Защитник Драконьего гнезда. Том первый

Защитник Драконьего гнезда. Том первый

Глава первая

Глава первая

— Ваше Величество, вставайте! Скорее! Скорее!

Я отмахиваюсь от дурацкого сна слабыми ото сна руками, наощупь нахожу край одеяла и подтягиваю его выше на плечи. Странно, почему оно такое тяжелое, как будто вместо стеганного синтепона из массмаркета на мне какая-то жидкая бетонная плита.

Видимо, психосоматика пошаливает.

Неудивительно, после таких «приятных новостей».

— Ваше Величестве, бросьте эти ваши!..

Мне показалось или у женщины из моего сна какой-то странный, как будто каркающий голос? Это что за акцент такой? Немецкий? Швейцарский? Норвежский? В медицинском институте со мной на потоке учился один норвежец - вот он точно почти так же «каркал». Хотя был невероятно хорош собой, но слушать его, особенно когда парень входил в раж и забывал, что окружавшие попросту перестают понимать его ломанный русский, было тем еще испытанием на крепость слуховых каналов.

— Я сплю, - бубню себе под нос и снова пытаюсь подтянуть одеяло, но оно реально абсолютно неподъёмное. Господи, еще и воняет как…

Даже сквозь сон морщу нос, пытаясь заставить мозг вспомнить, чем же пахнет мое сотворенное печальными новостям подсознание, и это получается. Точно, пахнет мокрой овечьей шерстью. Точь-в-точь как пахла два года назад моя неудачная биозавивка. Локоны вышли так себе и торчали в разные стороны, как пружинки из головы героя какого-то старого советского мультфильма, а вот запах от волос был просто убийственный. Недели две не вымывался. Хорошо, что была зима, в универе в очередной раз выключили отопление и на лекциях можно было спокойно сидеть в шапке.

— Заседание Совета вот-вот начнётся, Ваше Величество!

— Ага, - прячу лицо в подушку. Она почему-то тоже как будто не первой свежести. - Скажите им там, что я умерла и воскресла в лучшем мире.

«Там, где сегодня еще не наступило и Владилена Богдановна не сказала, что моя матка не пригодна для вынашивания новой жизни», - добавляю про себя и чувствую, как на глаза снова наворачиваются слезы.

Это так несправедливо!

Я работаю в Центре матери и ребенка, каждый день вижу отчаявшихся женщин, подбадриваю их, а потом вижу, как они приносятся окрыленные счастьем с положительными тестами на беременность после долгих лет неудачных попыток забеременеть. Но в моей жизни такого чуда не будет никогда. Никто не выйдет поздравить меня с чудом, не подарит плюшевого аиста, не сделает пачку снимков с первого УЗИ.

Не будет ничего, потому что у меня в животе все очень недоразвитое.

Могу поспорить, что даже во сне хорошо слышу слова Владилены Богдановны (ей они почему-то казались подбадривающими): «Да ты молодая еще, куда тебе сейчас про детей-то думать, поживи в свое удовольствие, мужика найди путного, а не как этот твой… неприкаянный».

Мой «неприкаянный» - классический женатик. Из породы тех, которые «мы с женой совершенно разные люди», «она меня не понимает», «я обязательно разведусь с ней через неделю (месяц, полгода - как говорится, нужное подчеркнуть). Но что поделать. Не всем в жизни выпадает красивая и настоящая любовь как в романтических фильмах девяностых. Кто-то должен залипать в токсичных отношениях, чтобы не оставлять без хлеба всю братию мозгоправов, коучей и прочих любителей «за очень дорого» учить жизни.

Хотя наша с Алешей история намного более запутанная, чем роман женатика и классической одиночки.

Но, Божечки, почему я думаю об этом даже во сне?!

— Ваше Величество, - слышу глубокий вздох, легкий плеск, как будто зачерпывают воду, - ради блага всех нас. Надеюсь, вы не осерчаете и не станете рубить мне голову. Ох, Скалли, защити и сохрани.

Я только начинаю подозревать неладное и в третий раз пытаюсь спрятаться под одеялом от этого слишком странного сна, но на этот раз меня «приводит в чувство» ледяной душ.

Буквально.

Поток обжигающе холодной воды, которой меня окатывают, как будто из ведра, с ног до головы.

«Это же просто сон!» - твержу в своей голове, пытаясь заставить мозг срочно соорудить мне новое сновидение, желательно на каком-то теплом тропическом острове, с мягким песком под ногами и запахом сладких фруктов вместо этой ужасной вони.

Но через мгновение плеск повторяется и, прежде чем я соображаю, что за этим последует, меня снова щедро плещут из ведра.

— Хватит! - Я вскакиваю, яростно тру глаза и пытаюсь понять, почему, даже проснувшись, все равно чувствую себя абсолютно мокрой. И град воды с волос заливает лицо, попадает в нос и мешает дышать. - Да что же это такое?!

— Моя госпожа, простите, простите! - торопливый женский голос, который точно не похож на голос моей матери.

Это может быть только она, потому что только у нее есть дополнительный комплект ключей от моей квартиры. Значит, я до сих пор сплю, даже если почему-то думаю, что уже давно проснулась и что этот сон, если бы их можно было как-то записывать, точно попал бы в Книгу рекордов Гиннеса как самый странный и реалистичный. Что там говорят о тех частях мозга, которые до сих пор не исследованы учеными? Может, вот так и выглядит их работа в действии?

Так, сейчас главное успокоиться, восстановить дыхание, «убедить» голову, что мне это не нравится, и проснуться. Кажется, в холодильнике осталось два заварных пирожных - как раз хорошо, чтобы заесть ими весь этот кошмар. И все остальные горести прошлого дня.

А как жить дальше и что делать - я, как Скарлетт О’Хара, подумаю завтра. Или послезавтра.

Я отчаянно вытираю глаза, уже даже не задумываясь о том, почему на мне какая-то мятая белая сорочка, если я ложилась спать в своей любимой клетчатой пижаме. Осматриваюсь, навожу «резкость».

В полумраке вокруг ничего не рассмотреть, кроме одного тусклого источника света немного справа - там у меня маленький телевизор, но я его вообще не включала, когда вернулась домой. Сходила в душ, поревела, переоделась, залезла под одеяло и продолжила реветь, пока не уснула. Настроения смотреть новости, дурацкие шоу или сериалы не было вообще. Может, я включила его, когда ходила во сне? А я хожу во сне?

Сглатываю подкативший к горлу ком, потому что осознание тотального одиночества снова начинает отчаянно душить. Вся моя жизнь - одна сплошная пустота, в которой некому даже узнать, лунатик я или нет.

— Ваше Величество, нужно одеваться. Совет уже собрался - ожидают только вас. Великий Магистр будет очень рассержен если…

— Кто? - бормочу я. Какой еще магистр? Может, министр? У нас что - очередная проверка из минздрава? Когда? Почему не предупредили?

Почему-то невероятно холодно. Меня так трясет, что зуб на зуб не попадает. Насквозь мокрая ткань как будто прямо на мне начинает покрываться тонкой ледяной коркой. Я уже даже не пытаюсь понять, кто эта женщина, которая сначала полила меня водой, а теперь заботливо укутывает в какие-то тяжелые меха.

Я просто сплю.

Вдруг моей голове нужна эта перезагрузка?

— Сегодня последний срок, - приговаривает женщина, вытирая мои мокрые волосы какой-то лохматой тканью. Она тоже не особо приятно пахнет.

Откуда бы это?

Пытаюсь вспомнить, не оставляла ли на столе чего-то, что могло быстро испортиться и теперь подкидывать мне в голову вот такие странные ассоциации. Но я вообще ничего не ела, потому что кусок в горло не лез. У меня в холодильнике, как у заядлого холостяка, два пирожных и мышь повесилась. Хотя в морозилке валяется пол пачки пельменей на самый голодный день, но сколько они там уже лежат? Кажется, достаточно, чтобы сдать щедрый урожай на посевах всяких бактерий.

Как проснусь - первым делом отправлю это «богатство» в мусорное ведро.

И холодильник помою.

Надо бы купить что ли, для порядка, бутылку безалкогольного шампанского и коробку дорогущих конфет.

— Госпожа, хотите, я вам волосы в косы заплету и уложу, как вы любите, теми золотыми гребнями?

— Хочу, - отвечаю на автомате. Смысл спорить с порождениями собственного бессознательного и докапываться, откуда они в моей голове и почему в такой странной форме?

Хотя… на эффект от испортившегося продукта все равно не похоже. Слишком натурально, что ли. Тут, скорее, что-то куда более действенное. К примеру, соседи сверху или снизу что-то красят, а пары от их краски заполнили мою несчастную квартирку. И мою не менее несчастную голову заодно.

Незнакомка, как маленькую, ссаживает меня на приземистый жесткий табурет, снова беспощадно растирает волосы, пока они не становятся почти сухими. Потом берет с каменной столешницы тяжелый гребень и в два счета приводит в порядок мои вечно путающиеся волосы. Кажется, в реальности они у меня немного короче, но какая разница? Проснусь - и все снова будет как…

Попытки сосредоточиться в который раз заканчиваются неудачей, но теперь не по моей вине. Меня отвлекает противный скрип двери, медленный и протяжный, как будто тот, кто ее открывает, слишком маленький и слабый, чтобы справиться с чем-то очень большим и тяжелым.

Что за странная фантазия? Я почти готова мысленно дорисовать старую, обитую железом дубовую дверь, похожую на ту, которую я видела в прошлом году, когда Лёша возил меня в целый тур по старинным русским крепостям. Кстати, там тоже так же странно пахло - гарью, старым маслом и сыростью.

Вздрагиваю, вспомнив растяжки плесени по углам, и как потом слегла на неделю с тяжелым бронхитом. И как врала Лёше, что меня протянуло в общественном транспорте, лишь бы он снова не закатил истерику, что я не ценю его душевные порывы.

Почему я не порвала с ним еще тогда, хотя это было так логично и своевременно?

Не знаю. Дура потому что. Все на что-то надеялась, во что-то верила, ждала, что его бесконечные «я уже почти развелся», «я уже вот-вот понесу заявление», «надо еще немножко подождать» и другие «Сто оттенков вранья» однажды превратятся в правду.

— Чего тебе, а? - ворчит на кого-то моя мучительница с расческой. - Почему не причесана? Почему босая? Тильда где? Почему за тобой не присматривает, а?! Ну я ей задам!

Я хорошо и отчетливо слышу частую поступь шлепков босых ног по полу.

Как будто ребенок бежит. Такой, лет, может, четырех или пяти?

Я закрываю лицо ладонями и начинаю быстро-быстро считать от десяти в обратную сторону. Нет, только не думать о детях. Не сейчас. Не вспоминать. Проснуться - и просто забыть и эти шаги, и прошлое. А хорошо бы и будущее, в котором для меня закрыты все двери.

Но шаги приближаются. Я слышу их даже сквозь мысленный ор в голове.

«Восемь… Семь… Шесть…»

— Мама? Мамочка, ты снова плачешь?

Мое сердце обрывается, когда я чувствую, как теплые детские пальчики настойчиво тянут мои ладони от лица.

Глава вторая

Глава вторая

Мне нужно проснуться.

Давай, Марина, открывай глаза, пока это болото не затянуло тебя слишком глубоко. Нет никакой девочки, нет никакой «мама», это просто вот так мой мозг пытается компенсировать и закрыть мою потребность стать матерью. Психология, второй курс медицинского. Мы проходили по верхам, но одно я запомнила точно: все, что мы видим во сне, наш мозг «монтирует» из событий трех предыдущих дней. А мой «ленивый» мозг решил не напрягаться и переварить то, что случилось накануне. Могу поспорить, что у девочки, которая настойчиво продолжает называть меня мамой, темные длинные волосы, курносый нос и миндалевидный разрез глаз. Она смуглая и с упитанными щечками. Почти один-в-один с дочкой той женщины, которая приходила сегодня к Владилене Богдановне.

— Амелия, а ну-ка живо к себе! - прикрикивает расчесывающая меня женщина, но на этот раз девочка особенно сильно тянет меня за руки - и в ее голосе появляются плаксивые нотки.

Я сдаюсь.

Медленно отвожу ладони и еще медленнее разлепляю плотно сжатые веки.

Девочка совсем не похожа на маленькую Мулан из диснеевского мультика.

У нее белокурые длинные волосы, растрепанные, но все равно блестящие и местами завитые в красивые локоны. Я непроизвольно провожу рукой по своим мокрым взъерошенным после сушки тряпкой волосам. У меня такие же - я могу об заклад побиться, хоть во сне они мокрые и почему-то значительно длиннее. И глаза у малышки светло-голубые, почти прозрачные. Как и у меня на детских фотографиях. Да и сейчас, когда злюсь, Лёша говорит, что они становятся цвета изморози на его стальной «Тойоте». Моргаю. Несколько раз, чтобы убедиться, что действительно не хожу во сне. Такое чувство, что откопала из недр шкафа старые альбомы и смотрю на собственную детскую фотографию - ту, где на мне клетчатое платье и волосы лежат на плечах. Помню, что ради этой красоты, над которой вздыхали воспитательницы, няни и даже повар, мне пришлось спать с накрученными на бинтики локонами. Я упиралась, хныкала, что матери пришлось как следует меня отругать и даже надеть на руки маленький мешочки, чтобы я не развязалась во сне. Ей очень хотелось, чтобы на фотографиях в садиковском выпускном альбоме я была красивее всех.

Эта девочка - Амелия, да? - похожа на меня ту, как две капли воды.

Только чуть-чуть румянее.

— Вот я сейчас тебе задам! - прикрикивает женщина, тянется, чтобы стащить девочку с моих колен… и что-то громко лопается внутри меня.

— Иди ко мне, - шепчу как в каком-то горячечном бреду и с силой прижимаю девочку к себе.

Она маленькая, теплая и единственное во всем этом кошмаре, что удивительно приятно пахнет - молоком и медом и какой-то свежей сдобой. Булочками с вишнями?

Я знаю, что так делать нельзя. Это все равно что видеть все дыры в мосту, знать, что он обязательно сломается где-то посредине, но все равно переть напролом. Я проснусь окончательно разбитой и раздавленной, и моя голова будет помнить тепло этого несуществующего ребенка, слышать это надрывное «мама!» и… меня это окончательно добьет.

