Змий из 70х II

Глава 11

Утро в Третьей градской пахло хлоркой и растворимым кофе. Но на четвертом этаже этот привычный букет перебивал въедливый, металлический дух номенклатуры.

Ал взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. В крови всё еще бродил ночной кураж. Хирург приехал проверить пациента — человека, чью плоть он вчера заставил слиться с титаном.

Но коридор спецблока оказался перекрыт.

Люди в одинаковых серых костюмах деловито перекладывали генерала на закрытую эвакуационную каталку. Ветеран находился в сознании, хотя взгляд заметно плыл от лошадиных доз анальгетиков.

— Какого черта здесь происходит? — баритон Змиенко хлестнул по кафельным стенам.

Пара топтунов инстинктивно дернулась к кобурам.

— Плановая транспортировка объекта, Альфонсо Исаевич.

Голос прозвучал мягко, раскатисто и пугающе спокойно.

От окна отделилась высокая фигура. Виктор Крид. Идеальный костюм-тройка, золотистые авиаторы, ни единой случайной складки на дорогом английском сукне. Начальник двадцать восьмого отдела двигался с выверенной грацией старого аристократа, плавно рассекая суету больничного коридора.

Нордиец остановился в шаге от врача.

— Пациент не транспортабелен, — Змий упрямо вздернул подбородок, сверля начальство фиалковыми глазами. — Идет процесс приживления фасции. Любая тряска может спровоцировать микроразрыв. Я запрещаю перевод.

Крид снисходительно, едва заметно улыбнулся.

— Вы путаете юрисдикции, доктор. В операционной бог — вы. А за ее пределами этот человек принадлежит государству. И мне.

Куратор плавно протянул руку. Жест был безукоризненно вежливым, но абсолютно безапелляционным.

Блондин помедлил долю секунды, а затем крепко сжал чужую ладонь.

Мозг опытного медика мгновенно зафиксировал аномалию. Рука Виктора была горячей, абсолютно живой, но пугающе идеальной. Никакого микротремора, свойственного человеку в момент напряжения. Хватка напоминала сомкнувшиеся тиски из литой стали, обтянутой бархатной кожей. А пульс на запястье куратора… он бился так редко и тяжело, словно принадлежал огромному, дремлющему хищнику, находящемуся в состоянии абсолютного покоя.

Змиенко сжал челюсти, вглядываясь в золотистые стекла очков. За ними плескалась уверенность существа, для которого время течет совершенно иначе.

— Вы убьете его своими экспериментами, — тихо, но зло процедил хирург, намеренно не разрывая хватки.

— Мы сделаем его совершенным, — парировал Крид.

Начальник отдела с пугающей, непреодолимой силой высвободил руку. На идеальном нордическом лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы блестяще выполнили свою часть сделки. Отдыхайте, Альфонсо Исаевич. У вас большое будущее.

Каталка с генералом с лязгом закатилась в кабину грузового лифта. Люди в сером бесшумно растворились следом, словно их здесь никогда и не было.

Ал остался стоять посреди пустого коридора. Адреналин медленно выветривался, уступая место первобытному холодку. Доктор только что осознал простую вещь: он пытался играть краплеными картами с тем, кто сам придумал правила этой игры.

Тяжелые бархатные портьеры Большого театра надежно глушили шум вечерней Москвы. В пустом зрительном зале пахло пылью веков, нагретым деревом и канифолью.

Ал сидел в партере, расслабленно вытянув длинные ноги в проход. На ярко освещенной сцене шла бесконечная, изматывающая репетиция.

Лера взлетала в прыжке, раз за разом отрабатывая сложнейшую связку. Рыжие волосы давно выбились из строгого пучка, на бледной коже блестели капельки пота. Змиенко неотрывно следил за каждым ее движением, жадно впитывая эту картину.

