомца. Воздух вокруг стола мгновенно сгустился. Грузный урка в тельняшке, сидевший справа, медленно опустил руку под стол — туда, где наверняка пряталось самодельное перо.

— Ты берега попутал, залетный? — с угрозой прошипел шрамованный, перестав тасовать засаленную колоду. — Иди грейся, пока ноги целы. Здесь игра на интерес, а у тебя на лице написано, что ты пустой как барабан.

Змиенко не дрогнул. Лицо гения под слоем грязи и щетины сохраняло маску отчаявшегося, замерзшего бродяги.

Доктор молча засунул руку в глубокий карман суконных штанов. Тонкие, забинтованные пальцы нащупали холодный металл. В застенках бункера санитары забрали у него всё, но эти тяжелые швейцарские часы чудом затерялись в потайном кармане брюк, которые бросили ему перед последним визитом куратора.

Ал вытащил руку и разжал кулак над самым центром стола.

Тяжелый хронометр из хирургической стали с глухим стуком лег на липкую, залитую дешевым пивом клеенку. Тусклый свет выхватил идеальные грани дорогого корпуса и сапфировое стекло, не получившее ни единой царапины в дренажной трубе. Тихий, безупречный ход элитного механизма казался совершенно чужеродным в этом грязном притоне.

В наливайке повисла мертвая тишина.

Уголовники уставились на часы, словно завороженные. Жадность — этот базовый, первобытный инстинкт, который так презирал ледяной комитетчик, — мгновенно победила любую подозрительность. Грузный урка медленно вытащил пустую руку из-под стола.

— Богатые котлы, — сглотнув вязкую слюну, хрипнул третий игрок, тощий парень с бегающим взглядом. — Откуда такие у фраера?

— Снял с одного жмурика по дороге, — сухо и безразлично соврал блондин, придвигая ногой свободный стул. — Мне нужны деньги на билет до Москвы. Это моя ставка. Либо играем, либо я иду искать тех, кто знает толк в хороших вещах.

Шрамованный недобро осклабился. Местный катала явно решил, что перед ним обычный замерзший дурак, которому случайно повезло на большой дороге, и теперь этого дурака можно легко и красиво раздеть до нитки.

— Падай, залетный. Сыграем, — сдающий ловко подбросил колоду, и та рассыпалась веером в его узловатых пальцах. — Ставка принята.

Шрамованный сноровисто, с сухим шелестом раскинул по три карты.

Ал дрожащими, непослушными пальцами приподнял засаленные уголки. Две десятки и шестерка. Врач сгорбился еще сильнее, пряча глаза под козырьком чужой кепки. На обмороженном лице застыла маска отчаявшегося, дорвавшегося до игры бродяги, который боится собственной тени.

— Иду, — сипло выдавил хирург.

Мужчина неуверенно двинул в центр стола пару смятых трешек — сдачу, которую блатные со смешком выдали ему за швейцарский хронометр.

Грузный урка в тельняшке осклабился, обнажив железные коронки.

— Маловато будет, босяк. Подымаю.

Змиенко нервно дернул кадыком. Картинно пожевал губы, бросил тоскливый взгляд на кучу денег и швырнул карты рубашкой вверх.

— Пас.

Над столом пронесся тихий смешок. Уголовники расслабились. В их колючих взглядах читалось откровенное презрение. Залетный фраер оказался сладкой, пугливой булкой. Шрамованный сгреб банк, снисходительно сплюнув на грязный пол. Наживка заглочена.

Раздача сменилась новой. Затем еще одной.

Доктор методично сливал капитал. Мужчина отдавал мелкие суммы, потел, грязно ругался сквозь стиснутые зубы и полностью растворялся в роли жалкого неудачника.

Но глубоко внутри, под слоем въевшейся грязи и чужого вонючего ватника, на полную мощность работал холодный, безжалостный суперкомпьютер. Разум гения, пересобранный в застенках бункера, препарировал оппонентов живьем.

Для игры в секу брали колоду из тридцати двух листов. Ал запомнил каждую микроскопическую потертость, каждый залом на краях еще во время первой, небрежной тасовки. Блондин точно знал, где сейчас тузы, а где прячется меченая семерка треф.