Но все это будет когда-то потом, а пока у меня есть вот эти мгновения счастья.

Плацебо, ну и что?

Но все это длится недолго, потому что уже через секунду дверь снова со скрипом открывается - и я слышу еще одну частую поступь, но на этот раз не босую, а с грохотом, как будто на этих ногах деревянные башмаки.

— Простите, простите моя королева! - охает и заикается молодой - или даже юный - девичий голос. - Принцесса такая егоза!

— Выпороть тебя за недосмотр! - ругается женщина, что окатила меня водой.

— Не пойду, не хочу! - сопротивляется девочка, когда нас начинают отрывать друг от друга.

Как бы отчаянно мы не цеплялись руками, ее все равно отбирают. Она кричит и болтает ногами, но девица, которая забрала Амелию, крупная и рослая. Я таких в жизни не видела - с ее комплекцией впору выступать на арене каких-нибудь боев без правил, а не обижать ребенка.

— Оставь ее! - слышу свой собственный голос, который как будто принадлежит и не мне, но точно мой.

— Моя… королева? - Девица оторопело переводит взгляд с меня на ту, другую, и обратно на меня. - Принцесса наказана. Великий Магистр приказал…

Опять этот министр. Великий или нет, но кто он, черт подери, такой, чтобы решать, наказывать моего ребенка или нет?!

Я уже открываю рот и собираюсь выплеснуть из себя весь этот гнев, но не успеваю, потому что вторая женщина дает отмашку - и девица-солдафон выносит мою девочку, словно беспомощного пищащего котенка. Собираюсь рвануть за ними, но женщина властно удерживает меня прямо за волосы.

— Принцесса ослушалась приказа Великого Магистра, Ваше Величество. - Говорит она, и из ее голоса исчезают последние нотки дружелюбия. - Помните? Вы сами сказали, что наказание пойдет ей на пользу?

Я такое сказала?!

Я? Которая считает, что воспитать из маленького человека полноценную здоровую личность можно только разговорами, терпением и любовью?

— Никаких наказаний больше, - снова говорю я - и как будто не я. - Никогда. Хоть министр, хоть кто - мою дочь не будут воспитывать наказанием.

Что я несу? Разговариваю с собственным возмущенным воображением?

— Вам нужно одеваться, Ваше Величество, - она как нарочно игнорирует мои слова. - Совет не будет ждать. Не время сейчас капризничать.

— И для чего же сейчас время? - переспрашиваю, не скрывая налета иронии. Даже интересно вот так поговорить с собственным «тараканами».

— Снять вдовий саван и выбрать себе достойного мужа.

Час от часу не легче.

Все, пора открывать глаза.

На счет три.

Раз, два…

— Вы это чего глаза закрыли? - Она снова ощутимо тянет меня за волосы, и я отчетливо осознаю, что чувствую эту боль не притуплено, как обычно во сне, а очень даже физически. - Да голову, голову ровнее держите, если не хотите, чтобы старая Нона вам косы драла почем зря.

— Мне это просто снится, - пытаюсь обхватить голову руками и снова сосредоточиться. - Все, Марина, подъем.

Старая Нона яростно «впивается» гребнем в мои волосы и проводит ими от затылка до самых кончиков, и так несколько раз, пока пряди не становятся шелковыми и послушными. Лихо собирает из них косы, потом что-то долго колдует и напоследок уверенно подбирает гребнями, которые я даже толком не успела рассмотреть.

Потом отходит, шаркает ногами в другой конец комнаты и со страшным грохотом тащит оттуда большое и грубое зеркало в простой деревянной раме. Не знаю уж, что я за королева, но пока что мои «королевские покои» не блещут ни царской роскошью, ни величественным комфортом. И это я еще стараюсь не задумываться о том странном писке слева, за кроватью.

— Славно вышло, - нахваливает свою работу Нона и, наконец, дает посмотреть мне.

В порядком закопченной зеркальной поверхности мало что видно, да еще и света кошки наплакали, так что приходится напрячь зрение и наклониться вперед, чтобы себя разглядеть.

Лицо, безусловно, абсолютно точно мое. Более худое и бледное, но это и не мудрено - я столько наревелась за день, что вообще удивительно, как могу открыть глаза. Хотя они-то как раз заплаканными и не выглядят, скорее, очень уставшими и какими-то абсолютно безжизненным.

Волосы тоже мои, того же странного очень белого цвета. Никто не верит, что это мой родной цвет. Коллеги уверены, что я просто не хочу давать контакты своего парикмахера. Только сейчас волосы уложены в высокую прическу - тяжелую и довольно громоздкую, но очень устойчивую. Возможно, галоп на лошади она бы и не выдержала, но вот наш петербургский «свежий ветерок» на Невском - запросто.

И даже родинка на щеке под правым лазом - моя. Раньше хотела ее вывести. А потом подумала «Да кому она мешает?» и оставила.

Есть только одно отличие, но именно оно заставляет меня что есть силы зажать рот ладонью.

Левая часть моего лица, шея и часть плеча, которое торчит из сорочки, покрыты безобразно-уродливым ожогом. Как будто кто-то нарочно сделал все это, чтобы той, другой мне в отражении, больше никогда не хотелось смотреться в зеркало.

Глава третья

Глава третья

Что происходит?!

Что с моим лицом?!

Нона быстро утаскивает зеркало в темный угол комнаты, когда я пытаюсь идти за ней, быстро разворачивается и за плечи силой усаживает на табурет. Я пытаюсь вырваться, но у нее словно стальные зажимы вместо ладоней - чем больше я изворачиваюсь, тем крепче она сжимает пальцы. Пока я, наконец, не вскрикиваю от острой боли.

Нет, нет и нет.

Вот это уже точно не сон.

— Да что с вами такое, - ворчит Нона, когда я все-таки выкручиваюсь и буквально выпадаю из ее рук. - Приснилось чего-то нехорошее что ль?

Я отползаю на безопасное расстояние, уже окончательно «проснувшись», но еще не осознавая, почему в моей квартире по-прежнему стоит жуткая вонь, куда делась мебель, и кто эта женщина. Должно же быть какое-то объяснение, нужно просто хорошенько напрячь мозги и найти его.

— Не приближайтесь ко мне! - Выставляю вперед ладонь, когда дылда делает шаг в мою сторону. Шарю взглядом по сторонам, нахожу тяжелый железный подсвечник, весь покрытый восковыми потеками, хватаю его обеими руками и замахиваюсь как ракеткой в бадминтоне. - Или я… Стой, где стоишь!

Так, сейчас главное не потерять остатки того, что еще способно соображать.

Я никогда не слышала голосов в голове, не расковыривала стены в поисках подсматривающих и подслушивающих устройств, а швабра и половая тряпка не приказывали мне убить соседку. Хотя, когда она врубала «Владимирский централ» после двадцати трех ноль-ноль, мне очень этого хотелось это сделать и без всяких подсказок.

У меня никогда не было зрительных и слуховых галлюцинаций. Два года назад я сдавала на права и прошла комиссию у психиатра. Седой дядечка сказал, что невозможно быть более в трезвом уме, чем я, и даже в шутку посмеялся, как мне, должно быть, скучно живется с таким рациональным умом.

Ну и головой в последнее время я тоже ни обо что не билась.

Мне двадцать восемь лет - поздновато для дебюта шизофрении. И хоть такое тоже возможно, при отсутствии всех прочих факторов можно смело считать, что я точно не сошла с ума во сне в ночь с четверга на пятницу.

Следовательно, все это - реально. Даже если выглядит как декорация из какого-то темного фэнтези.

Секундочку.

Что я читала накануне? Вспоминаю, что купила на какой-то книжной распродаже фэнтези, в котором героиня попала под трамвай и перенеслась в другой мира. Честно говоря, там была какая-то очень скучная история про то, что она сразу стала самой сильной, самой умной и была красивее всех, так что я этот «шедевр» еле домучила. Но с точки зрения того, что наши сны состоят из материала трех предыдущих дней - все сходится.

Правда, есть ощущение, что самой умной я точно не стала. Про собственную красоту и вовсе молчу.

Господи, да я сплю или нет?

— Ваше Величество, вам бы лучше успокоиться, - говорит Нона, но выражение ее лица становится каким-то… блин, как у того бульдога, которого выгуливает парень из соседнего подъезда. Только на бульдоге всегда есть намордник, а на этой дылде - нет. И я бы еще крепко поспорило насчет того, кто из них в нем больше «нуждается». Веня, хоть и мордатый, но никогда не смотрел на меня как на еду. - Или мне придется рассказать Магистру.

— Да хоть всему кабинету министров! - не могу удержаться от смешка.

— Чего? - она прислушивается, как будто я сказала какую-то абракадабру.

— Стой, где стоишь! - снова заношу подсвечник, когда Нона начинает недобро поглядывать в мою сторону. - Или, клянусь, я проверю, что крепче - твой череп или эта железная штуковина!

Но отступить Нона не успеет, потому что дверь снова открывается.

Точнее - она просто слетает с петель и с грохотом плашмя падает на пол, поднимая вокруг облака пыли. Нона следом падает на колени и закраивает лицо руками.

А когда пыль немного рассеивается, я замечаю в дверном проеме высокую фигуру в черном.

Это мужчина.

Ему лет сорок, а может и меньше, потому что короткая темная бородка явно добавляет ему возраста. В его темно-русых волосах много седины, особенно выделяется одна абсолютно белая прядь, которая сползла со лба прямо на глаза, и сквозь нее на меня смотрит темно-зеленый глаз.

С вертикальным, как у змеи, зрачком. Который медленно сужается до размера тонкой нитки.

— Я пыталась-пыталась! - вопит Нона, и ее голос дрожит, как будто это дьявол - и явился он за ее душой. - Клянусь, Магистр, я…

Он смотрит на нее, прикладывает палец к губам - и на моих глазах рот на лице Ноны как будто кто-то стирают ластиком. Она пытается «отковырять» его обратно, но мужчина медленно ведет пальцем в сторону дырки на месте двери - и невидимая сила просто вытаскивает ее обратно, а дырка в считанные мгновения затягивается непроглядной ледяной стеной.

У меня мурашки галопом по коже от одной только мысли, что я осталась с этим страшным человеком наедине в четырех стенах.

— Ваше… Величество, - он окидывает меня взглядом, и я чувствую в его словах выставленное напоказ пренебрежение. - Вы до сих пор не одеты.

Что-то мне подсказывает, что против этого человека не поможет и десяток подсвечников.

И стоит мне об этом подумать - тяжелая кованная громадина в моих руках начинает стремительно нагреваться. Я пытаюсь ее удерживать, но под ленивым взглядом Магистра подсвечник буквально до бела раскаляется. Я разжимаю пальцы, густо покрытые воском и красными пятнами, и отскакиваю подальше.

— Мне кажется, Ваше Величество, - он вальяжно шагает ко мне, - вчера мы с вами кое о чем договорились, и доводы, которые я привел в качестве аргументов, вы сочли в достаточной мере убедительными.

Господи, да откуда мне знать, о чем они договаривались, если вчера меня «здесь» не было! И хорошо бы еще понять, что такое это «здесь» - мое разбитое внезапным помешательством сознание или… Словосочетание «другой мир» кажется еще более безумным, но окей - остановлюсь пока на невинном «здесь». Главное, все запоминать и ничего не упустить из виду, а когда «вернусь» - сдам пароли и явки ребятам из «Сколково». Ну или «Рен-ТВ» на худой конец.

Самоирония частенько выручала меня из самых глубоких эмоциональных ям, и даже сейчас она со мной, и только поэтому я до сих пор не грохнулась в обморок и даже кое-как держу нос по ветру рядом с этим ужасным типом.

Одно только, держать нос по ветру в комнате, пропитанной затхлыми запахами, такое себе удовольствие.

— Я не помню вчерашнего разговора, - говорю первое, что приходит на ум.

Как там говорилось в какой-то рекламе?.. Не сфоткал, значит, не было. Или не в рекламе?

— Вот как? - змееглазый как будто не очень-то и удивлен. - Признаться, я предвидел, что в самый последний момент вы, Ваше Величество, решите переиграть по-своему. И поэтому благоразумно подстраховался.

Э-э-э, что, все же сфоткал?

Моя интуиция на людей всегда работала четко как часы. Если внутренний голос подсказывал, что с каким-то человеком лучше не иметь дела - это всегда срабатывало. Сколько раз она орала, что Лёше нельзя верить - лучше даже не пытаться подсчитывать. А я верила, даже когда он перестал пытаться придумывать какие-то вразумительные причины, почему опять не поговорил с женой, почему его «развод через месяц» тянется уже год.

Я заталкиваю эти мысли подальше, на очень далекое потом.

Так вот.

Сейчас интуиция буквально орет, что передо мной - очень страшный и опасный человек. И его это «благоразумно подстраховался» мне точно не понравится.

— Я буду кричать, - говорю до противного тихим голосом.

Мне очень страшно. Мне в жизни не было так страшно, как сейчас.

— Кричите, - усмехается он и медленно поднимает руку.

Я вспоминаю Нону, которая осталась без рта - кто знает, появится ли он обратно?! - и отчаянно закрываю свой сразу двумя ладонями. Отрицательно мотаю головой.

Змееглазый немного удивленно приподнимает бровь. Он как будто не ожидал, что в самый последний момент во мне проснется благоразумие. Но руку опускает.

— Что ж, возьму на себя неблагодарный труд немного освежить вашу память… Изабелла.

Изабелла? Я вспоминаю героиню «Сумерек». Ее постоянно приоткрытый рот, который так полюбился создателям мемов. И только это не дает мне снова «свалиться» в мысли о том, где я, что происходит и где тут выход.

А еще говорят, что от фильмов вроде «Сумерек» нет никакого прока. А вот и есть – воспоминания о них отдельным впечатлительным барышням позволяют сохранить остатки разума. Небольшие остатки, но все лучше, чем ничего.

— Положение Драконьего гнезда таково, что нам срочно нужно укреплять свои западные границы, если, конечно, вам, Изабелла, не хочется собственными глазами увидеть, как ллисканцы поступают с пленными. В особенностями, - Магистр выдерживает напряженную паузу, - с женщинами.