Хирург отчаянно пытался вытеснить утренний кошмар. Там, в коридоре клиники, стояла пугающая, нечеловеческая идеальность Крида. Здесь же пульсировала настоящая, живая плоть. Тяжелое дыхание балерины, дрожащие от колоссального напряжения мышцы, скрип пуантов по паркету — всё это было реальным. Уязвимым. Смертным. И оттого безумно ценным.

Грянул финальный аккорд рояля. Девушка устало опустилась на сцену, пытаясь отдышаться. Заметив знакомый силуэт в полумраке зала, прима просияла и подошла к самому краю сцены.

— Доктор, вы сегодня рано, — балерина изящно смахнула влажную прядь со лба. — Мы закончим только через полчаса.

— Я никуда не тороплюсь, Валерия, — баритон мужчины прозвучал непривычно мягко.

Блондин поднялся с бархатного кресла и подошел вплотную к оркестровой яме.

— Просто захотелось посмотреть на самую красивую женщину в этом городе. Желательно, пока она не сбежала к другому.

Лера тихо рассмеялась. В ее глазах плясали теплые, усталые искорки.

— Слишком дешевый комплимент для светила столичной медицины. Что-то случилось? Ты выглядишь… иначе.

Змий едва заметно усмехнулся. Женская интуиция работала безотказно. Но пускать эту светлую девочку в темные подвалы двадцать восьмого отдела он не собирался. Ей там не место.

— Сложный день. Пришлось спорить с тупоголовыми бюрократами из министерства, — врач легко перепрыгнул через невысокий барьер и оказался рядом с ней. Широкие ладони привычно, по-хозяйски легли на талию девушки. — Захотелось чистого искусства и твоего общества.

Прима подалась вперед, доверчиво утыкаясь носом в его плечо. От мужчины пахло морозным воздухом, дорогим парфюмом и легким, едва уловимым шлейфом больничного эфира.

— Тогда дождись меня, — шепнула она, обнимая блондина за шею. — Поужинаем в «Арагви»? У меня зверский аппетит после прогонов.

— Любой каприз, — Ал коснулся губами ее виска, чувствуя частый, бешеный ритм пульса под тонкой кожей.

Этот быстрый, живой стук сердца стал идеальным противоядием от утренней встречи. Змиенко закрыл глаза, вдыхая аромат ее волос. Липкий холод чужого превосходства начал отступать, растворяясь в простом человеческом тепле. Врач снова брал контроль над своей реальностью в собственные руки.

Закулисье Большого театра всегда напоминало растревоженный улей. Воздух здесь был густым, тяжелым, насквозь пропитанным запахами канифоли, разогретого пота и сладковатой театральной пудры.

Лера шла к своей гримерке, зябко кутаясь в пуховую шаль. Ал двигался чуть позади, лениво скользя взглядом по обшарпанным стенам коридора.

У дверей примы демонстративно застыли две солистки из кордебалета.

— Смотри-ка, выдвиженка наша вышагивает, — громко, с явным расчетом на публику, протянула высокая брюнетка. — Говорят, Одетту ей совсем не за красивые фуэте отписали. Видать, у худрука совсем глаз замылился, раз такую тяжелую стопу в упор не видит.

— Или просто блат хороший по профсоюзной линии завелся, — ядовито поддакнула вторая, поправляя лямку застиранного купальника. — С правильной протекцией можно и бревном в загранкомандировки ездить. Парижи всякие смотреть.

Валерия побледнела и гордо вскинула подбородок, собираясь молча пройти мимо, но Змиенко не позволил.

Доктор плавно выступил вперед, задвигая свою женщину за широкую спину. Фиалковые глаза блондина смерили сплетниц ледяным, препарирующим взглядом, от которого обе балерины резко замолчали.

— Тяжелая стопа? — баритон хирурга прозвучал негромко, однако в наступившей тишине каждое слово падало, словно зажим на нержавеющий лоток. — С медицинской точки зрения, гражданочка, тяжелый шаг возникает из-за деградации связочного аппарата. Как раз то, что я отчетливо наблюдаю у вас, судя по заваленной внутрь стопе. Если продолжите так выворачивать голеностоп, через пару лет ваши суставы сотрутся в пыль, и вместо загранкомандировок вас ждет очередь в районную поликлинику за инвалидностью.

