Глава 19

Когда мы появились в купеческом подворье, уже начало темнеть. Прасковья так и не объявилась, и все здесь было так же, как и час-полтора назад, разве что заснул ослабевший от потери крови гонец. Известие об исчезновении молодой хозяйки всех напугало. Купчиха Вера Аникиевна лежала в коме, управляющий бесследно исчез, а теперь еще пропала и молодая владелица. Поневоле люди задумались, чем это для них может кончиться.

За отсутствием иных руководителей бразды правления подобрала особа, наиболее приближенная к пропавшей, мамушка Матрена. Женщина она была, бесспорно, хорошая, добрая, но, к сожалению, излишне активная и бестолковая. Вместо того, чтобы просто собрать и опросить местных обитателей, она сама носилась по всей территории имения, каждому встречному рассказывал о несчастье, заодно пускала слезу и вносила в поиски Прасковьи максимально возможную нервозность и дезорганизацию. Пришлось, чтобы попусту не терять время, вырвать руль из ее любящих, но ненадежных рук и самому организовать опрос возможных свидетелей.

Не думаю, что выскажу оригинальную мысль, но мне кажется, ни одно преступление нельзя совершить, совсем не оставляя следов. Тем более, когда дело касается неподготовленной акции. А времени для продуманной и тщательной подготовки похищения у злоумышленников быть не могло. Здесь мы с Прасковьей появились ночью, об этом они могли узнать в лучшем случае ближе к утру или после рассвета. Судя по покушению на меня, они и пошли самым простым, силовым путем. Отсюда можно было предположить, что и девушку похитили так же безыскусно. Вопрос был только в том, где это произошло, если близко от дома, то свидетелей отыскать будет несложно, далеко — придется потерять на опросы окрестных жителей очень много времени.

В любом случае первым делом нужно было выяснить, когда Прасковью видели в последний раз, и каким путем она отсюда ушла. Этим я и занялся, преодолевая активную помощь мамушки. После некоторых усилий, мне удалось собрать вместе всех местных обитателей.

Когда все взрослое и подростковое население оказалось вместе, я задал общий вопрос, кто сегодня утром видел хозяйку. Как обычно, желающих сознаться не нашлось. Главное правило нашего выживания: «Моя изба с краю, я ничего не знаю», сработало и на этот раз.

— Пусть встанет тот, кто сегодня видел Прасковью, — во второй раз предложил я собравшимся.

Опять ответом было общее молчание. Тогда я решил попробовать простенький психологический прием.

— Сейчас каждый по очереди будет вставать и говорить, видел или не видел хозяйку. Кто мне соврет, того я заколдую и превращу в жабу, — совершенно серьезно сказал я. — Начинаем с левого края.

Дело двинулось, хотя и со скрипом. Всего, считая детей, здесь собралось больше пятидесяти человек, часть из них элементарно не понимала, что я от них хочу, и таким пришлось объяснять и задавать вопросы индивидуально, да еще не по одному разу. Тягомотина с таким опросом получилась большая, но кое-что выяснить удалось.

Несколько человек сознались, что видели, как девушка утром шла на зады двора. Один мальчишка даже указал, через какой лаз она покинула имение. Однако на этом все и застопорилось.

Теперь, когда я сам увидел всех местных жителей, несколько человек мне показались весьма подозрительным.

Трудно объяснить, что в них не нравилось. Скорее всего, такое интуитивное чувство недоверия появляется от комплекса мелких незначительных признаков в поведении, манере говорить, смотреть, уклоняться от прямых ответов.

Когда все ответили на единственный вопрос, и никто так и не превратился в жабу, пришлось пойти нетрадиционным путем. Я вспомнил, как ловил вора один из героев рассказа Джека Лондона, и решил попробовать тот же способ.

Первым делом я отделил мужчин от женщин и детей. Последних отправил спать, а мужчин попросил остаться. Когда те ушли, я попросил Матрену принести с кухни старый чугунный горшок. Никто не понимал, что я задумал, и в горнице стояла тягостная, напряженная тишина.

— Следи, чтобы никто не ушел, — попросил я Сидора, а сам пошел переодеваться в колдовское платье. Соответствующий антураж играл в таком деле не последнюю роль.

Переодевание заняло минут двадцать, что должно было хватить предателю почувствовать себя не в своей тарелке. Когда я вернулся в горницу, прекрасный закопченный чугун уже стоял посередине стола. Мое театрализованное появление произвело ожидаемый эффект и еще больше накалило обстановку. Теперь главным было запугать публику. Я, как и в прошлые «сеансы» магии, зажег четыре свечи и поставил их по краям стола, чтобы подробности моего наряда были хорошо видны зрителям. Ну, а после этого начал выплясывать вокруг стола, произнося «страшные» заклинания.