У меня снова озноб по коже, не от непонятных ллисканцев, а от его выразительного взгляда на меня всю. Как будто ужасы, которые он пророчит, коснутся как раз не всех женщин, а меня лично.

— Учитывая то, что срок вашего траура уже давно истек, - продолжает Магистр, - я предложил Совету рассмотреть возможность нового брачного союза.

— И выбрали подходящую кандидатуру, - предполагаю я.

— Да, выбрал, - соглашается змееглазый. - Дункан, Высший лорд Арнии. В прошлом году вы встречались во время Ледяного затмения.

Ладно: затмение, Дункан, будущий муж. Вроде все просто и понятно, будем мотать на ус.

Не знаю почему, но моя интуиция предупреждает не только насчет того, что Магистр - опасный и беспощадный тип. Она в голос орет, что стоит ему узнать, что я - не совсем я - он не станет церемонится. И моя «новая жизнь» рискует стать самой короткой из всех историй о попаданках. Значит, надо делать вид, что вся эта сумрачная пованивающая комната – мое уютное гнездо, в котором я чувствую себя полностью довольной жизнью. Не стоит давать всяким магистрам повод думать, что у меня кукушка в теплые края улетела.

— Лорд Дункан был крайне впечатлен вашей красотой, Изабелла, и я взял на себя смелость ведения тайных переговоров о возможности брачного союза. Лорд Дункан один из самых завидных холостяков, так что мне пришлось проявить чудеса дипломатии, чтобы вручить ему… гммм… не самую лучшую невесту из тех, которые с радостью пойдут с ним под венец.

Я не успеваю толком осмыслить его намека, потому что Магистр каким-то образом просто исчезает.

За мгновение - его просто нет!

Был - и пропал!

А потом, внезапно, возникает прямо у меня перед носом и стальной хваткой сжимает мое лицо в ладони. Надавливает на щеки длинными костлявыми пальцами, как будто хочет проверить на крепость кости моей челюсти. Я хочу сбросить его руки, но мое тело цепенеет, а руки сковывает ледяным холодом невидимых цепей.

От Магистра так странно… пахнет.

Однажды, всего раз в жизни, когда была на практике, мне пришлось спускаться в морг. Я никогда не забуду стерильный запах холодного металла и безысходности.

Так пахнет смерть.

И так же пахнет змееглазый Магистр.

— Мне казалось, Изабелла, - шепотом, нависая своим тощим и бледным лицом прямо над моими губами, почти ласково шепчет Магистр, - вчера мы поняли друг друга без лишних пояснений. И я крайне разочарован тем, что это не так. Обычно я не церемонюсь с теми, кто не способен «понимать» мои весьма простые и однозначные просьбы, но исключительного из моего к вам расположения и особого отношения сделаю исключение. Первое и последнее исключение, Изабелла. Так что сделайте милость и напрягите ваш слух.

Он еще сильнее вдавливает мои щеки, но я проглатываю крик и запрещаю себе плакать.

Почему-то кажется, что любая моя слабость - это капля в его и без того переполненную чашу триумфа.

— Лорд Дункан готов взять вас в жены, несмотря на вашу безобразную внешность, но при условии, что вы, Ваше Величество, не будете лезть в дела мужчин и, как положено хорошей и покладистой жене, будете заниматься шитьем, чтением и музыкой. Со своей стороны, я настоял на том, чтобы супруг посещал вашу постель не чаще двух раз в неделю и лишь до того момента, пока вы не понесете от него наследника. И, моя маленькая безобразная Бель, - змееглазый почти касается своими тощими губами моих губ, и я с ужасом жмурюсь, - надеюсь, это случится достаточно быстро, потому что я не привык делиться своими игрушками!

Мне нужно собрать в кулак всю волю, чтобы понять, о какой игрушке идет речь. А потом осознать, что именно я - та сама игрушка, которую он собирается пристроить в нужные ему руки, а потом… использовать. Это настолько мерзко, что в моей голове невольно возникают те страшные сцены из фильмов, в которых женщины подвергались насилию, но теперь на каждой героини почему-то мое лицо.

Если он наклонится еще ниже - меня стошнит.

Но Магистр, слава богу, разжимает пальцы и снисходительно смотрит на «результат своих трудов» - трясущуюся, изо всех сил сжимающую края шкурного покрывала меня. Не знаю, может, он из тех недомужчин, которым доставляет удовольствие мучить жертву угрозами, ломать волю к сопротивлению, а не переходить «к действию»?

— Надеюсь, Бель, на этот раз вы все хорошо расслышали и поняли. - Это не вопрос, это - утверждение, сказанное с намеком на то, что любая попытка сказать в ответ «нет», явно не добавит ему хорошего настроения. - Мне бы не хотелось прибегать к другим методам убеждения, старым и проверенным.

При этих словах ожог на моей щеке начинает нестерпимо жечь, как будто боль из прошлого вернулась с новой силой.

Спокойно, Марина, это просто психосоматика. Все пройдет.

Но если предположить, что я каким-то образом (пока не буду думать каким) оказалась в теле похожей на меня женщины, то такая реакция ее тела очень красноречиво подсказывает, кто же постарался сделать из Изабеллы такую «красавицу».

Магистр хотел отвадить остальных женихов?

— А чтобы окончательно убедить вас больше никогда не противиться моим решениям, - продолжает змееглазый, и каждая мышца в моем теле снова напрягается, - я напомню, что принцесса остается рядом с вами только потому, что на это есть моя добрая воля.

— Что? - собственный голос такой слабый, что самой неприятно его слышать.

Магистр отступает и медленно идет обратно к дверному поему - и я начинаю думать, что он решил не удостаивать меня ответом, но в последний момент он поворачивается - и в его тонких зрачках появляются странные красные блики. Я знаю этого человека всего ничего, но уверена, что никогда раньше не встречала настолько бессердечных людей.

Если он, конечно, вообще человек, а не какая-то бездушная рептилия.

— Когда в следующий раз решите сделать по-своему, Ваше Величество, - Магистр с намеком проводит пальцем по своей щеке, но намекает явно на мою - уродливую и обожженную, - я не стану вас наказывать. Я накажу Амелию.

Он выходит - и я медленно, как будто из моего тела достали все кости, оседаю на пол.

Почему если действительно случилась какая-то аномалия, столкнулись параллельные миры или еще какая-то чертовщина, я попала не в диснеевскую сказку и не в какую-то волшебную академию, где была бы всех умнее, красивее и удачливее, а в… какого-то «Графа Монте-Кристо»?!

Где мои розовые единороги?!

Глава четвертая

Глава четвертая

Но мне даже не дают выдохнуть, потому что сразу после визита ужасного Магистра, Нона поспешно возвращается в комнату. Ведет себя теперь она очень суетливо, даже дергано. И это даже немного приятно – не одна я испугалась змееголового до подкашивающихся ног.

Рот на лице моей… (служанки?) снова есть, и выглядит как прежде, хотя она так ни разу его и не открывает. И на том спасибо, с одной стороны, вопросов у меня миллион, с другой стороны, разговаривать совсем не хочется. Переварить бы то, что на меня уже свалилось.

Нона приносит тяжёлое тканое платье с высоким воротом, украшенное лаконичной вышивкой серебряной нитью. Оно довольно скромное, в пол, с рукавами, которые даже прикрывают ладонь, но в районе талии сидит очень по фигуре. Нона только раз выдает что-то похожее на эмоции, когда подтягивает шнуровку и одевает поверх тяжелый пояс из серебряных пластин. Наверное, у настоящей Изабеллы талия была шире.

Потом наступает очередь обуви, и вместо туфель (как обычно в сказках), мне на ноги обувают высокие узкие сапожки на мягкой подошве. Они кажутся тонким, но внутри приятный слой меха и он моментально согревает ноги. Через пару минут чувствую себя так, будто к моим пяткам прилепили пару перцовых пластырей, но это даже хорошо - наконец-то могу согреться! Здесь ужасно холодно, и тот белый налет на крохотном зарешеченном оконце - он явно не только с внешней стороны.

А я не такая уж огромная любительницы закаляться. Да что там закаляться, мне бы, честно говоря, сюда огромный камин – и пожарче.

Нона аккуратно, но настойчиво тянет меня за руку к дверному проему, за которым меня ждет пара странных долговязых типов в объемных темных балахонах, с низко надвинутыми на глаза капюшонами. Я вообще не уверена, что внутри - человек, потому что когда один из них протягивает руку, чтобы открыть закрывающую проход решетку, я замечаю узкую ладонь, покрытую… тонкой, как будто рыбьей чешуей.

Пока идем, у меня появляется возможность рассмотреть это место.

Хотя тут и рассматривать-то особо нечего - стены из грубо отесанного серого камня, редкие факелы на стенах, никаких картин или украшений, никаких трофейных щитов и доспехов. И только два крохотных оконца во всем длинном узком коридоре. Они еще меньше, чем окно в моей комнате, и через них точно так же не попадает свет. Ну, раз я спала, значит, за пределами этих стен непроглядная ночь. Л-логика, мой конек.

Я запрещаю себе бояться и воображать разные самые ужасные сценарии развития событий. Возьму за правило ничему не удивляться и делать выводы только после того, как увижу что-то собственными глазами.

Пока нужно быть максимально спокойной, потому что…

Образ маленькой испуганной белокурой девочки преследует меня все время, пока мы продолжаем продвигаться дальше, уже вниз по неудобной лестнице без перил, по которой я только чудом спускаюсь до конца так ни разу и не упав.

Тошно от одной мысли, что змееглазое чудовище протянет к ней свои костлявые пальцы.

Ее мать - настоящая мать! - наверняка положила бы жизнь ради здоровья малышки.

И я каким-то образом чувствую это и умножаю на собственные, пока еще совсем непонятные мне эмоции. Это не моя дочь… но она похожа на меня как две капли воды. Если бы в моем настоящем мире мне вот так же кто-то просто вручил дочь, я бы любила ее не меньше того ребенка, которого выносила бы сама. Если бы, конечно, могла выносить.

Длинное путешествие по мрачному замку (буду называть это так, хотя это место больше похоже на непригодное для жизни подземелье) заканчивается еще одной дверью. Она большая и тяжелая, обитая кривыми пластинами ржавого железа, на которых видны глубокие царапины, как будто кто-то однажды пытался пробить в ней брешь.

За дверью - темный маленький зал, но здесь хотя бы есть пара высоких колонн и несколько светильников на стенах, так что можно рассмотреть лица немногочисленных присутствующих. Они стоять вокруг простого дубового стола, и, кажется, что-то отмечают, потому что в тот момент, когда вхожу я, салютуют друг другу тяжелыми каменными кубками.

Один из них - ужасный Магистр.

Еще есть пожилая сухая женщина, она высокая - и ее седые волосы заплетены в пару тяжелых кос, а на плечи накинут богатый черный мех. Я не знакома с местными обычаями и «ценами», но почему-то чувствую себя нищенкой на фоне ее роскошных украшений. Помню, в одном из тех замков, куда возил меня Лёша, была большая витрина, где под стеклом лежали макеты украшений древних обитателей замка. Они были такими же грубыми, как и те, что на этой старухе, но без камней и щедрой позолоты.

Седая окидывает меня взглядом, задерживается на лице и брезгливо морщит губы.

Я даже не удивляюсь. Разве что тому, что Изабелла какая-то странная королева, раз ее решительно никто не уважает. Но, наверное, это еще одна тайна, которую мне предстоит раскрыть.

Ох, Марина, ты бы лучше молилась, чтобы завтра утром проснуться в своей постели! А не загадывала наперед, какие тайны придется отгадывать!

Рядом с Магистром и седой стоит мужчина. На вид ему лет тридцать, но на лице есть пара уродливых шрамов, а на плече - выразительная безобразная выпуклость горба. Он едва ли касается меня взглядом - мои сопровождающие интересуют его гораздо больше. Что он там высмотрел - непонятно, но по выражению лица видно, что увиденное его насторожило.

И последний.

Даже странно, что его я замечаю в самую последнюю очередь и только потому, что он сам делает шаг в мою сторону. Из всех присутствующих, этот - самый заметный. Но не потому, что высокий - нет, едва ли чуть выше меня. Но он… огромный. Объемный. Безобразно чудовищно толстый. С тремя обвисшими подбородкам, раздутыми ладонями и жидкими волосенками на овальном черепе.

Он весит килограмм сто пятьдесят - не меньше!

Я только однажды видела «вживую» таких людей - и то по телевизору, в передаче, где их экстремально быстро «худели».

Только оцепенение после увиденного не дает мне выдернуть собственную руку, когда толстяк берет ее в противно мягкие и влажные ладони и подносит к губам для слюнявого поцелуя.

— Моя дорогая, вы прекрасны, - говорит тонким, почти как у ребенка голосом.

Мать моя женщина, а это не тот ли самый Лорд Дункан, которому суждено стать моим мужем?

Я никогда не оценивала людей по их внешнему виду, потому что в моей жизни встречались и злые «худышки» и добрейшей души «пышки». Были очень умные «гламурные красавицы», а были абсолютно бестолковые дамы с внешностью минимум академика химико-биологических наук. Внешность в наше время - это вообще самая обманчивая черта человека. Чего стоят вирусные видео кореянок, которые в режиме «онлайн» превращают свои почти безобразные лица в настоящее произведение искусства.

Но все же.

К Лорду Дункану я испытываю глубокую внутреннюю неприязнь. Как будто на уровне мозжечка чувствую, что от этого человека не стоит ждать ничего хорошего. И его явный лишний вес и потные ладони, и даже сальный взгляд тут абсолютно не при чем. Он производит впечатление рыхлого человека, в котором нет не то, что стержня - даже плохонькой соломинки, о которую можно было бы опереться.

И если это так - тогда понятно, почему Магистр выбрал его в качестве моего мужа. Такого можно запросто припугнуть и навсегда отвадить от супружеского ложа.

— Лорд Дункан, - говорю с некоторой растерянностью. Мне полагается сделать еще что-то? Какой-то особенный реверанс? Сказать какие-то слова?