Брюнетка густо покраснела и инстинктивно переступила с ноги на ногу, пытаясь спрятать балетки.

— А что касается нужных связей, — врач перевел уничтожающий взгляд на вторую танцовщицу, — то вам бы стоило для начала найти хорошего ортодонта и исправить прикус. Иначе с таким перекосом челюсти только в третьем ряду массовки стоять, изображая лебедя со сломанной шеей.

Девицы возмущенно задохнулись. Но ответить безупречно одетому, властному мужчине с пугающей аурой номенклатурного превосходства так и не решились. Сплетницы развернулись и спешно ретировались за поворот, стуча каблуками.

Змий обернулся к своей спутнице. На губах блондина играла самодовольная, жесткая полуулыбка.

— Ты невыносим, Ал, — тихо выдохнула Лера. В зеленых глазах девушки смешались шок и откровенное, горячее восхищение.

— Я просто люблю анатомическую точность, Валерия, — мужчина галантно открыл перед ней дверь гримерки. — И терпеть не могу, когда всякая бездарность смеет открывать рот в сторону моей женщины. А теперь смывай грим. Нас ждут лучшие хинкали в «Арагви», столик уже заказан.

Ночь опустилась на высотку густым, непроницаемым покрывалом. После шумного и сытного ужина в «Арагви» спальня казалась самым безопасным местом на земле.

Лера мирно спала, разметав по шелковой подушке рыжие волосы. Мужчина лежал на спине, глядя в темный потолок. Ал курил, стряхивая пепел в тяжелую хрустальную пепельницу на прикроватной тумбочке. В квартире царила идеальная, безмятежная тишина.

Ее разорвал резкий, трескучий звонок.

Звонил не обычный домашний аппарат в коридоре, а массивный карболитовый телефон правительственной спецсвязи, установленный по настоянию отца в кабинете. Линия для экстренных номенклатурных случаев.

Блондин мгновенно сбросил ноги с кровати. Балерина даже не пошевелилась, утомленная тяжелой репетицией и грузинским вином. Змиенко быстро прошел в кабинет, плотно прикрыв за собой дубовую дверь.

Снял тяжелую трубку.

— Да.

— Ал… — голос Вики дрожал, срываясь на сдавленный шепот. Девушка явно звонила из уличного автомата — сквозь мембрану пробивался гул ночного ветра и звон редких трамваев.

— Что стряслось? — баритон хирурга мгновенно заледенел. Доктор перехватил трубку поудобнее.

— Они в министерстве. Люди из двадцать восьмого, — любовница отца судорожно глотала воздух. — Исай уехал на дачу, а я задержалась с документами. Сидела в архиве. Они пришли с внеплановой проверкой. Вскрыли сейфы спецхрана. Ал, они изымают личные папки твоего отца по кубинским линиям и все закрытые отчеты.

Врач сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Ведомство Крида не просто забрало киборга-генерала. Нордиец начал методично, со знанием дела уничтожать щит их семьи.

— Тебя видели? — коротко бросил Змий, быстро просчитывая варианты.

— Нет. Я успела выйти через черный ход для обслуживающего персонала. Стою в будке на Смоленской. Мне страшно. Если они найдут черновики… Исай под ударом. И мы с тобой тоже.

— Слушай меня внимательно, — голос блондина зазвучал предельно жестко, гипнотизируя зеленоглазую красавицу на том конце провода своей железобетонной уверенностью. — Никакой паники. Хватай такси, поезжай домой и ложись спать. Завтра приходишь на работу как ни в чем не бывало. Ни единого слова старику по телефону, коммутатор могут прослушивать. Я встречусь с ним лично.

— Хорошо… — Вика прерывисто выдохнула. В ее голосе проскользнула отчаянная, интимная тоска женщины, ищущей защиты у своего тайного мужчины. — Приезжай ко мне завтра. Пожалуйста.