Однако сухая математика была лишь половиной успеха. Главным оружием столичного светила оставалась безупречная анатомия.

Змий неотрывно следил за сдающим. Когда шулеру заходила сильная карта, жилка на его сонной артерии начинала биться чаще — сто ударов в минуту вместо привычных восьмидесяти. Зрачки тощего парня рефлекторно расширялись при блефе, выдавая резкий скачок адреналина. А грузный урка перед серьезной ставкой всегда делал короткий вдох, напрягая диафрагму.

Для обычного человека это была опасная блатная компания. Для гениального диагноста троица превратилась в открытую, до смешного примитивную историю болезни.

На пятой раздаче банк разбух до неприличия. На кон пошли красные червонцы.

Ал перестал дрожать.

Спина хирурга идеально выпрямилась. Сутулый, забитый простак исчез в долю секунды. На его месте за карточным столом внезапно оказался тот самый ледяной демон, что хладнокровно похоронил под землей целый военный комплекс.

Фиалковые глаза хищно блеснули в полумраке прокуренной наливайки.

— Вскрываемся, — баритон Змиенко зазвучал ровно, сухо и пугающе властно.

— Чего? — шрамованный поперхнулся дымом, уставившись на преобразившегося бродягу. — Ты края не путай, фраер…

Тонкие, забинтованные пальцы изящным движением перевернули три карты.

Три туза. Абсолютный, неоспоримый расклад.

Сдающий стремительно побледнел, словно из него разом выкачали всю кровь. Наглая ухмылка сползла с лица тощего уголовника. Банк на середине стола, куда блатные в полной уверенности сгрузили весь свой нал, теперь по праву принадлежал этому жуткому человеку с мертвыми глазами.

Змиенко молча сгреб измятые купюры. Пальцы в грязных бинтах быстро рассовали рубли по глубоким карманам ватника. Швейцарский хронометр вернулся на запястье.

Шрамованный тяжело задышал. Грузный урка побагровел, его правая рука скользнула под стол.

— Торопишься куда, гнида? — прохрипел бугай, медленно поднимаясь со скрипнувшего стула.

Доктор не удостоил его взглядом. Просто развернулся и шаркающей походкой направился к выходу.

Тамбур встретил ледяным сквозняком и липкой темнотой. Дверь хлопнула, отсекая шум наливайки. Троица вывалилась следом, наглухо перекрывая путь на улицу.

В руке здоровяка тускло блеснуло лезвие.

— Бабки на базу, фраер, — выплюнул шрамованный, натягивая на костяшки свинцовый кастет. — И котлы снимай. А то прямо здесь на ремни пустим.

Змий не стал тратить время на пустые разговоры. Для гениального анатома человеческое тело — лишь набор рычагов и уязвимых точек. А сейчас этот скальпель лишили любых тормозов.

Здоровяк сделал выпад первым, метя ножом в живот.

Блондин сместился в сторону с пугающей скоростью. Забинтованная рука хлестнула по запястью нападавшего, безошибочно поражая лучевой нерв. Нож со звоном отлетел в угол.

В ту же секунду локоть врача обрушился на ключицу урки.

Сухой, тошнотворный хруст. Бугай утробно взвыл, оседая на пол и хватаясь за повисшую плетью руку.

Шрамованный бросился вперед, целясь кастетом в висок. Ал чуть присел, пропуская свинец над головой, и коротко ударил основанием ладони снизу вверх. Точно в солнечное сплетение, намертво перебивая дыхание. Вторым, неуловимым движением — ребром ладони по ключице каталы.

Снова хруст. Шулер рухнул на колени, судорожно глотая воздух.

Третий, тощий уголовник, намертво вжался в облезлую стену. В его бегающих глазах застыл животный ужас. Вся расправа заняла меньше четырех секунд.

Хирург выпрямился. Фиалковые глаза с арктическим холодом скользнули по скулящим телам.

— Анатомия — бессердечная сука, — бросил Змиенко.

Блондин толкнул обшарпанную дверь и уверенно шагнул в ревущую снежную бурю.