К счастью, либо ничего подобного не требуется, либо эта встреча не предполагает соблюдения всех формальностей, потому что змееглазый Магистр жестом приглашает Дункана к столу, возле которого собрались остальные. Я потихоньку следую за ним, но, наткнувшись на возмущенный взгляд седовласой женщины, останавливаюсь на расстоянии. Мне и отсюда все будет прекрасно слышно, если только они не начнут говорить шепотом. А, с другой стороны, теперь я точно знаю, что какой бы королевой ни была Изабелла - с ее мнением не считался ровным счетом никто.

Издержки патриархата, вероятно.

От одной мысли о том, что мне предстоит какое-то время провести в мире, в котором место женщины где-то между метлой и ночным горшком, бросает в дрожь. Может, я еще и неграмотная?

— И так, вдовствующая миледи Торвальд. - Магистр как по волшебству выуживает пергамент из рукава своего объемного балахон. Протягивает его седовласой. - Ознакомьтесь с договором. Я учел все ваши пожелания, но добавил несколько пунктов от себя.

— Была бы удивлена, Магистр, если бы вы не бросили и свои медяки в общую кучу, - говорит женщина, грубо разламывает печать на пергаменте, раскатывает его на столе и начинает вчитываться. Что-то бормочет себе под нос, что-то явно вызывает в ней смех, а что-то - недовольное прицокивание языком. В какую-то строчку она всматривается особенно пристально, а потом резко тычет в нее же пальцем: - Не помню, чтобы мы договаривались на такую баснословную сумму, Магистр.

У нее такой резкий и неприятный голос, что я даже рада стоять в стороне.

Кстати, даже с такого расстояния хорошо вижу, что надписи на пергаменте сделаны какими-то закорючками, и это точно не похоже ни на латиницу, ни на кириллицу, ни на иероглифы. Скорее, на те рунические письмена, которые я видела на гравюрах в исторических книгах.

Кстати, кроме того, что я считаю своим призванием медицину, я еще и большой фанат истории. Особенно средних веков. Пока была студенткой - не пропускала ни одной исторической реконструкции, и даже если не участвовала лично - всегда была среди зрителей.

Может поэтому сегодня я сразу не грохнулась в обморок. Впрочем, еще не вечер… вернее, не утро – успею.

— Пять тысяч, леди Торвальд, - Магистр пожимает плечами.

— А сговаривались на три, - встревает горбун. У него сиплый, как будто сильно простуженный голос, и такое же «простуженное» выражение лица - покрасневший кончик носа, влажные глаза и бледно-серая кожа. Но взгляд очень недобрый, почти такой же, как у Магистра. - За что, позвольте спросить, Торвальды должны платить такие деньги?

— За то, что породнитесь с королевской семьей, - спокойно отвечает Магистр. Он как будто заранее знает, что семья толстого Лорда Дункана пойдет на все, и даже на с бухты-барахты поднятую цену.

Цену за меня, надо полагать?

— Очень сомнительная выгода, - прищелкивает языком старуха. - Особенно с оглядкой на крайне шаткое положение золотого табурета под Ее Величеством. Того и гляди - обломится еще пара ножек…

Я не успеваю подумать о том, что в ее голосе звучат нехорошие нотки, а Магистр уже говорит об этом вслух:

— Мне кажется, леди Торвальд, или вы угрожаете Короне?

Он абсолютно спокоен, его интонация «не пляшет» и ни один мускул на лице не дрожит, но все трое как-то сразу вытягиваются и невольно жмутся поближе друг к другу, словно боятся получить нож в спину, хоть Магистр и стоит прямо перед ними.

В Драконьем гнезде - кажется, так называется мое «королевство», главная совсем не бедняжка Изабелла. Она просто удобная и покладистая пешка в руках этого страшного типа, потому что он-то и есть - самая главная фигура. Как ферзь, который ходит как пожелает и куда пожелает.

— Я просто хотела напомнить, что неделю назад мы договорились о другом, - уже значительно спокойнее, но все еще с вызовом отвечает седая. - Кроме того, Торвальды предоставят Короне две тысячи Черных копий, и это более, чем щедрое предложение.

— Две тысячи воинов и пять тысяч золотом, - гнет свое Магистр. - И ни монетой меньше, леди Торвальд, иначе я сочту вас ненадежными союзниками и найду Ее Величеству более достойного кандидата в мужья, чем ваш сын.

Толстый Лорд Дункан открывает рот, но мать тычком заставляет его умолкнуть, не проронив ни звука. Бедолаге остается только возмущенно трясти подбородками, и я проглатываю приступ омерзения, украдкой снова и снова вытирая ладони о грубую ткань платья. Кажется, что пройдет еще немало времени, прежде чем я забуду прикосновение его мокрых пухлых пальцев.

— Вряд ли вдовствующая безобразная королева - такая уж выгодная партия, - говорит горбун. - К тому же все мы знаем, что Древняя кровь рода Раангил иссякла…

Наверное, мои уши превращаются в этот мгновение в настоящие локаторы, как у Большого Уха из одноименного старого мультфильма. Я стараюсь не упустить ни одной детали.

Род Раангил - это, видимо, родовая ветка Изабеллы.

Древняя кровь может быть чем угодно, но в этом мире она явно делает ее носителей особенными и важными.

— Принцесса Амелия так и не оперилась, насколько нам известно, - продолжает горбун. - Значит, Торвальдам придется очень постараться, чтобы удержаться на троне.

— Об этом, мой дорогой Джар, мы поговорим после того, как ваш брат назовет Ее Величество своей женой и получит из ее рук все королевские регалии. До тех пор я не собираюсь обсуждать вопросы государственной важности со случайными людьми.

Кажется, теперь я начинаю кое-что понимать.

Например, как тут все устроено. Примерно, как в Великобритании: Изабелла - не фактический правитель, а просто носитель «Титула вежливости», а на самом деле страной управляет премьер-министр и парламент. В Драконьем гнезде змееглазый Великий Магистр, очевидно, два в одном.

Хотя я точно помню, что меня звали на какой-то Совет.

Видимо, и Совет, так же как королевский титул - формальный, и существует лишь на словах, а на самом деле меня привели просто на заклание. Чтобы достопочтенные лорды видели, что покупают не строптивую лошадь, а послушного теленка.

— Вижу, у вас появились сомнения… - задумчиво тянет Магистр, и подбородки Дункана начинают отчаянно подпрыгивать.

Он то и дело испуганно косится на мать, из чего следует, что и в почтенном семействе Торвальдов не все гладко. Но зато не оправдались мои самые худшие опасения - по крайней мере, передо мной стоит живое доказательство того, что женщина в этом мире все же вполне себе может управляться целым благородным семейством. В открытую или нет - не важно, главное, что это в принципе возможно.

— Мама? - уже почти жалобно блеет толстяк.

Она останавливает его резким и категоричным взмахом руки, и от этого жеста как будто даже веет холодом. Или мне снова что-то кажется?

Проходит несколько долгих минут, прежде чем леди Торвальд, наконец, говорит:

— Хорошо, Магистр, пять тысяч золотом и две тысячи Черных копий. Но при условии, что свадьба состоится в оговоренный двухнедельный срок. Если в течение года королева не понесет от моего сына наследника, Драконье гнездо возместит нам убытки. Даже если для этого вам лично придется вывернуть карманы.

— Поверьте, миледи. - Змееглазый подходит к седой, берет ее сухую морщинистую ладонь и целует с явной неохотой, чтобы тут же брезгливо смахнуть ее обратно. - Ни вам, ни любой другой живой душе на многие мили вокруг не удастся проверить содержимое моих карманов. Разве что вы рискнете пожертвовать собственными пальцами.

Он говорит очень спокойно, но очень страшно. Его тембр, его пронзительный взгляд, его непроницаемая уверенность в собственных силах – от всего этого у меня мурашки по спине.

И это была бы пугающая речь.

Наверное, самая пугающая в моей жизни, даже если в ней ровным счетом не прозвучало почти ни одной угрозы.

Если бы не одно «но».

Маленькие оконца почти под самым потолком закрывает стремительная тень. Там и раньше почти не было света, но теперь за маленькими клетками решетки как будто клубится абсолютно непроглядная тьма, и холод маленького зала внезапно становится раскаленным, словно пахнуло из кузнечного меха. Резкий порыв ветра выбивает некие подобия стекла из оконных рам - и те градом валятся прямо нам на головы, вынуждая толстого Дункана трусливо ковылять к стене на неповоротливых косолапых ногах. Горбун пытается прикрыть седую женщину спиной, а та кого-то громко проклинает сквозь зубы. Кстати, они очень похожи лицами – сейчас особенно, с налетом почти паники.

И только Магистр стоит как вкопанный.

Хотя его лицо больше не выглядит невозмутимым. Я бы сказала, что он… обескуражен?

В разбитое окно просачивается черный туман, стелется по стене, как размытый силуэт какой-то громадной крылатой ящерицы.

Сползает на пол, вынуждая Дункана по-женски взвизгнуть.

А потом медленно поднимается над полом и начинает обретать «твердую» форму.

Человеческую форму.

А если быть совсем точной - форму рослого широкоплечего мужчины, закованного в тяжелую графитовую броню с хищными шипами на наплечниках и черными каменными застежками, которыми пристегнут длинный алый плащ.

— Нет, - медленно качает головой Магистр. - Этого не может быть… Я же собственными глазами видел, как ты…

— … разбился о скалы? - низким рокочущим как камнепад голосом заканчивает незнакомец. - Это ты хотел сказать, брат?

Брат?! Вечер, и без того, насыщенный и бодрый, окончательно перестает быть томным.

— Прости, но я не мог продолжать и дальше прикидываться хладным трупом, когда ты так пафосно заявлял о живых душах и твоих карманах. А как насчет одной мертвой души? - Черные, абсолютно непроглядные глаза с такими же, как и у Магистра, змеиными зрачками сужаются в злом прищуре. - Например… моей?

Глава пятая

Глава пятая

У меня всегда была какая-то нездоровая тяга к мужчинам определенного роста. Кто-то любит кареглазых, кто-то - чтобы был весь в волосах аки в свитере, кому-то любит с густой длинной шевелюрой, а кому-то надо, чтобы был короткий «ежик» волос.

Я всегда любила высоких мужчин.

Очень-очень высоких мужчин. Наверное, потому что хорошо помнила своего рослого отца, и как было здорово, когда он сажал меня маленькую к себе на плечи - и я могла легко нацепить звезду на верхушку новогодней елки. А еще папа был военным и у нас с в доме часто случались мужские посиделки. И я как-то привыкла, что большие сильные мужчины - это, как в поговорке: «Солдат ребенка не обидит». Поэтому всегда инстинктивно оборачивалась на рослых мужчин. Причем, их фактическая внешность меня обычно мало волновала. Как в моей жизни появился Лёша со своими «метр в кепке» - для меня до сих пор загадка.

Но к чему это я?

Этот мужчина в черном - он… огромный.

То есть, наверное, в НБА был бы первым в шеренге по росту. Метра два в нем точно есть. И при этом, даже несмотря на наглухо сковывающий его тело доспех, от него буквально фонит силой и мощью. Или так просто кажется? Может, это все паника, которой просто очень хочется, чтобы этот человек смог противостоять Магистру. Они не выглядят старыми друзьями, скорее - старыми врагами. А как говорится, враг моего врага - мой друг.

— Что? - Рослый проводит ладонью по лицу, приглаживая аккуратную черную бородку. - Думаешь, дорогой братец, почему у меня такой цветущий вид, как для призрака?

— Это не можешь быть ты…. - продолжает шипеть Магистр и пятится к двери. - Это просто какая-то…

— … иллюзия? - снова перебивает рослый.

Он продолжает стоять на месте, хотя змееглазому до спасительного побега через дверь остаются считанные шаги. Того, другого, это как будто вовсе не интересует. Он даже отворачивается, чтобы оценить остальных присутствующих.

Всех, кроме меня.

На мне даже взгляд не задерживает, смотрит как будто сквозь. Если кто-то здесь и похож на призрака - так это я. По крайней мере, именно так себя и чувствую, и в унисон с этими мыслями озноб пробирает меня до костей.

— Кого я вижу, - рослый лишь слегка приподнимает бровь, когда останавливает взгляд на седой и толстяке, который трусливо пятится ей за спину. - Леди Торвальд? Вы еще живы?

Старуха пытается преодолеть страх, и у нее это получается явно лучше, чем у сынка. Да и лучше, чем у меня, чего уж там говорить.

— Я не верю, что кто-то может вернуться из Пустоты, - слышу ее сбитое бормотание. Она нащупывает висящий на шее медальон в виде продырявленного круга и крепко сжимает его в костлявых пальцах. - Ты просто химера. Ты не можешь быть… им.

— Леди Торвальд, клянусь Клыком Хар-Хаша, вы выглядите более мертвой, чем я.

— Мертвой? - переспрашивает она почти беззвучно.

— Да как ты смеешь! - громко сопит горбун и шагает к рослому, на ходу прикладывая ладонь к эфесу своего пристегнутого к поясу меча.

Рукоять украшена одним крупным синим камнем и россыпью мелких. Любитель истории во мне включает внутреннего циника и бормочет, что такие мечи носили для красоты и в дело пускали только чтобы впечатлить крестьянок в деревенской харчевне. Идти с таким «мечом» на тяжело бронированного рыцаря так же эффективно, как и стрелять из рогатки по слонам.

Черный рыцарь оценивает шаги горбуна и, судя по его ядовитой ухмылке, думает примерно о том же, о чем и я.

— Еще один шаг, Джар, - предупреждает совершенно ленивым голосом, - и я вспорю тебе брюхо от паха до кадыка. Уверяю, ты будешь еще жив, когда твои кишки вывалятся на пол.

Горбун сразу останавливается.

И не только он. Даже ледяной воздух в этих сырых стенах как будто боится сделать хоть одно лишнее движение, чтобы Черный рыцарь не исполнил угрозу.

Лишь убедившись, что контролирует каждый вздох, незнакомец, наконец, поворачивается ко мне и на этот раз смотрит в упор. Между нами приличное расстояние, но я все равно чувствую себя мошкой, которую с пристрастием разглядывают под микроскопом. Нужно опустить взгляд, потому что он все больше хмурится и, кажется, очень недоволен тем, что я продолжаю смотреть ему в глаза.