— Приеду. Спрячься и не высовывайся, — отрезал хирург.

Короткие гудки отбили ритм надвигающейся катастрофы.

Доктор с глухим стуком опустил трубку на рычаг. Иллюзия нормальной жизни, которую он так старательно выстраивал этим вечером, рассыпалась в пыль. Куратор сделал свой следующий, убийственный ход на опережение.

Дубовый зал Центрального дома литераторов пустовал. В этот ранний час здесь царила гулкая тишина, пахло мастикой, крепким кофе и застарелым табаком.

Ал прошел между рядами столов, накрытых тяжелыми крахмальными скатертями. Исай сидел в самом глухом углу, под массивной кованой бра. Перед всесильным дипломатом стоял остывший заварочный чайник и пустая коньячная рюмка.

Свет из окна падал на лицо старика, подчеркивая глубокие, резкие морщины.

— Они вскрыли твой спецхран ночью, — сухо бросил хирург, отодвигая стул и опускаясь напротив отца. — Вика чудом ушла незамеченной через черный ход. Двадцать восьмой отдел изымает папки по кубинской линии.

Старик медленно, словно нехотя, поднял взгляд. В выцветших глазах чиновника не было ни удивления, ни страха. Только бесконечная, свинцовая усталость человека, который всё понял.

— Я знаю, Альфонсо. Утром мне отключили правительственную вертушку на даче. Сказали, что плановая профилактика на линии связи.

Исай покрутил в узловатых пальцах хрустальную рюмку. Стекло тускло блеснуло в полумраке.

— Знаешь, сынок, у самосского тирана Поликрата было всё: непобедимый флот, власть, абсолютное богатство. Но он понимал, что боги завистливы и не прощают смертным слишком долгого счастья. Чтобы откупиться от их гнева, он снял с пальца свой самый любимый, бесценный перстень с изумрудом и швырнул его в морскую пучину. Добровольная жертва, чтобы сохранить империю.

Дипломат криво, болезненно усмехнулся.

— А через несколько дней рыбаки принесли на царскую кухню огромную рыбу. Повар вспорол ей брюхо и нашел внутри тот самый перстень. Поликрат посмотрел на камень и понял, что боги отвергли его подачку. Они хотели забрать его жизнь целиком. Вскоре персы заманили его в плен и распяли на кресте.

Змиенко сжал челюсти. Внутри доктора стремительно закипала злая, колючая ярость.

— К чему эти античные сказки прямо сейчас? — баритон блондина лязгнул сталью. — Мы не в Древней Греции. Если отдел Крида начал копать под тебя, нужно бить в ответ. Поднимай старые связи в ЦК. Звони министру.

— Кому звонить, Ал? — старик медленно покачал головой. — Перстень уже вернулся на кухню. Я отдал им в руки лучшего хирурга страны. Я позволил превратить ветерана в чудовище, надеясь, что кураторы насытятся твоим триумфом. Но эта система не берет по частям.

Отец тяжело оперся локтями о стол, глядя прямо в лицо сыну.

— Человек — лишь мера всех вещей, как говорил Протагор. А наша мера исчерпана. Против нас играет вечность в серых костюмах.

Врач резко подался вперед. В фиалковых глазах вспыхнул опасный, хищный огонь. Мужчина категорически отказывался заражаться этой обреченностью.

— Ты можешь сдаться и покорно ждать своего распятия, старик. Твое право, — чеканя каждое слово, произнес Змий. — А я не лягу на плаху добровольно. И если твои мифические боги хотят выпить моей крови, им придется очень сильно постараться, чтобы не подавиться.

Хирург резко поднялся, одернул пиджак и, не прощаясь, зашагал к выходу из пустого зала. Ему нужна была операционная. Место, где он всё еще оставался абсолютным богом и мог контролировать жизнь и смерть.