Метель постепенно стихала. Ал брел по обочине пустой трассы. Чужой ватник плохо спасал от пронизывающего ветра, но плотная пачка выигранных рублей грела карман.

Вдали блеснули тусклые желтые фары. Зарычал тяжелый мотор. Навстречу полз груженый лесом ЗИЛ. Хирург поднял руку. Скрипнули тормоза, махина остановилась, обдав беглеца облаком сизого выхлопа.

Пассажирская дверца с лязгом распахнулась. В кабине густо пахло бензином и дешевой махоркой.

— До столицы добросишь? — хрипло спросил Змиенко.

За рулем сидел усатый мужик в потертой ушанке. Он подозрительно окинул взглядом грязное лицо и окровавленные бинты.

— Пятерка, — недовольно буркнул шофер.

Доктор молча достал из кармана синюю бумажку.

Грузовик тронулся, тяжело переваливаясь на заснеженных ухабах. В кабине было жарко от печки. Блондин надвинул кепку на самые глаза и отвернулся к замерзшему окну.

Водитель оказался на редкость разговорчивым. Всю дорогу он травил байки про начальство, жаловался на барахлящий карбюратор и левую древесину. Врач лишь изредка кивал, экономя скудные силы. Под монотонный гул мотора боль в сломанных ребрах пульсировала в такт ударам сердца.

Внезапно впереди замигал красный фонарь. Пост ГАИ.

— Твою мать, — выругался усатый, резко сбрасывая скорость. — Спрячься, браток. У меня лес неучтенный, да и ты на честного работягу не тянешь. Заметут обоих.

Ал мгновенно сполз с сиденья на грязный пол, свернувшись клубком. Водила торопливо накинул на него промасленный кусок брезента.

Машина остановилась. Хлопнула дверь.

— Сержант Петренко, — раздался строгий голос с улицы. — Документы. Что везем?

— Да лес, командир, на лесопилку гоню, — заискивающе зачастил шофер.

Под плотным брезентом было совершенно нечем дышать. Хирург замер, до хруста сжав кулаки. Мужчина был готов в любую секунду сломать сержанту кадык голыми руками, если тот решит заглянуть под ткань.

Яркий луч фонарика скользнул по потолку кабины.

— Счастливого пути, — сухо бросил гаишник, возвращая путевой лист.

Дорога заняла остаток ночи. Серым, стылым утром ЗИЛ затормозил у конечной автобусной остановки.

— Приехали, бывай, — кивнул водитель, поправляя ушанку.

Змий молча спрыгнул на хрустящий снег. Впереди, сквозь морозную утреннюю дымку, проступали силуэты спящей Москвы. Город, в который он вернулся…

Утренний мороз обжигал легкие. Ал знакомыми проходными дворами добрался до своего элитного дома. Врач благоразумно обошел парадный вход, где вечно дежурила бдительная консьержка, и бесшумной тенью скользнул к неприметной двери черной лестницы.

Бетонные ступени давались тяжело. Боль в сломанных ребрах пульсировала в такт каждому шагу, но адреналин гнал вперед.

На своем этаже Змиенко замер. На замочной скважине тяжелой дубовой двери красовалась сургучная печать. Квартира была официально опечатана ведомством.

Блондин криво, жестко усмехнулся. Тонкие, забинтованные пальцы безжалостно сорвали красную пломбу. Куском сталистой проволоки, выдранной из лестничного ограждения двумя этажами ниже, хирург пару раз ковырнул английский замок. Хитрый механизм сухо, покорно щелкнул.

Створка со скрипом отворилась.

В лицо пахнуло мертвым, застоявшимся воздухом. Жилище встретило хозяина абсолютной, звенящей тишиной. Дорогая импортная мебель, книжные шкафы, наборный паркет — всё было укрыто плотным, серым ковром пыли. Дом умер без своего владельца.

Взгляд гения скользнул вниз.

У порога возвышалась огромная гора макулатуры. Стопки казенных извещений и ежедневных газет, которые упрямый почтальон месяцами пропихивал в щель почтового ящика.

Доктор тяжело опустился на колени. Мужчина потянулся к верхней стопке. Пыль взметнулась в воздух, забивая пересохшее горло.