— Когда мы виделись в прошлый раз, Ваше Величество, ты не была такой безобразной, - наконец, говорит незнакомец. Нарочно подчеркнуто «тыкает». Как будто ему плевать на все мои регалии и титулы точно так же, как плевать на остальных присутствующих. - Неудивительно, что тебя так дешево продают.

Я пытаюсь придумать какой-то достойный ответ, но как же нелегко это сделать! Мне ничего не известно об этом мире, мне не известно кто он - этот странный, внушающий ужас рыцарь, мне даже не известно, кем была та несчастная, в чье тело меня угораздило вляпаться! Но нужно сказать хоть что-то. Я чувствую, что должна пройти этот неозвученный тест. Знать бы еще на что проверяют мою пригодность?

Казнить нельзя помиловать?

— Когда мы виделись в прошлый раз - вы были еще живы, - наконец, отвечаю я.

Магистр обозвал его мертвецом. Наверное, он не стал бы бросаться такими словами, если бы это не было правдой. Хотя бы в какой-то степени.

Ох, божечки, надеюсь, я не сказала ту самую опрометчивую глупость, за которую в средних веках без суда и следствия обвиняли в ереси и тащили на костер.

Незнакомец прищуривается - медленно и недобро.

Хватко держит мой взгляд, словно испытывает силу воли. Господи, да я бы чувствовала себя лучше, если бы он всучил мне раскаленную кочергу и велел держать, пока не досчитает до десяти. Но я даже не моргаю. Все-таки есть плюсы в железных нервах, которые нам воспитали за время учебы в мединституте и потом - когда мне пришлось проходить практику в поликлинике, куда кто только не приходил.

— Как видите, Ваше Величество, разговоры о моей смерти оказались несколько преувеличены. Чего нельзя сказать о твоем обезображенном лице.

— Как видите, - перенимаю его слегка высокомерный тон, - безобразное лицо никак не мешает мне носить корону.

— Долго ли голова, на которую надета эта корона, продержится на твоих плечах, если никто не возьмет тебя в жены? - Теперь он уже откровенно издевается.

Наверное, я слишком поспешно записала его в спасители.

Но если абстрагироваться и оценить ситуацию с точки зрения медицины, то получается, что Магистр и семейка фриков - это что-то вроде раковой опухоли и метастазов, а этот тип - химия, которая способна с ними справиться. Даже если в процессе «лечения» беспощадно отравляет организм. Но ядовитая химиотерапия - это дополнительное время, вырванные у смерти месяцы, а то и годы жизни.

Значит, этот Черный рыцарь - меньшее зло.

И лучше договориться с врагом моего врага, чем терпеть потное пыхтение Дункана и похотливый взгляд Магистра.

— Уверена, в этих стенах точно есть один желающий стать моим законным супругом, - решительно иду ва-банк.

— Эта трясущаяся жирная свинья? - Незнакомец запрокидывает голову и громко хохочет. - Изабелла, ты не только стала безобразной, но еще и поглупела!

— Я имела ввиду вас, милорд.

«И да поможет мне бог…» - добавляю про себя.

И пока тишина в зале становится плотной, как непроглядный утренний туман, до меня внезапно доходит, что я даже не знаю его имени. Хотя, это далеко не единственное, чего я «не знаю», но почему-то именно эта деталь заставляет меня прикрыто рот ладонью, чтобы спрятать рвущийся наружу нервный смех.

«Черный» замечает это, но, вопреки моим опасениям, тоже тянет вверх правый уголок рта. Хотя так он еще больше похож на скалящегося хищника.

— Не думал, что скажу это, Ваше Величество, но ты застала меня врасплох. А в последний раз это случалось много лет назад, и чтобы я не забывал, как опрометчиво бывает открывать тылы, у меня под ребрами шрам от клинка того «счастливчика». Правда, за это он поплатился головой.

— Моя голова и так в незавидном положении, - напоминаю ему его же слова.

И мы снова молча смотрим друг на друга.

Странно, но минуту назад, когда на одном дыхании выпаливала свое предложение, мне и в половину не было так страшно, как сейчас. Может оттого, что я только теперь начинаю задумываться о последствиях его отказа. Магистр никогда не простит мне такого унижения.

Но мне плевать на себя. Почему-то в моей голове торчит оптимистичная мысль, что если вдруг так случится, что я погибну в этом мире, то воскресну снова в своем, возможно даже в своей постели, в то же число, когда и уснула. И все это окажется просто очень-очень длинным и очень неприятным, но не смертельным сном.

А что будет с маленькой белокурой девочкой?

От одной мысли о том, что она превратится в заложницу в руках змееглазого чудовища, меня пробирает новая волна озноба. Потому что та самая интуиция, которая никогда не ошибается, подсказывает, что Магистр способен на все. На любую мерзость и гнусность. Даже на…

— Вы не смеете, Ваше Величество, - перебивает мои мысли Магистр, и я невольно пячусь поближе к незнакомцу в черном.

«Враг твоего врага, Марина - твой друг», - твержу про себя как заклинание от трусости.

— Вопрос вашего замужества - это вопрос безопасности и политики государства, - говорит змееглазый, уже полностью оправившись от первого шока. - Вы не имеете права голоса. Этим вопросом занимается Совет, и после долгих кропотливых переговоров Совет выбрал вам мужа.

Он кивает в сторону Лорда Дункана, который даже сейчас продолжает жаться к матери.

Не удивительно, что после этой пафосной речи рыцарь в черном буквально взрывается новой волной едкого хохота. Смех - это же хорошо? Хотя меня куда больше радует, что никто из троицы Торвальдов не рискует открыть рот. Но это и не удивительно - угроза выпустить кишки была впечатляющей.

— Ты серьезно? - Незнакомец, наконец, справляется с хохотом. - Настолько боишься потерять власть, что выбрал даже не марионетку, а жалкое ее подобие?

— Не имею привычки обсуждать свои решения с призраками, - огрызается Магистр.

— Может, чтобы ты наконец перестал считать меня мертвым, свернуть тебе шею? - предлагает незнакомец.

— Сделка состоялась! - встревает в их перепалку седая. - Каким образом вы, порождение мерзости, выжили - не имеет значения, но Торвальды заплатили золотом - и никто, даже сам Хар-Хаш не посмеет оспорить ее законность.

— Что-то я не вижу здесь сундуков с выкупом, - неожиданно даже для себя самой отвечаю я. - Даже сотни монет из тех пяти тысяч, за которые Великий Магистр продал меня, корону и интересы государства.

Краем глаза замечаю, как змееглазый сжимает в кулаки костлявые пальцы. Его лицо вытягивается в раздраженную гримасу, и я готова биться об заклад, что почти слышу беспомощный скрип его зубов. Не будь рядом со мной этого незнакомца - Магистр ни за что бы не простил «королеве» такое своеволие.

Не знаю, появился этот черный рыцарь на радость или на беду. Но появился он очень вовремя.

— Пять тысяч золотом, - вслух прикидывает незнакомец, одновременно ощупывая взглядом мое обезображенное лицо. - Даже если смотреть на тебя - то еще… гммм… удовольствие, ты все равно стоишь дороже. И, кстати!

Он широко разводит руки - и от этого безобидного движения по комнате проносится резкий, как удар ремнем, порыв ветра. Дункан теряет остатки мужества и с визгом забирается матери за спину. Жалкое зрелище, потому что он выглядит в точности как пресловутый слон из поговорки про посудную лавку. Он же втрое шире ее, господи.

— Я не вижу ни одного сундука с золотом, миледи Торвальд. Или, может, стоит поискать в глубоких карманах моего братца? Заодно проверим, что крепче - мои пальцы или его угроза лишить их любого, кто сунет руку ему в карман. Только я настаиваю на дополнительных зрителях, например - на остальных членах Королевского Совета. А то пока мы тут с вами воюем за медяки, эти бедолаги надрываются из последних сил.

— Анвиль, ты пожалеешь… - шипит Магистр.

Интересно, и куда же делись его страшные фокусы? Почему не «сотрет» рот этому человеку? Почему не лишит его воли точно так же, как лишил меня?

Зато теперь я знаю имя моего спасителя - Анвиль.

Возможно, я уже начала сходить с ума и мой разум уже не вернуть, но я думаю, что подобное имя скорее подошло бы изящному эльфу с лютней или, на крайний случай, с луком и стрелами ака Леголас, но не этому великану.

Кстати, пока он собирается с достойным ответом братцу, я пользуюсь случаем, чтобы украдкой его рассмотреть. В конце концов, если только он не раздумает брать в жены безобразную Изабеллу, нам предстоит жить бок о бок.

Ну, для начала, он высокий. Очень высокий. И широк в плечах, хотя и немного долговязый. У него длинные, чуть ниже плеч темные волосы, слегка волнистые, и падают на лоб густыми прядями. Слава богу, волосы выглядят чистыми и рассыпаются, стоит ему склонить голову набок. А вот лицо… Ну, красавцем я бы его не назвала, но он и не безобразный. У него длинное узкое лицо, большие и немного бесформенные губы, крупный нос, большие распахнутые глаза со слегка опущенными уголками, из-за чего кажется, что каждая редкая улыбка дается ему через силу, и вместо того, чтобы пикироваться здесь с Магистром и Торвальдами, он с бОльшим удовольствием уединился бы в каком-то тихом месте с книгой или учеными пергаментами.

В общем, если вспомнить поговорку о том, что мужчине, чтобы считаться красавцем, достаточно быть чуть красивее обезьяны, то Анвиля можно даже считать красавцем. Хотя, как это ни странно, но за годы работы в Центре материнства я успела многого насмотреться. И как-то так оказывалось, что неказистые и довольно «невзрачные» мужчины всегда были опорой и поддержкой для своих, иногда отчаявшихся жен, и готовы были землю носом рыть, лишь бы их лучшие половины улыбались. А жгучие красавчики обычно просто привозили подружек на аборт, еще и справки потом требовали, доказательства всякие. Все переживали, чтобы их не загнали в алиментную кабалу.

Так что с тех пор я привыкла не оценивать мужской «фасад», а откровенных мачо так и вовсе обходила десятой дорогой.

— Сделка состоялась, - продолжает настаивать Магистр. - А ты просто… без роду, без…

— Снова будешь покойником обзывать? Даже не интересно.

Меня немного настораживают это «без роду, без племени». Было бы неплохо, чтобы у моего нового мужа была в кармане хотя бы маленькая армия, раз на Драконье гнездо собираются нападать какие-то нехорошие люди. Но пока он не согласился - переживать об этом как-то неразумно преждевременно.

— Магистр, - седая вздергивает подбородок и резкой марширующей походкой идет до двери. Сынки следуют за ней - Дункан семенит в полуприседе, а горбун, хоть и старается держаться гордо, обходит Анвиля по широкой дуге.

— Миледи Торвальд, я улажу это недоразумение, - пытается остановить их Магистр.

— Мы больше не заинтересованы в короне, - отвечает она и выходит, на прощанье бросив в мою сторону презрительный взгляд. - Кажется, скоро она очень сильно… подешевеет.

С их уходом в холодных стенах зала как будто становится больше воздуха, и я невольно делаю громкий жадный вздох.

— Твои союзники, дорогой братец, очень быстро сбежали с поля боя. - Анвиль корчит грустное лицо, а потом усаживается прямо на край стола. - Как думаешь, пойдет мне корона?

Магистр ему не отвечает.

Но взгляд в мою сторону наполняется такой ненавистью, что тот вдох, который я сделала мгновение назад, становится поперек горла.

— Это ты у нее спросить должен, - кивает на меня, но обращается к брату. - Надеюсь, Ваше Величество, вы уже придумали, что сказать своим подданным по поводу того, почему на месте их благородного и подло убитого короля сидит его убийца.

Глава шестая

Глава шестая

Когда уходит и Магистр, оставив после себя вполне себе осязаемое ощущение жгучей злобы, а мы с Анвилем остаемся наедине, я почти силой заставляю себя не сдвинуться с места, хотя первая мысль, которая приходит в голову - бежать, бежать без оглядки.

Как меня угораздило?!

Но, елки-зеленые, на нем же не было написано, что он - убийца! Да еще и короля, моего мужа. Точнее, мужа бедняжки Изабеллы, но сейчас это не имеет значения, раз уж меня угораздило оказаться в ее «лягушачьей шкуре». Остается только надеяться, что сама Изабелла сейчас безмятежно спит в моей постели, и это время, даже если оно будет очень коротким, пройдет для нее в тишине и покое. С такой-то жизнью ей просто необходим санаторий для психики.

Но, ладно, сейчас нужно подумать не о мифических параллельных мирах, а о том, что творится здесь, у меня под носом. И от чего зависит моя собственная жизнь. Ведь, если все, что я нафантазировала о воскрешении в моей реальности на самом деле не так, то сейчас нужно подумать о том, как сохранить собственную голову. Потому что, пытаясь вырваться из огня, я, кажется, угодила в полымя.

— Милорд Анвиль, раз уж вы разогнали всех моих женихов, - приходится некстати откашляться, чтобы прочистить так не вовремя осипшее горло, - означает ли это, что вы приняли мое предложение?

Он сидит ко мне спиной и не подает никаких признаков того, что мои слова достигли его ушей. Даже не шевелится, и только сквозняк из разбитого окна, который слегка ерошит его волнистые волосы, не дает поверить, что передо мной статуя вместо человека.

— Изабелла, вы определенно не в своем уме. - Он только слегка поворачивает голову в мою сторону, но потом как будто одергивает себя, чтобы не посмотреть. - Раз предлагаете такое проклятому убийце и человеку, который и сам не уверен - жив он или мертв.

Это совсем не то, что я надеялась услышать. Я делала ставку на то, что получила защитника для себя и белокурой малышки, и что этот человек, перед которым пасует даже Магистр, сможет противостоять всем недругам «Изабеллы». По крайней мере до тех пор, пока не случится одно из двух - или я снова проснусь в своей постели, или начну понимать, как тут что устроено и обзаведусь более сильными союзниками. Наверняка даже в этом мире, где посреди бела дня воскресают покойники и исчезают рты (ну, ладно, посреди черной ночи), все устроено плюс-минус так же, как и в любой средневековой стране, а значит, есть вельможи, воюющие между собой за власть. Каким бы плачевным ни было положение королевы, среди них должны быть те, которые стоят на ее стороне. Ну, или при определенных усилиях, охотно туда встанут.