Если быть честным, то шаманский танец у меня получился не так чтобы очень впечатляющий, но свечи, наряд и напряженная обстановка, восполнили недостатки таланта исполнителя.

Когда необходимые обряды были совершены, я картинно поднял руки, так, чтобы походить на черного ворона. К этому моменту мужики окончательно сомлели и таращились на происходящее с мистическим ужасом.

— Я вижу, как один из вас предает хозяйку, — замогильным голосом объявил я, упирая слепой взгляд в потолок. — Пусть он сам во всем сознается или его ждет страшная кара!

К сожалению, желающих сознаться не нашлось. Тогда мне пришлось перейти к последней сцене комедии:

— Вы видите этот чугунный горшок? — спросил я публику.

Все разом посмотрели на чугун.

— Теперь это не простой горшок, я вложил в него свою колдовскую силу! — продолжил я. — Как только вор и изменник коснется его руками, он тотчас превратится в соляной столб!

Не знаю, что думал в эту минуту предполагаемый предатель, но страх читался на всех лицах.

— Сейчас я потушу свечи, и все мы выйдем в сени, — продолжил я, — и вы будете по одному заходить в горницу и накладывать на волшебный горшок руки.

В рассказе Джека Лондона таким способом определили, кто из подозреваемых вор. Тот единственный изо всех испытуемых не осмелился коснуться закопченного горшка, и только у него руки остались чистыми.

Смущенные дворовые потянулись в сени. Когда мы остались с Сидором, кстати, не меньше других напуганным предстоящим опытом, я в двух словах объяснил ему, в чем дело, и сказал, что для затравки пошлю его щупать горшок первым. Парню так понравился прикол, что он засмеялся, на минуту забыв о трагической судьбе Прасковьи. Пришлось на него шикнуть и объяснить, как себя вести во время испытания.

— Понятно, — смутившись, сказал он, — все выполню в лучшем виде!

Мы погасили свечи и вышли к тревожно ждущим дворовым. В сенях горела только одна сальная свечка, так что лица испытуемых было не разглядеть. Тусклый свет был нужен для того, чтобы никто не смог рассмотреть свои запачканные сажей руки.

Наступал «момент истины», и приходилось держать себя с соответствующей ему серьезностью, как никак, одному или нескольким дворовым предстояло погибнуть! Для пущей важности я согнал все мужиков к одной стене, а сам встал напротив.

— Первым пойдет, — начал я и замолчал, испытующе вглядываясь в темные лица. Люди оцепенели от ужаса. — Первым пойдешь ты, — указал я пальцем на своего помощника.

В сенях раздался общий вздох облегчения. Теперь все смотрели на Сидора и ждали, что тот будет делать. Парень глубоко вздохнул и медленно двинулся к двери. Он взялся за ручку и потянул ее на себя. Громко, так что все невольно вздрогнули, завизжали несмазанные петли. Сидор нерешительно постоял на пороге, потом как в омут головой, бросился в горницу. Опять ударил по нашим напряженным нервам визг теперь уже закрывающейся двери. Потянулись бесконечные секунды напряженного ожидания. Горюнов младший, согласно уговору, должен был пробыть в горнице несколько минут, чтобы окончательно запугать предателя.

Ожидание делалось невыносимым, даже я невольно нервничал, поддавшись общему настроению. И вот когда казалось, что он уже не вернется, дверь начала медленно открываться. Все инстинктивно подались назад, словно ожидая увидеть выходящий из горницы соляной столб.

Наконец в темном дверном проеме показался живой и невредимый человек. Опять прозвучал общий вздох облегчения. Парень вошел в сени и медленно затворил за собой дверь. Все взоры обратились к нему.

— Теперь пойдешь ты, — не дав дворовым опомниться от потрясения, приказал я стоящему ближе всех к горнице человеку.

— Я? — переспросил тот, начиная осознавать весь ужас предстоящего ему испытания.

— Ты! — сурово подтвердил я, указывая ему неумолимым перстом на дверь.

Теперь все внимание сосредоточилось на новой жертве. Ей оказался мужчина лет тридцати, один из тех, кто казался мне подозрительным.

— Иди или признавайся в измене! — приказал я. Он отрицательно замотал головой и безропотно вошел в горницу.

Теперь мы, с тем же что и раньше, нетерпением, ждали его возвращения.

Не знаю почему, но и этот испытуемый проторчал в комнате около пяти минут. Зато вернулся он не так эффектно, как Сидор, резко открыл дверь и выскочил оттуда, как ошпаренный.

— Все, — радостно сообщил он, — зря ты на меня думал. Правда себя всегда покажет!

— Следующим идешь ты, — приказал я следующему дворовому.