«Известия».

Змий смахнул серый налет с передовицы. Фиалковые глаза впились в типографский шрифт.

Четырнадцатое февраля тысяча девятьсот семьдесят второго года.

Дыхание мгновенно перехватило. Ал застыл, словно получил сокрушительный удар в челюсть. Ледяная маска на обмороженном лице дала трещину.

Февраль семьдесят второго.

Бункер сожрал почти целый год. Год в кромешной тьме карцера, год пыток и химического уничтожения личности. Пока он сходил с ума, выстукивая ритм разбитым затылком о мокрый бетон, Москва продолжала жить, строить планы и спокойно дышать. Его просто вычеркнули из списков живых.

Хирург судорожно вцепился в газету, сминая плотную бумагу. Оцепенение сменилось лихорадочной, болезненной спешкой. Врач начал яростно разрывать стопки макулатуры, раскидывая старые подшивки по пыльному полу.

Ему нужно было знать, что случилось с отцом. Что стало с красавицей Мэй и дерзкой Викой, пока он гнил глубоко под землей.

Пальцы лихорадочно рвали пожелтевшую бумагу. Пыль стояла столбом, оседая на грязном чужом ватнике и забиваясь в легкие.

Хирург отбрасывал одну газету за другой. Глаза жадно цеплялись за кричащие заголовки. Месяц за месяцем. Весна, лето, осень семьдесят первого года пролетали перед ним с пугающей скоростью.

Взгляд споткнулся о небольшую, язвительную статью в разделе культуры за сентябрь. «Позорное бегство».

Автор с показательным комсомольским гневом клеймил приму-балерину. Лера не вернулась с парижских гастролей. Девушка просто сбежала прямо из гостиницы, упорхнув в Испанию с каким-то итальянским дипломатом.

Ал сухо, безрадостно усмехнулся. Хоть кто-то вырвался из этой клетки. Балерина оказалась умнее их всех, вовремя почувствовав, куда дует ветер.

Врач копнул глубже. Октябрьский номер центрального издания.

На последней полосе чернела строгая траурная рамка. Короткий, сухой некролог, написанный суконным казенным языком. Выдающийся дипломат скоропостижно скончался от обширного инфаркта. Сердце парализованного старика, которое Змий так отчаянно пытался завести в реанимации, всё-таки не выдержало.

Воздух в груди заледенел. Блондин до боли сжал челюсти. Он опоздал. Система просто отключила аппаратуру за ненадобностью, как только гениальный сын исчез в подземельях ведомства.

Руки сами потянулись к ноябрьской подшивке столичных новостей. Дрожащие пальцы перевернули страницу.

Криминальная хроника. Крошечная заметка о трагическом ДТП на обледенелой ночной трассе. «Грузовик вылетел на встречную полосу…»

Жертвой аварии стала тридцатидвухлетняя Мэй — блестящий архитектор-строитель и звезда подпольных показов нижнего белья. Роскошной женщине не оставили ни единого шанса на выживание. Очевидная, грубая и безжалостная зачистка. Ледяной куратор не стал заморачиваться с тонкой игрой. Левиафан перерубил все концы.

Змиенко медленно разжал пальцы. Газетный лист бесшумно спланировал на грязный паркет.

Хирург тяжело, опираясь о стену, поднялся с колен. Мужчина посмотрел в огромное антикварное зеркало, покрытое густым слоем серой пыли.

Оттуда на него смотрел совершенно чужой человек. Изможденный, обмороженный бродяга с мертвыми фиалковыми глазами. Вся его исключительность, вся самоуверенность столичного светила обернулись пеплом. Он втянул самых близких в смертельную игру, поверив в собственную непогрешимость, а сам отсиживался в каменном мешке, пока Комитет методично убивал тех, кого он должен был защитить.

Доктор занес забинтованный кулак. Короткий, безжалостный удар разнес стекло вдребезги. Осколки со звоном брызнули на пол, отражая десятки пустых, заледеневших взглядов.

Мертвая квартира осталась позади. Ал с силой захлопнул изувеченную дверь. С прошлой жизнью было покончено.