Я задерживаю себя в тот момент, когда начинаю прикидывать, какой государственный устрой здесь может быть. Потому что это слишком быстрое «включение» в жизнь другого мира может, мягко говоря, окончательно перегреть мой мозг. А если у меня все-таки помешательство? Первое правило, которое знают все шизофреники - нельзя отрываться от реальности, и если что-то выбивается из общего порядка - нужно поскорее найти признаки того, что это просто галлюцинации.

Мне приходится повертеть головой, чтобы попытаться найти подтверждения. Но все в этом месте выглядит чертовски настоящим. Даже этот почти неподвижный мужчина, который за все время моих молчаливых размышлений, не проронил ни слова.

Уснул он, что ли? Вот смеха будет, если сейчас захрапит.

Хотя… если уж совсем на чистоту, смеяться пока не тянет даже от нервов.

Так, хорошо, Марина. Давай пока просто попробуем исходить из здравого смысла. Если все это - глюки, и моя фантазия «обезглавит» меня в собственной голове, то тогда я так на всю жизнь и останусь пускающим слюни овощем в грязной психушке, и на меня, как на экспонат, будут приходить посмотреть студенты-медики. Кто-то из них обязательно украдкой снимет на телефон (хоть это и запрещено) и выложит в ютуб.

А что, если единственный способ сражаться с порождением собственной фантазии - победить в этом воображаемом мире?

— Что-то ты притихла, ваше Величество, - нарушает тишину Анвиль и, наконец, поворачивается в мою сторону всем корпусом. Не самая удобная поза, особенно с оглядкой на то, что он до их пор сидит на столе. Вот уж точно кого-то явно не испортила могила. Ну или где их оставляют после смерти в этом мире. - Прикидываешь, где просчиталась?

— Жду ваш ответ, милорд, - отвечаю то, что кажется наиболее подходящим. В этом мире патриархата даже королеве наверняка нужно быть очень избирательной в словах с представителями «сильного пола».

— Я убил твоего мужа, Изабелла, - напоминает он. - Даже если…

Анвиль опускает голову - и на миг мне кажется, что так он пытается спрятать тяжелый вздох, но нет – всего лишь едкую ухмылку, которую тут же охотно выставляет напоказ. Кем бы потом не оказался этот человек, уже сейчас я абсолютно уверена, что у него в запасе есть много масок, под которыми он прячет настоящего себя. И этого настоящего - никто никогда не видел, возможно, даже сам Анвиль.

— Даже если?.. - подталкиваю его продолжить.

Но он уже встает, распрямляет плечи и лихо сдергивает плащ - бросает его мне, и я с удивлением обнаруживаю, что едва не прогибаюсь под тяжестью такой легкой на вид ткани.

— Ты дрожишь, - поясняет Анвиль и осматривает совершенно пустой стол.

— Благодарю. - А ведь я правда замерзла и с наслаждением жмурюсь, когда с ног до головы заворачиваюсь в еще хранящую тепло его тела ткань. - Милорд Анвиль, боюсь, если вы откажетесь брать меня в жены, мы с принцессой…

— Девочка еще не оперилась? - грубо перебивает он.

Я мешкаю с ответом, пытаясь воскресить в памяти разговор Магистра с Торвальдами. Я уже слышала это слово - оперилась. Именно так. Об этом сказал горбун, и это прозвучало как будто речь шла о какой-то инвалидности. Можно предположить, что речь идет о настоящих крыльях, но я до сих пор не видела ни одного крылатого человека. В таком случае, это либо образное выражение, и речь идет о какой-то зрелости, а совсем не о перьях, либо крылья в этом мире не так-то просто увидеть.

— Нет, - говорю то, что услышала от горбуна. - Но… это…

Что но?! Надо взять за правило не говорить больше того, о чем спрашивают.

— Прекрати, Изабелла, - перебивает Анвиль. К моему огромному облегчению, его мои аргументы не интересуют. - Мы оба знаем, что в ее возрасте это уже невозможно.

Значит, речь идет все-таки о настоящих крыльях. Но они же все здесь бескрылые, так почему же упрекают в этом только одну маленькую девочку?

— Возможно, если бы ты отвезла ее в Драггат…

Он не просто так делает эту паузу. Ждет моей реакции?

Как же тяжело вести диалог, когда понятия не имеешь, о чем речь.

Нужно мыслить логически, только на это вся надежда. Если Изабелла была игрушкой в руках Магистра, а маленькая Амелия - его заложницей, то у королевы было не очень много шансов сопротивляться его приказам. Наверняка речь об этом Драггате уже шла, но если, несмотря на всю безысходность положения, Изабелла не согласилась отвезти туда дочь, значит, это, мягко говоря, не очень гостеприимное место. Ну уж точно не детский оздоровительный санаторий, где малышне помогают «опериться».

— Об этом не может быть и речи, - стараюсь придать своему голосу пару резких ноток. Так должна реагировать любая любящая мать, когда речь идет о жизни и безопасности ребенка, даже при махровом патриархате женщина может забыться и повысить голос. - Амелия останется со мной и это не обсуждается.

Несмотря на мои опасения, Анвиль передергивает плечами и кивает.

— Мне никогда не нравилась твоя категоричность, Би, но пусть будет по-твоему.

«Никогда не нравилась» в связке с каким-то очень личным «Би» (наверное, это сокращенное от «Изабелла») наталкивают меня на подозрение, что эти двое были знакомы в прошлом. Хотя, разумеется, они были знакомы. Тут вопрос в том, насколько близко, раз Анвиль позволяет себе называть королеву прозвищем и так смело заявляет о ее категоричности. Вот же… блин! Еще не хватало, чтобы он сейчас бросился в размышления о прошлом, и тогда одного-двух вопросов будет достаточно, чтобы заподозрить неладное.

Надеюсь, эти двое не это… того… за спиной ее законного мужа? А что – всякое возможно.

Но ему ностальгия, к счастью, тоже не интересна, потому что Анвиль упирает ладони в столешницу, наклоняет голову и стоит так несколько минут, как будто ведет затяжной мысленный диалог.

Прикидывает, стоит ли соглашаться на мое предложение?

— У меня нет армии, Ваше Величество, - к моему огромному облегчению, он снова переходит на сухой официальный тон. - И после трех лет в могиле, сама понимаешь, я немного… не в форме.

Я бы сказала, что его «немного не в форме» звучит несколько странно, учитывая, что спорить с ним не посмел даже сам страшный Министр, но, кажется, он имеет ввиду что-то совсем другое. Замечаю, как от напряженного сдавливая столешницы белеют костяшки его длинных пальцев, как выразительно играют желваки на острых краях челюсти. А потом происходит и вовсе странное: по затертой деревянной поверхности стола расползаются рваные, похожие на удар молнии линии огня. Это длится всего несколько мгновений, но после них остаются выжженные борозды. И в воздухе – запах горелого дерева.

Но пока я отхожу от увиденного чуда, Анвиль с силой таранит столешницу кулаком, и та с громким треском разваливается на части, а ведь, на минуточку, ее толщина, по меньшей мере, сантиметров десять.

— Проклятье, - цедит сквозь зубы Анвиль, - проклятье!

Хотела бы я знать, что сейчас происходит, но и об этом, как и о многом здесь, мне придется только догадываться. С одной стороны, человек, способный вот так, одним усилием воли (или какой-то другой тайной силой), «прожигать» дерево - это за гранью всего, что мне известно о человеческой физиологии. Правда, он и появился в зале не так чтобы обычным образом. В моей реальности ему была бы прямая дорога на какую-то «Битву экстрасенсов» или Шоу талантов. И он бы наверняка дошел до финала. С другой - изуродованная Анвилем столешница. Он сделал это не потому, что был доволен собой, а как раз наоборот!

Рассчитывал на что-то большее? Он имел ввиду вот это «не в форме»? А что, в таком случае, должно было быть, если бы все было хорошо? От несчастного стола не осталось бы даже пепла?

Я пытаюсь подобрать какие-то более-менее нейтральные слова, но что-то подсказывает, что сейчас нельзя миндальничать. Потому что будет только хуже. Как бы там ни было, но я - королева, законная и правящая, и я имею право требовать.

— Мне плевать на твои трудности, Анвиль, - подбираю максимально трезвый холодный тон. В духе: «Ничего личного, парень, это просто бизнес». - Ты являешься сюда спустя три года, устраиваешь клоунаду, подставляешь меня, а потом, когда я почти верю в наш эффективный союз - просто… отступаешь!

Эхо этой короткой, но пламенной речи, режет по ушам. Кажется, я переборщила?

Анвиль стоит как вкопанный, но его лицо медленно мрачнеет, а широкие густые брови сходятся у переносицы, как грозные штормовые облака.

— Кто бы сомневался, что тебе плевать, - цедит с какой-то едкой улыбкой. - Тебе всегда было плевать и на меня, и на все… что было между нами. Потому что красотка Изабелла всегда выбирала кошелек, а не душу.

Ага, то есть что-то между ними все же было.

Но если так пойдет и дальше, наш разговор скатится в выяснение отношений двух бывших. Только я буду стороной, которая даже не сможет защищаться адекватными аргументами, потому что ничего не знаю об их с Изабеллой прошлым. Так что, пока это не произошло, нужно вернуть разговор в нужное мне русло. Я должна выйти отсюда, заручившись хоть какой-то поддержкой, иначе могу запросто не дожить до рассвета. Есть у Анвиля армия или нет – с этим придется разбираться потом, а пока надо решать насущные проблемы. Магистр больше никогда и пальцем не притронется ни ко мне, ни, тем более, к малышке Амелии. И раз Анвиль - единственная доступная мне «защита», я готова на все, чтобы ее заполучить. Даже если ради этого придется ударить по самому больному мужскому месту.

Нет, не туда.

По честолюбию.

— Очень жаль. - Позволяю себе сделать пару шагов, распрямить плечи и вспомнить все свои навыки, которые я получила, когда на одной из реконструкций играла Изабеллу Баварскую. И смех, и грех - кто же знал, что мое странное увлечение, которое осуждали абсолютно все мои знакомые не из тусовки единомышленников-реконструкторов, вот так внезапно пригодится в жизни.

— Тебе жаль, Би? - еще больше мрачнеет Анвиль. - Это все, что ты можешь сказать?

— Разве я сказала «мне жаль»? - Намеренно не поворачиваю голову в его сторону, но стараюсь не терять из виду. - Мне жаль, что ты воскрес только для того, чтобы вспоминать былые обиды и упрекать меня давно забытым прошлым вместо того, чтобы хоть раз в жизни сделать что-то стоящее.

Насчет последнего - просто ткнула пальцем в небо. Но ведь всех бывших в той или иной степени можно обвинить в «нежелании действовать» или «неспособности что-то менять». Это универсальный аргумент.

Лёша постоянно меня им пилил, в особенности, когда я «имела наглость» подымать вопрос его развода. Стоило только заикнуться о сроках - и сразу становилась не понимающей, не очень умной, не желающей войти в положение. И как итог: «Ты ничего для меня не делаешь, а только требуешь и требуешь!»

Даже не знаю, почему только сейчас - в самом неподходящем месте и в самое неподходящее время - увидела все это… под таким углом. Может, когда волшебные силы переносили меня в параллельную вселенную, они забыли прихватить мои розовые очки?

Я в который раз останавливаю свои хаотично скачущие мысли. Наши с Лёшей запутанные отношения - явно не то, о чем стоит беспокоится в ближайшее время. В отличие от сохранности собственной головы и здоровья маленькой белокурой девочки.

— После твоего грустного предательства, Би, ты правда думаешь, что между нами могут быть какие-то счеты и невыплаченные долги? Как я вижу, за те три года, что я лежал в могиле, корона слишком сильно сдавливала твою голову!

— Прекратите называть меня этим идиотским прозвищем, милорд Анвиль. - Теперь приходится посмотреть на него в упор, хоть от его свирепого вида мне на спину словно падает тяжелая гранитная плита, и позвоночник побаливает от неподъемной ноши. - И прекратите «тыкать» своей королеве. Иначе я буду думать, что за три года в мертвецах вы не только потеряли былую форму, но и напрочь забыли придворный этикет.

Он медленно, с рвущим мои напряженные нервы хрустом, сжимает кулаки. Но с места не двигается. Только смотрит с такой ненавистью, что в ближайшее время мне вряд ли удаться отмыться от этого взгляда.

— Ваше Величество. - Он демонстративно и резко сгибается пополам, так, что его роскошные темные волосы беспощадно метут по полу. - Не смею более портить своим присутствием воздух, которым вы дышите!

Разворачивается - и шагает к разбитому окну.

Вот так, запросто, просто… исчезнуть? Снова превратится в непонятную бесплотную химеру и просочиться наружу? А что будет со мной и Амелией?!

— Трус! - ору что есть духу, вкладывая в это единственное слово все свои отчаяние, панику и гнев. - Вы просто трус, милорд Анвиль! И я от всей души презираю вас за это.

Он резко останавливается, как будто со всего размаху налетает на невидимую бетонную стену.

Что ж, похоже, мне все-таки удалось зацепить его за живое. Попала прямо в яблочко.

Нужно додавить этого «покойника», иначе… мое королевствование закончится быстрее, чем об этом пишут в книгах.

— Являетесь сюда после стольких лет только для того, чтобы использовать слабую женщину и невинного ребенка и насолить нелюбимому братцу. А потом, удовлетворив свою болезненно раздутую гордыню, собираетесь сбежать, трусливо поджав хвост, прекрасно зная, что за вашу маленькую ядовитую месть отвечать придется беззащитным женщинам. Поистине - поступок, достойный… настоящего мужчины. Потому что, если бы в вас, милорд Анвиль, была хоть капля чести, вы бы остались и исправили то, что натворили! Но давайте! - Вскидываю руку в сторону окна. - Ступайте на свободу. Это, как мне помнится, очень в вашем духе - напакостить и спрятаться в кусты. Только сделайте милость - когда меня поведут на казнь, избавьте меня от «удовольствия» видеть в толпе вашу бледную физиономию!