Резкий свет бестеневых ламп заливал операционный стол. Воздух звенел от монотонного писка кардиомонитора и влажного шипения аппарата ИВЛ. Рядовая резекция аневризмы брюшной аорты. Рутинная работа, которую Змиенко сегодня милостиво перепоручил ординатору, оставив за собой лишь роль первого ассистента.

Петров заметно нервничал. Очки молодого врача то и дело сползали на потный нос. Парень аккуратно орудовал диссектором, миллиметр за миллиметром выделяя склерозированный сосуд из окружающих тканей.

— Осторожнее с поясничными ветвями, — спокойно, чуть лениво произнес баритон. Блондин стоял напротив, внимательно наблюдая за каждым микродвижением ученика. — Стенка рыхлая, как мокрый картон. Не тяни на себя.

Но предупреждение опоздало на долю секунды.

Рука ординатора едва заметно дрогнула. Металлический кончик инструмента неудачно зацепил истонченную, воспаленную стенку сосуда. Раздался тихий, почти влажный хруст. В следующую секунду операционное поле мгновенно залило упругой, пульсирующей струей темно-вишневой крови.

Аневризма дала разрыв.

— Давление падает! Девяносто на шестьдесят… Семьдесят на сорок! — резко крикнул анестезиолог, судорожно выкручивая вентили капельниц на максимум. Монитор истерично, надрывно запищал, фиксируя стремительную кровопотерю.

Петров оцепенел. Ординатор в диком ужасе смотрел, как багровая лужа затапливает брюшную полость, скрывая под собой все анатомические ориентиры. Парень просто замер с диссектором в руках, парализованный страхом неминуемой смерти пациента.

Ал не стал тратить время на крики.

Доктор жестко, одним ударом плеча отшвырнул ученика от стола. Змиенко шагнул на его место, мгновенно перехватывая контроль. Холодный, расчетливый разум гения отключил все эмоции, оставив лишь голую механику спасения.

— Аспиратор на максимум. Живо! — стальной голос хирурга перекрыл панику в операционной. — Нина, зажим Дебейки. Самый большой. И готовьте пролен, четыре нули.

Кровь хлестала с такой чудовищной силой, что отсос не справлялся. Змий действовал вслепую. Мужчина решительно погрузил руки по самые запястья в горячую, скользкую багровую жижу. Длинные, чуткие пальцы нащупали пульсирующий разрыв сквозь плотную ткань. Блондин намертво пережал аорту выше места разрыва, останавливая смертельный поток, а второй рукой виртуозно, на одних тактильных рефлексах наложил мощный сосудистый зажим.

Фонтан иссяк.

— Отмывайте поле. Физраствор, — ровно скомандовал врач. Грудь его тяжело вздымалась, но движения были безупречно точными.

Когда Нина осушила рану, открылась страшная картина — рваная, лоскутная дыра в главном сосуде. Обычный человек на этом столе был бы уже мертв. Но за операционным полем стоял тот, кто привык спорить с самой смертью.

— Атравматику, — Змиенко протянул руку, не отрывая тяжелого взгляда от раны.

Игла замелькала с нечеловеческой скоростью. Ал шил непрерывным обвивным швом, ювелирно стягивая расползающиеся, рыхлые края аорты. Каждый стежок был идеальным, математически выверенным. Доктор не просто штопал сосуд — он доказывал самому себе и всей этой серой номенклатурной системе, что жизнь всё еще находится в его абсолютной, безраздельной власти.

— Снимаю зажим, — хирург плавно разжал металлические бранши. Кровь устремилась по восстановленному руслу. — Сухо. Давление?

— Растет… Сто десять на семьдесят. Стабилизируется, — анестезиолог шумно выдохнул и вытер пот со лба. — Вытащили, Альфонсо Исаевич.

Змиенко отступил от стола. Белоснежный халат был безнадежно испорчен чужой кровью. Врач перевел ледяной, уничтожающий взгляд фиалковых глаз на трясущегося в углу Петрова.