Блондин поднял воротник вонючего ватника и натянул чужую кепку на самые брови.

Февральская Москва встретила беглеца колючим ветром. Столица спешила по своим делам, совершенно не обращая внимания на сутулого бродягу. Змий добирался до старого некрополя на перекладных. Мерз в ледяных тамбурах трамваев, месил грязный снег на бульварах. Боль в сломанных ребрах давно превратилась в тупой, привычный фон.

Кладбище оглушило тишиной.

Ал долго брел между рядами кованых оград. Снег громко хрустел под тяжелыми кирзачами. Забинтованные пальцы намертво сжимали обрывок газеты.

Нужный сектор прятался в самой глубине заснеженной аллеи. Доктор остановился.

Под толстым слоем нетронутого снега едва угадывались очертания одинокой свежей плиты. Хирург тяжело рухнул на колени прямо в сугроб. Окоченевшие руки торопливо счистили ледяную корку с холодного камня.

Исай. Папа.

Блестящий сын так отчаянно пытался вытащить дипломата с того света, но в итоге лишь ускорил его конец. Комитет не стал держать парализованного старика на аппаратах жизнеобеспечения.

Змиенко медленно поднялся и огляделся. Мужчина долго бродил по соседним рядам, разгребая сугробы голыми руками, но черного мрамора нигде не было. Могила Мэй отсутствовала. Ведомство стерло роскошную модель и архитектора так тщательно, что от нее не осталось даже таблички с именем.

Врач застыл над плитой отца. Ни слез. Ни пафосных клятв. Только звенящая, мертвая пустота.

Снег за спиной едва слышно скрипнул.

— «Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение нашей любви к человеку. И им должно еще помочь в этом», — мягкий, обволакивающий баритон разрезал морозную тишину.

Ал медленно обернулся.

В паре метров стоял Виктор. На бессмертном кураторе было безупречное черное пальто, на лице — всё та же ледяная полуулыбка и неизменные золотистые авиаторы.

— Ницше, Альфонсо Исаевич. «Антихрист», — комитетчик плавно шагнул ближе. — Ваша прошлая жизнь мертва. Она навсегда погребена под этим снегом. Все мосты сожжены, а ваши сентиментальные порывы обернулись прахом. Но ваш пересобранный разум всё еще представляет для меня огромную ценность. Я предлагаю вам работу. Настоящее место в новом мире.

Змий смерил блондина тяжелым, арктическим взглядом. Фиалковые глаза больше не выражали ни страха, ни боли. Только бесконечную усталость и глухое раздражение.

— Засунь своего Ницше себе в задницу, Витя, — сухо, без единой эмоции процедил гений. — И работу свою туда же.

Хирург натянул поглубже чужую кепку, развернулся и не оглядываясь зашагал прочь по глубоким сугробам. Туда, где в прокуренном кабаке на дне граненого стакана можно было залить остатки этой проклятой, режущей памяти.

Начальник двадцать восьмого отдела проводил сутулую фигуру в грязном ватнике спокойным, снисходительным взглядом.

Из-за массивного мраморного склепа неслышно вышла женская фигура. На плечах — дорогая соболья шубка, снежинки путаются в светлых волосах. Зеленые глаза смотрели вслед уходящему доктору с пугающим, абсолютным равнодушием.

Виктория остановилась рядом с куратором.

— Миссия выполнена, — голос бывшей секретарши прозвучал ровно, словно она зачитывала казенную сводку. — Теперь я официально работаю на ваш отдел.

Виктор чуть скосил глаза на девушку.

— Никаких сожалений, Вика? — в голосе блондина скользнула холодная ирония. — Вы ведь так искусно делили постель за спиной старика, спя и с отцом, и с сыном.

Красивое лицо не дрогнуло. Девушка лишь равнодушно пожала плечами.

— Как говорил один жнец: эмоции — это лишь вопрос желёз, — холодно отрезала новая сотрудница Комитета. — А свои железы я контролирую.

Кабак на окраине гудел дурными, пьяными голосами. Сизый дым от дешевой «Примы» висел под закопченным потолком плотным слоем, выедая глаза.