Глава седьмая

Глава седьмая

От собственной смелости подрагивают кончики пальцев и приходится что есть силы вцепиться в края плаща, как будто мне внезапно снова становится очень холодно. Хотя, это отчасти так и есть - стоило Анвилю остановиться, как и без того промозглые стены буквально на глазах стали покрываться тонкой, глянцевой коркой льда. Как будто мы медленно проваливаемся в зазеркалье, и скоро оттуда полезут наши с ним «кривые отражения».

— Ваше Величество, вы, должно быть, запамятовали, как и почему погиб ваш царственный супруг.

Если я думала, что мне было холодно до этого, то после слов Анвиля меня буквально пронизывает леденящий душу ужас. Он даже не шевелится, снова очень напоминая каменное изваяние, и как будто нечего бояться, потому что не пытается схватить меня, как Магистр, но от этого как будто только хуже.

Откуда мне знать, как погиб муж Изабеллы?

— Вы его убили, милорд Анвиль, - говорю то единственное, что мне пока известно.

— Герцог Шаар, - поправляет он. Четко, жестко, голосом, который как будто способен дробить скалы. - Раз вам так угодно, чтобы между нами впредь все было чинно, благородно и исключительно в рамках дворцового этикета.

— Прошу… прощения, милорд Шаар.

— Так вот, Ваше Величество, чтобы освежить вашу память. Король Лаэрт был настолько отважен, что точно так же, как вы сейчас, осмелился обвинить меня в трусости. Только, в отличие от своей царственной супруги, ему хотя бы хватило чести сказать это мне в лицо, а не бросать в спину, словно плевок. За всю свою долгую-долгую… - Анвиль медленно поворачивается ко мне, и я едва не шарахаюсь от вида его абсолютно безэмоционального, мертвецки холодного лица, - долгую жизнь я никогда и никому не прощал подобных оскорблений. И ему не простил. О чем, смею вас уверить, ни разу не пожалел. Поэтому, Ваше Величество, раз вы не воин, с которым я мог бы скрестить меч, еще раз хорошенько подумайте - то ли вы собирались сказать? Возможно, мне лишь… показалось, что вы обозвали меня бесчестным трусом?

Я прекрасно понимаю, куда он клонит. Дает возможность «одуматься» и исправиться.

Но как? Упасть ему в ноги? Хороша же я буду, если после гордой тирады вдруг начну умывать слезами его пыльные сапоги. И, конечно, вряд ли его удовлетворит просто «прошу прощения, милорд». Кстати, он герцог, а значит, даже если по какой-то причине у него нет армии, замок, земли и ресурсы у него точно должны быть. Ну хоть в каком-то виде.

— Вам, милорд Шаар, не послышалось, - снова иду ва-банк. - И если вы думаете, что эти ваши злые взгляды и угрозы расправой могут меня испугать, то знайте так же, что после смерти мужа мы с дочерью только то и делаем, что боремся за возможность встретить еще один рассвет. За каждый вздох и каждый час прожитой жизни. Так что вот вам моя нелицеприятная правда - берите свои угрозы и затолкайте их себе в то место, которым добрым людям полагается пользоваться в гордом уединении, но вы, очевидно, используете его вместо головы. Иначе откуда вся эта… спесь.

Не помню точно, в какой из исторических книг я прочла очень похожий диалог. Какую-то важную даму пытались силой склонить к браку со старым хитрым лордом. Королевский поверенный точно так же пугал ее, но она, как и я сейчас, отвечала еще более жесткими отказами. В конце концов, ее оставили в покое.

Правда, жизнь ее после этого длилась недолго, но какая разница? Сейчас я не дам загнать себя в угол.

И, кажется, мой план работает, потому что Анвиль, громко скрипнув зубами, корчит страдальческое лицо и даже как будто улыбается, хоть это больше похоже на волчий оскал.

— Ты очень изменилась, Би, - говорит то ли с сожалением, то ли с радостью. Поднимает ладони. - Простите, что я снова по-крестьянски, Ваше Величество - видимо, всему виной моя не самая благородная кровь.

— Я принимаю ваши извинения, милорд Анвиль. - Беру короткую паузу и, смягчив голос на полтона, добавляю: - И в свою очередь так же прошу прощения за свою непозволительную резкость. Сегодня… на удивление поганое утро.

— Это моя вина, - уже почти дружелюбно посмеивается Анвиль. - Говорят, от меня до сих пор воняет мертвечиной.

Поддаюсь его очередной смене настроения и в шутку тяну носом воздух, как будто пытаюсь понять, действительно ли мое поганое утро пахнет им. Я могу ошибаться, но такие резкие перепады от гнева до добродушия, в моем мире современной медицины и расцвета психиатрии, вполне укладывался бы в диагноз «биполярное расстройство». Хотя, справедливости ради, для точной постановки диагноза слишком мало исходных данных и анамнеза.

Я в который раз душу в себе медика. Сейчас мне не нужно никого лечить, сейчас моя главная задача - удержаться на ногах. И к моему огромному облегчению Анвиль сам продолжает разговор. И делает это прямо с места - в карьер:

— Я согласен стать вашим мужем, Ваше Величество, но при условии, что армию, оборону и ведение военных кампаний вы целиком доверите мне.

— Согласна, - не думая, принимаю выдвинутые условия.

Я все равно ничего не смыслю в том, что он сказал. А у него наверняка куда больше опыта и знаний, ну, просто потому, что хотя бы живет в этом странном мире. В данном случае мне ничего не остается, кроме как целиком довериться человеку, которого знаю от силы полчаса. И который уже лишил Изабеллу мужа, а значит, намеренно выбил почву у нее из-под ног. Так себе защита и надежное плечо, но, как ни выискивай и не высматривай, а в обозримой пустоте зала других кандидатур нет.

Кто желает руку и сердце королевы? Шаг вперед!

— Кроме того, - продолжает Анвиль, и на этот раз я начинаю напрягаться, потому что была уверена, что одного пункта было достаточно, - я хочу переизбрать Совет.

— Согласна! - На этот раз получается более эмоционально, потому что в моей голове между словами «Совет» и «Магистр» уже надежно закрепился жирный знак равенства. - Буду благодарна, милорд Шаар, если вы изыщите способ…

— Мы поговорим об этом после, - перебивает он и чуть склоняет голову набок, как будто пытается указать на дверь.

Нас подслушивают? За нами подсматривают? Если это так - почему он раньше не закрыл мне рот?

— Всем разговорам, Ваше Величестве, свое время, - как будто угадывает мои мысли. - И еще одно.

— Не слишком ли много «еще», милорд герцог? - Я пытаюсь говорить так, чтобы мой вопрос в равной степени звучал и как шутка, и как намек.

— Это последнее, - широко и довольно улыбается он. - Кроме того, она наверняка вас порадует.

— Очень любопытно.

На самом деле - нет. Я просто хочу, чтобы все это, наконец, закончилось, мне разрешили вернуться в комнату, надеть какую-то теплую одежду и сделать так, чтобы малышка Амелия была рядом со мной двадцать четыре часа в сутки. Только так я могу быть уверена, что чудовище не причинит ей вред.

— Разные спальни, Ваше Величество, кроме, разумеется, благоприятных для зачатия дней. - Его взгляд снова становится непроницаемым. - Как бы мы не недолюбливали друг друга, но обеспечить корону наследником - наш с вами первостепенный государственный долг.

Я передергиваю плечами. Что-то в его пафосной речи наталкивает на мысли об очень сильном преувеличении. Возможно, это как-то связано с тем, что брак должен быть консумирован? И если короля и королеву заподозрят в платонических отношениях - это поставит под сомнение законность их союза. «Ушам» за дверью не стоит давать повод думать, будто к этому могут быть основания. А с другой стороны - прикидываться двумя безумными влюбленными тоже не стоит.

Похоже, когда Анвиль не пускает из глаз молнии и не крушит все вокруг аки Халк, он трезво и широко мыслит, видит подводные камни и умеет думать по меньшей мере на шаг вперед.

Я решительно подхожу к нему, старясь не порвать подол платья об острые края несчастной столешницы, и протягиваю ладонь для рукопожатия. Почему-то кажется, что даже в другом мире с другими законами, этот жест меня не выдаст и будет вполне уместен.

Анвиль молча пожимает мои пальцы. То есть, он почти не касается их, нарочно брезгливо скользя ладонью по моей руке. И шагает к двери, со словами:

— Надеюсь, в этой холодной яме есть хотя бы один очаг и миска мясного бульона? Я так голоден, что готов затолкать в живот камни, лишь бы он угомонился.

Глава восьмая

Глава восьмая

Я едва успеваю подобрать юбки, чтобы броситься за ним вдогонку и не запутаться с непривычки в толстых и неудобных складках платья. Я и в реальной-то жизни редко когда носила юбки, а уж платья в моем гардеробе всегда висели «в ссылке». Была пара нарядных, купленных на каких-то выгодных распродажах, но так, просто для галочки и на случай, если вдруг придется пойти в театр или на мероприятие с обязательным дресс-кодом.

Господи, этот оживший труп слишком бодр для покойника! Я догоняю его только у лестницы и только потому, что Анвиль берет паузу, прикидывая, спускаться вниз или подниматься наверх. Замечает подбежавшую и запыхавшуюся меня и вопросительно вздергивает бровь.

Черт! Снова приходится напрягать память в экстренном режиме. Что я помню из истории? Что кухни, а также подвалы и кладовые размещали на первых этажах. Почти всегда, но бывали и исключения, кажется, у германцев, но мне придется понадеяться, что если в моем мире это было бы актуально в большинстве случаев, то и здесь примерно та же температура по больнице.

— Вниз, - и первой ступаю на лестницу, стараясь держать нос по ветру. В буквальном смысле и надеясь на то, что кухня сама себя «выдаст» характерными запахами.

Но пока идем, ароматы этого места все больше и больше меня «впечатляют». Как и весь его вид. Нет, я никогда не питала иллюзий насчет того, что в кассовых голливудских блокбастерах показывают хоть сколько-нибудь достоверную картинку, но все же видела пару фильмов с очень «реалистичным» наполнением. Так вот, даже они не отражали и десятой доли того, как обстоят дела здесь. Паутина и пятна разноцветного мха - это самое меньшее, что сразу бросается в глаза. Здесь вокруг копоть, грязь и пыль. Даже те редкие гобелены в пролетах между этажами, которые все-таки хоть как-то облагораживают замок, покрыты таким толстым слоем грязи, что под ним почти невозможно рассмотреть рисунки. Пару раз я чуть не падаю, потому что ступеньки под моими ногами покрыты сколами и трещинами, и я даже не представляю, как тут спускаться бегом в случае какой-то опасности.

И все только ухудшается, когда мы с Анвилем спускаемся в самый низ, где темно, сыро и холодно, словно в свежей могиле. Согреться на помогает даже его плащ, в который я с остервенением кутаюсь, уже наплевав вообще на все, потому что не собираюсь схватить воспаление легких, которое в этой антисанитарии почти наверняка нечем будет вылечить. Хотя ладно, если они тут умеют стирать рты и пускать «бровями» молнии, может, и в медицине есть какие-то свои фокусы?

— Вы же раньше как будто не были такой теплокровной? - с издевкой шепчет Анвиль где-то у меня над головой.

— Я вам не ящерица, милорд герцог, - пытаюсь вернуть ему тот же тон, но получается так себе, потому что от холода у меня зуб на зуб не попадает.

Боже, я готова продать душу за камин! Или очаг! Или что угодно, мало-мальски похожее на огонь! Но в сыром узком коридоре, с потолка которого на меня не переставая сыплется то ли пыль, то ли песок, нет даже факелов! Хотя есть покрытые толстыми слоями жирной копоти держатели. Кто и зачем избавился от факелов?

Ответ я получаю, когда мы проходим чуть дальше и в прямоугольной нише в стене натыкаемся на статую воина с прислоненным к бедру щитом. В отличие от всего остального, что я здесь видела, статуя как будто вообще единственное, с чего здесь стирают пыль. И в поцарапанной поверхности покрытого зелеными пятнами ржавчины медного щита можно рассмотреть мое отражение. В особенности лицо, половина которого выглядит так, будто бедняжку Изабеллу нарочно поджаривали с одной стороны как… какой-то бекон.

Я даже не представляю, насколько больно ей было, если от одной мысли об этом у меня сохнет во рту. Неудивительно, что после такого она захотела убрать с глаз любое напоминание об источнике той боли - огне. Даже странно, что еще с ума не сошла.

Но, когда я собираюсь снова ускорить шаг, оказывается, что статуя привлекла не только мое внимание. Анвиль тоже «притормозил» и смотрит на нее с непонятным выражением лица. Хотя, пора бы смириться, что пока мне вряд ли будет удаваться «считывать» его реакции.

— Он же не был таким, - наконец, говорит Анвиль.

«Кто?» - не понимаю я, но вовремя соображаю, что задала этот вопрос только в своей голове. Наверное, мне полагается знать эту фигуру.

— У Лаэрта нос был меньше, губы тоньше и ростом он…

— О покойниках, милорд Шаар, либо хорошо, либо никак, - перебиваю его попытку осквернить память умершего. Если Изабелла носила положенный траур, она как минимум уважала супруга, а значит, не позволила бы кому бы то ни было вытирать ноги о его память.

— Нахваталась крестьянского фольклора? - кисло лыбится Анвиль и снова переходит на ускоренный марш.

Но на этот раз я даже рада, потому что легкая пробежка хоть немного, но разгоняет кровь и возвращает тепло в мои несчастные кости.

Есть еще одна странность, которую я замечаю, пока бегу за Анвилем по узкому темному коридору.

Мы до сих пор не встретили ни единой живой души, хотя, кажется, пару человеческих теней мне все-таки попалось, но это было еще там, наверху, а не в этой сырой промозглой полумгле. Как будто во всем замке кроме нас с Анвилем и Магистра (который тоже исчез с горизонта), обитают только пауки, крысы и беспощадные сквозняки. Хотя даже моих скудных познаний достаточно, чтобы знать - для поддержания жизнедеятельности в таком огромном строении нужна по меньшей мере сотня людей. Не считая тех, что живут в пристройках за его стенами - кузнецов, конюхов, каменотесов. А здесь как будто вообще никого. И общее запустение невольно наталкивает на нехорошие мысли. Может, дела в Драконьем гнезде намного более «скверные», чем говорил Магистр? Может, каким бы ужасным чудовищем он ни был, он все-таки не сгущал краски?