— Если вы еще раз впадете в ступор за моим операционным столом, я лично добьюсь, чтобы вас отправили фельдшером в самую глухую деревню Сибири. Зашивайте. И чтобы ни одной ошибки при послойном закрытии.

Адреналин обжигал вены. Ощущение абсолютного триумфа опьяняло лучше любого элитного коньяка. Змий снова был на вершине своего Олимпа, и никакие бессмертные кураторы в идеальных костюмах не могли отнять у него этот спасительный огонь.

Тяжелый диск шифровального аппарата на столе Виктора совершил последний оборот, выплюнув узкую полоску перфорированной бумаги.

Крид аккуратно оторвал ленту. Донесение из Вашингтона. Резидентура докладывала об успешном внедрении нужных людей в закрытые военные лаборатории за океаном. Холодная война для всего остального человечества была вопросом выживания, ежедневным страхом перед ядерным пеплом. Для начальника двадцать восьмого отдела она представляла собой лишь удобную ширму.

Какая разница, какого цвета флаг развевается над правительственным зданием, если нити управления передовыми разработками по обе стороны железного занавеса сходятся в его руках? Сегодня он утвердил бюджет на кибернетику в Москве, а завтра одним звонком по закрытой линии направит развитие нейротоксинов в Европе. Государства рождались и умирали, а он просто продолжал свою бесконечную партию.

Блондин поднес бензиновую зажигалку к краю шифровки. Желтый язычок пламени жадно слизнул бумагу. Виктор не убрал пальцы, позволяя огню облизать кожу. Подушечки почернели, запахло паленым, но тут же, прямо на глазах, ткани стянулись и разгладились, не оставив даже бледного следа от ожога.

Куратор стряхнул серый пепел в массивную пепельницу и придвинул к себе пухлую картонную папку.

Внутри лежала жизнь Альфонсо Змиенко, препарированная и разложенная на составляющие.

Виктор неторопливо извлек черно-белые снимки, сделанные скрытой камерой топтунов, и веером раскинул их на полированной столешнице из карельской березы. Сквозь золотистую оправу очков-авиаторов льдисто-голубые глаза скользили по чужим судьбам.

Первая фотография. Виктория. Зеленоглазая красавица из министерской приемной. Крид холодно усмехнулся. Девушка играла с огнем, деля постель с увядающим дипломатом и одновременно отдаваясь его горячему, властному сыну. Прекрасный, податливый материал. Отличный рычаг давления, густо замешанный на липком страхе и статье за государственную измену.

Второе фото. Валерия. Рыжеволосая балерина. На зернистом снимке она смеялась, запрокинув голову у служебного входа в театр, а хирург собственнически и жестко прижимал ее к себе. Чистая, неприкрытая эмоция. Якорь, который все еще удерживает заносчивого врача в мире нормальных людей и не дает ему окончательно сорваться с цепи.

Мужчина откинулся на спинку кожаного кресла. Идеально пошитый костюм-тройка ничуть не стеснял плавных, выверенных движений старого аристократа.

Доктор считал себя богом. Победителем, который навязал системе свои правила прямо за операционным столом. Но с высоты прожитых эпох Крид видел лишь невероятно талантливого, заигравшегося мальчишку. И этот заносчивый мальчишка был ему нужен. Его беспринципность, его первобытная страсть и жажда доказать всему миру свое превосходство — это был идеальный двигатель для новых проектов закрытого НИИ.

Виктор взял ручку с золотым пером и методично, без единой эмоции на лице перечеркнул фотографию Исая крест-накрест. Старик отработал свое. Пора лишить хирурга его номенклатурного щита, выбить почву из-под ног и посмотреть, как он будет барахтаться в грязи.

А когда Альфонсо останется абсолютно один, раздавленный и прижатый к стенке, отдел ласково предложит ему новый скальпель и конечно же работу на благо 28 отдела. И врач согласится. Потому что смертные всегда соглашаются, когда на кон ставят жизни тех, кого они опрометчиво впустили в свое сердце.

Блондин перевел взгляд на напольные часы. Пора было начинать второй акт.