Ал забился в самый темный угол. Врач методично, словно воду, вливал в себя граненый стакан за стаканом. Теплая, мерзкая водка обжигала пересохшее горло, но долгожданное забытье упорно не шло. Проклятая сыворотка Крида работала как часы. Химия Комитета сжигала этиловый спирт, сохраняя рассудок пугающе, мучительно ясным.

Змиенко зло скрипнул зубами и коротким жестом потребовал у стойки еще один графин.

Внезапно стол ощутимо качнулся. Чья-то тяжелая ладонь бесцеремонно опустилась на плечо в грязном ватнике.

— А ну, босяк, двигай отсюда. Место занято, — прогудел над ухом прокуренный бас.

Доктор медленно поднял голову. Фиалковые глаза, несмотря на литры выпитого, резанули снизу вверх таким арктическим холодом, что амбал-охранник невольно попятился, убирая руку.

— Остынь, Рябой, — раздался сверху спокойный, властный голос с легкой хрипотцой. — Оставь человека в покое. Не видишь, поминает кого-то.

К столу неспешно шагнул невысокий, плотно сбитый мужчина в добротном драповом пальто с каракулевым воротником. Авторитет небрежно отодвинул стул и сел напротив хирурга, доставая из кармана дефицитные болгарские сигареты.

Чиркнула спичка. Трепещущий огонек выхватил из полумрака заросшее щетиной, покрытое шрамами и кровоподтеками лицо блондина.

Мужчина с сигаретой замер. Спичка обожгла пальцы и погасла, но гость даже не поморщился.

— Твою мать… — авторитет резко подался вперед, вглядываясь в черты опустившегося бродяги. — Альфонсо Исаич? Док, ты, что ли?

Ал медленно моргнул. Сквозь алкогольный туман память послушно вытащила из архивов знакомое лицо. Артурчик. Один из теневых королей криминальной Москвы. Человек, которому столичное светило в прошлой жизни не раз собирал раздробленные кости в подпольных операционных.

— Привет, Артур, — глухо отозвался Змий, непослушными, забинтованными пальцами снова наполняя свой стакан до самых краев.

Охранник Рябой растерянно переводил взгляд с босса на грязного алкаша. Артурчик коротким, жестким жестом отослал подручного прочь.

— Да как так-то? — криминальный король ошарашено потряс головой, отказываясь верить собственным глазам. — Док, братик… Тебя же всем миром хоронили!

Гений усмехнулся. Криво, страшно и абсолютно безрадостно.

— И что написали на венках?

— Сказали, сгорел ты, — Артурчик профессионально стрельнул глазами по сторонам и ощутимо понизил голос. — Официально — пропал без вести. А по нашим каналам шепнули, что был пожар на вашей старой даче. Сильный, дотла. Нашли только обугленные кости. Мусора дело махом закрыли, списали на несчастный случай. Пьяная неосторожность, говорят.

Доктор залпом выпил водку. Комитет сработал чисто. Никаких следов, никаких лишних вопросов. Стерильная, идеальная зачистка. Ведомство поглотило его прошлое и даже заботливо подкинуло чужие кости для достоверности.

— Значит, я мертв, — констатировал блондин, пустым взглядом изучая дно граненого стакана. — Очень удобно.

Артурчик долго, внимательно смотрел на человека, который сотни раз вытаскивал его с того света. Авторитет видел грязные бинты, вонючий ватник и мертвые глаза, в которых не осталось ни капли от прежнего лощеного врача.

— Рябой! — рявкнул босс на весь прокуренный кабак. — Метнулся к стойке живо! Неси сюда армянский, самый лучший! И закусь нормальную мечи!

Мужчина стянул с плеч тяжелое пальто, бросил его на соседний стул и придвинулся вплотную к столу.

— Мертв так мертв, Исаич. На том свете тоже свои люди нужны, — Артурчик тяжело, с пониманием вздохнул. — Давай, братик. Наливай. Рассказывать не прошу, сам вижу, что не хочешь. Да мне оно и не надо. Просто посидим. Помянем… твою дачу.

И они продолжили пить. Стертый из всех списков живых гениальный хирург и криминальный авторитет столицы, упорно топящие призраков прошлого в густом коньяке.