Когда запах сырости разбавляет аромат чего-то явно очень сильно подгоревшего, я испытываю небольшое облегчение. Даже если в этом каменной мешке самая безрукая и нерадивая в мире кухарка, она как минимум должна быть человеком из плоти и крови, чтобы обращаться с котлами и сковородками!

Анвиль уверенно сворачивает направо, и для меня остаётся загадкой, как он так запросто тут ориентируется. Вряд ли имел возможность исследовать каждый закоулок чужого, между прочим, замка. Да и со светом тут беда. Я бы уже давным-давно заблудилась.

За проемом в стене - Анвилю приходится сильно пригнуть голову и буквально протискиваться туда боком - маленькое помещение с закопченными до самого потолка стенами. Да и потолок, кажется, весь в саже. Почти все свободное пространство, которого немного, занимают нагромождения мешков и корзин, а у одной из стен - большой нескладный стеллаж, уставленный пузатыми бутылями из темного стекла. Под их тяжестью полки так немилосердно прогнулись, что я поскорее отвожу взгляд. Кажется, они только нас и ждали, чтобы разом обвалиться и утопить в бог знает чем.

Но пока я пытаюсь понять, как отсюда выбраться и тяну носом воздух, Анвиль запросто откупоривает бутылку, делает пару глотков прямо из горлышка. Я молча жду реакции.

— Это не вино, Ваше Величество. - Он кривится, как будто оскомина причиняет ему очень сильную физическую боль. - Кто бы не занимался пополнением ваших запасов, вас, очевидно, беспощадно обманывают, выдавая конскую мочу за напиток из Вечных садов.

Я была бы удивлена, если бы на фоне общей разрухи и плачевного положения вино в этом замке оказалось вкусным и дорогим. Но, может, Анвиль преувеличивает?

Но мне не приходится искать подходящий ответ, потому что грязное плотное полотно на стене справа медленно отодвигается в сторону и из ловко спрятанной за ним арки появляется высокая полная женщина в куче слоев одежды, поверх которой натянут когда-то белый, а теперь покрытый пятнами жира передник.

Она кое-как кланяется, потом вытирает о фартук большие пухлые ладони и басит неестественно низким для женщины голосом:

— Ваше Величество… Вино хорошее. Как вы велели - десять бутылок молодого сливового и десять - вашего любимого, из розового листа.

Анвиль как бы взвешивает ее слова и одновременно перекладывает бутылку в другую ладонь, которую услужливо тянет в мою сторону.

— Попробуй… гмм… Попробуйте сами, Ваше Величество, и если в моих словах есть хоть капля неправды - я тут же извинюсь перед этой честной женщиной.

— Мне нездоровится, - отказываюсь от предложения выпить.

Еще бы знать, как зовут эту женщину, не обращаться же к ней «эй, ты!»

— Кстати, - Анвиль возвращает бутылку на место и переключает внимание на кухарку, - ваше имя, почтенная?

Она подслеповато щурится, но это и немудрено - здесь такая темень, что даже я, стоя с ним почти впритык, почти не вижу его лица. Но Анвиль делает вперед пару шагов «вежливости», становится так, чтобы его лицо попадало в тусклый желтый круг от единственного здесь источника света - странной лампы, которая, хоть и за стеклом и похожа на обычный масляный светильник, изнутри как будто подсвечена совсем не огнем.

— Милость Смотрителей! - вскрикивает кухарка и пятится назад, слепо шаря по груди трясущейся ладонью. Находит что-то, тянет из-за ворота и достает наружу длинный ремешок с символом в виде ладони, в центре которой - одноглазое солнце. - Милость… Да что же это…

— Твой новый господин, - нарочно злобно усмехается Анвиль, но тут же перестает дурачиться и нависает над ней, словно какое-то безмолвное проклятие. - Твое имя!

От резкого, похожего на хлесткий удар приказа, даже у меня невольно подгибаются колени. Хорошо, что он стоит спиной и не может этого видеть. Но кухарка продолжает нелепо пятиться и только когда оказывается зажата в угол, кое-как, пытаясь преодолеть стучащие зубы, называется:

— Хила… ми… миии… милорд.

— Прекрасно, Хила, - голос Анвиля не становится мягче, как будто даже наоборот. - Скажи-ка мне, Хила, где, у кого и за какую цену ты купила это «прекрасное вино».

Не знаю, возможно, все дело в том, что я еще не освоилась в этом мире махрового доминирования мужчин и поэтому так болезненно реагирую на каждую высокую интонацию, но в эту минуту, глядя на перепуганную Хилу, ловлю себя на мысли, что, будь я на ее месте, точно не стала бы изворачиваться и лгать.

— Миледи Саманта… она… велела… - Кухарка заикается, но это очень искренне.

Наверняка Анвиль чувствует то же самое, потому что резко перестает на нее наседать и даже почти вежливо отступает в сторону, чтобы бедняжка, по стеночке, отошла на безопасное расстояние. Хотя рядом с ним в таком узком помещении вряд ли можно чувствовать себя защищенной.

— Леди Саманта Л’Ор? - неожиданно елейным тоном уточняет Анвиль.

Хила энергично кивает.

— Благодарю, Хила, - скалится он, и женщина снова покрепче сжимает охранный символ. - Ступай и приготовь мне чего-то горячего и съедобного, и поживее, иначе я сочту, что сгодишься и ты.

Она исчезает меньше чем за секунду. Неудивительно. Могу только представить, что случилось бы в моей реальности, если бы в дома ни с того ни с сего начали заявляться цветущие и пышущие здоровьем покойники.

Я бы первая сбежала – только б пятки сверкали.

Как только мы снова остаемся одни, Анвиль берет еще одну бутылку, крутит ее так и эдак, достает пробку, осматривает. Теперь я даже не сомневаюсь, что у него какое-то особенное зрение, потому что я даже собственные ногти могу рассмотреть с трудом, хоть подношу ладони почти к самому носу. А он что-то находит, потому что недовольно хмурится и небрежно бросает мне пробку. Даже не знаю, благодаря каким рефлексам чудом успеваю ее поймать. Подхожу ближе к лампе, верчу в руках кусок пористой древесины. Это точно не пробковое дерево, потому что намного светлее и не такое рыхлое, но что-то очень похожее. На обратной стороне виден вензель из двух странных символов. Должно быть, это буквы здешнего алфавита - какая-то смесь скандинавских рун и латиницы.

— Это… - Я нарочно тяну время, придумывая какой-то более-менее безопасный ответ.

— «Т» и «А», - поясняет Анвиль. Озирается, находит взглядом корзину с яблоками - на вид точно такими же, как и у нас - и с жадностью вгрызается в одно зубами, даже не потрудившись хотя бы обтереть его о какую-то тряпку. Хотя, если он восстали из могилы, то вряд ли боится несварения желудка или дизентерии.

— «Т» и «А», да. - Поджимаю губы, чтобы придать своему лицу сосредоточенно задумчивый вид.

— Барон Томас Арвуд - муж младшей сестры леди Саманты, - снова разжевывает Анвиль. Он уже разделался с яблоком и принялся за второе. - У него большой кусок земли за Лососевым хребтом. Ужасная неплодородная почва, отравленная подземными источниками, но это - его единственное наследство. Ручаюсь, теперь там растут сливы и яблони.

Мне нужна минута, чтобы переварить услышанное. Если все так, то получается, что леди Саманта, как это принято называть в моем мире, лоббирует интересы своего свояка. Это же, вроде, коррупция?

— Ваше Величество, вы очень легковерны и недальновидны, - беззлобно журит Анвиль, - раз у вас под носом член вашего же Совета так нагло пропихивает интересы своей родни. Предлагаю, - он подбрасывает яблоко на ладони, - вздернуть жадную мошенницу.

Глава девятая

Глава девятая

Отлично. Мне предстоит начать свое правление с трупов, как в лучших традициях Елизаветы Второй?

Я понятия не имею, кто такая Саманта. Я ее даже в глаза не видела! Вдруг, она… ну, я не знаю, какая-то кривая и несчастная, обиженная жизнью мать десяти обездоленных сирот, и эти деньги - единственное, на что она может хоть как-то их прокормить. Звучит абсурдно, но нужно рассмотреть все варианты, прежде чем вот так радикально отправлять людей на виселицу. Тем более мне - человеку, который живет в этом странно месте без году неделю, ничегошеньки не знает о здешних традициях и повадках. И, строго говоря, не уполномочен принимать такие решения.

— Вы живете в свинарнике, ваше Величество, - Анвиль обводит взглядом убогую закопченную кладовую. - И, кажется, я начинаю понимать почему.

— Я сама разберусь с леди Самантой, - успеваю сказать до того, как он продолжит.

Тему с виселицей нужно пока отставить, но держать в уме. Если на самом деле леди Саманта живет припеваючи за счет вот такого «узаконенного мошенничества», я могу попытаться прижать ее к стенке и сделать своим голосом в Совете. Сейчас не время рубить головы - сейчас время обзаводится союзниками. Ну или хотя бы выжимать максимум возможностей из тех, кто не захочет примкнуть ко мне.

Анвиль явно рассчитывал на другой ответ, потому что недовольно морщит нос, но без спора соглашается сдержанным кивком.

Из-за полога раздается запах жаренного - и мы с Анвилем, как по свистку, одновременно направляемся туда. Я уже даже не жду увидеть хотя бы какое-то подобие порядка, но по ту сторону арки просто настоящий… мрак.

«Вот это, мама, называется «загаженная кухня», - говорю про себя, - а не две грязных тарелки в моей раковине».

Здесь много полок - разной высоты и ширины, и на них просто стоит посуда: горшки, плошки, тарелки, кружки. Все как-то вразвалку, одно на одном, но от этого вида у меня начинается приступ паники от царящего вокруг хаоса. Нет, я не самая образцово-показательная чистюля, у меня просто все в чистоте и порядке, без перегибов. Но глядя на этот ужас, во мне появляется только одно желание - сгрести абсолютно все в какой-то большой мешок и вышвырнуть на помойку. Потому что мне невыносимо даже представлять, сколько сил и времени потребуется на то, чтобы отчистить от сажи хотя бы один котелок.

— Ваша светлость, - Хила снимает с плиты тяжелый горшок и трясущимися руками ставит его на стол, прямо в груду каких-то плошек с объедками.

И тут же пятится, старясь - хоть и выглядит нелепо - держаться за тот символ, который болтается на ее шее.

— Можешь идти, - разрешаю я. С ней поговорю потом, и поговорю очень серьезно.

Анвиль снимает крышку с котелка и, к моему огромному ужасу, сует туда руку. Достает огромный кусок мяса и жадно вгрызается в него зубами, пока сок течет ему на запястья и дальше, под латные наручи.

— Тебе нужно поесть, - как будто читает мои мысли, достает еще один кусок и бросает его в одну из пустых плошек. Капли жира разлетаются в разные стороны, орошая все вокруг.

Несколько капель падают на какие-то колючие шарики, сгрудившиеся в почти плоской плошке. Это что? Морские ежи? Тут? Хотя… где тут? О мире за стенами этого замка я пока что знаю одно: там холодно. Вряд ли морские ежи способны водиться в подобном климате, но так их вполне могли доставить к королевскому столу, как изысканное кушание. Правда, кушание, судя по всему, лежит тут не одну неделю.

Я голодна. У меня в желудке словно черная дыра.

Но от увиденного в горле ком.

— Нужно найти твоего управляющего, - продолжает планировать Анвиль. Его не смущает есть и говорить, хоть он как-то ловко совмещает - и куски мяса не вываливаются у него изо рта.

— И тоже повесить? - не могу удержаться от шутки над его радикальными мерами.

— Ну что ты, - Анвиль широким жестом обводит окружающий нас ужас, - вынести королевскую благодарность.

Я с опаской поглядываю на дымящее мясо в тарелке перед моим носом, и меня раздирают полярные чувства - с одной стороны меня пробирает жуткий голод, а с другой - я медик, я даже представить не могу, сколько в этой антисанитарии бактерий и какие могут быть последствия, если хотя бы мизерная часть попадет мне в желудок.

Хотя отчего же не могу – очень даже могу, но от этого только хуже. Три дня поноса и мучительная смерть – очень яркий и вероятный исход такой трапезы.

— Тебе нужно поесть, - настаивает Анвиль. - Он вообще не брезгует - достает уже второй кусок мяса и расправляется с ним прямо у меня на глазах. - У нас будет тяжелый день.

Я кое-как душу в себе неприятные мысли, осторожно прижимаю мясо пальцем, а второй рукой отщипываю небольшой кусок с самого нежирного края. Оно темно-красное, похоже на телятину, но подозрительно мягкое и жирное. Закрываю глаза и сую кусок в рот. В конце концов, это ведь не мое тело, и желудок в нем тоже не мой - избалованный долгим и упорным «ПП». Может, Изабелла привыкла к такой пище.

Нет. Вкусовые рецепторы намекают, что не тут -то было.

На вкус это… ужасно. Абсолютно несоленое непонятно что, ближе всего похожее на плохо приготовленное вымя, которое не стала бы есть даже наша дворовая кошка. Я пытаюсь проглотить не жуя, но горло словно закрыто на ключ, так что в итоге просто выплевываю мясо обратно в тарелку. Анвиль пожимает плечами и быстро разделывается с тем, что осталось в котелке.

— Я хочу, чтобы дочь была со мной, - говорю я, когда его лицо как будто немного смягчается. Не зря же говорят, что просить мужчину нужно только когда он сыт. - До тех пор, пока я не буду уверена в ее безопасности.

Анвиль откидывается на спинку стула, выуживает из-под груды тарелок какую-то тряпку и вытирает об нее руки. У него вид человека, который только что услышал какую-то абракадабру, но услышал ее из такого источника, который вынуждает рассматривать ее всерьез. Мне хочется забросать его аргументами, но терпеливо жду первой словесной реакции. И взвешиваю все, что в принципе могу сказать в пользу своего требования. Добиться его выполнения в одиночку у меня не получится, иначе настоящая Изабелла наверняка бы воспользовалась любим шансом, лишь бы вырвать маленькую Амелию из лап Магистра.