Теперь дело пошло быстрее. Дольше других в горнице оставались только двое изо всей нашей компании. Наконец испытание прошли все до единого. Последним в горнице побывал паренек лет шестнадцати. Однако и он остался живым. Это уже было похоже на провал представления. Когда я попросил всех вернуться в горницу, на меня смотрели без прежнего страха, кое-кто даже осмеливался ухмыляться и насмешливо переглядываться с товарищами.

— Теперь всем подойти к столу, — сказал я, зажигая потушенные свечи.

Не очень охотно, но приказание выполнили. Я переглянулся с Сидором, и тот отошел к дверям, где с обнаженным кинжалом в руке загородил выход. На него пока никто не обращал внимания, все взоры были устремлены на главного фокусника.

— Ты, — обратился я к последнему из посетивших комнату, — покажи свои руки.

Парнишка не понял и просто вытянул руки вперед.

— Поверни их ладонями вверх!

Он медленно исполнил приказание. Ладони оказались черными от сажи. Наконец до испытуемых дошло, зачем мне это нужно.

— Отойди туда, — показал ему на самый дальний от дверей угол. — Теперь ты, — велел я следующему, одному из тех, кто не надолго задержался в горнице.

И у этого человека с руками оказалось все в порядке, после чего он присоединился к давешнему парнишке.

Руки показывали не все сразу, а на кого я указывал. Пока я выбирал из тех, кто быстрее других прошел проверку. Дело продвигалось быстро, и скоро возле стола осталась только медлительная троица. Теперь нам с Сидором предстояло быть начеку.

— Показывай ты, — сказал я крайнему.

Тот не понял и удивленно на меня посмотрел.

— Чего показывать?

— Руки покажи, как все показывали, — объяснил я ему, уже понимая, что мужик просто медлительная тупица.

— Мне что, я могу и показать, велика работа! — ответил он, выворачивая вверх ладони. Не знаю, что он в одиночестве делал с чугуном, но половина сажи с того намертво прилипла к его рукам. — Только я не понял, зачем Марфа сюда чугун-то принесла?

В группе, уже прошедшей испытание, кто-то хихикнул.

— Теперь твоя очередь, — сказал я предпоследнему. Тот неожиданно засуетился и спрятал руки за спину.

— Чего показывать-то? Кто имеет такой указ?! Не стану я всякому руки показывать, так и сглазить человека недолго!

Невысокий человек с сивой бородой и плоским лицом начал медленно пятиться к дверям, зачем-то кивая столпившимся в углу дворовым. Наверное, ждал от них сочувствия. Однако они уже успешно прошли «страшное» испытание, и потому смотрели на него с тревожным интересом, но безо всякого сочувствия.

— Стой! — остановил я предателя. — Стой, если жить хочешь!

Мужик скривил лицо и стащил с головы шапку. Все ждали, что будет дальше, а он, как положено, с размаху бросил ее на пол и закричал с надрывом, плачущим голосом:

— Да будь оно все неладно! Автаномка во всем виноват, это он, проклятый, упросил молчать! А что он мне, сват или брат?! Стану я из-за него в аду веки вечные жариться!

Что за «Автаномка», который во всем виноват, я догадался сразу, общее внимание сразу переключилось на последнего, самого подозрительного для меня участника испытания. Тот стал поспешно отходить спиной вперед к дверям. Все молча наблюдали, чем это кончится. На его пути стоял с кинжалом Сидор.

— Не подходи, всех порешу! — нервно, воскликнул Автоном, с ненавистью глядя на меня, хотя я остался на прежнем месте, даже не пытаясь его задержать.

Он дошел до Сидора и спиной наткнулся на острие кинжала. Дальше пути ему не было, разве что на тот свет.

— Вернись, — позвал я его словами какой-то старой песни, — я все прощу!

— Да, простишь! — ответил он, переминаясь на месте. — Видел я таких прощалыциков!

— А ну, вяжите их, ребята, — приказал я дворне.

Те будто того и ждали, бросились на проштрафившихся товарищей, повалили на пол и начали вязать кушаками. Поднялся невообразимый гвалт, все друг другу что-то советовали, укоряли в неловкости, заодно поминали провинившимся старые обиды и активно «мяли бока». Пришлось грозными окриками прекратить начавшееся избиение. Помятых напуганных мужиков посадили на лавку. Первый смотрел умильно, хоть так пытаясь доказать свою преданность и чистосердечие, второй глядел волком, облизывая разбитые в кровь губы.

Допрашивать их при всех я не хотел и приказал «публике» разойтись. Холопы, лишившись дармового зрелища, недовольно ворча, медленно покидали горницу. Мы остались вчетвером.

— Рассказывай все, что знаешь, — велел я сивобородому.

Мужик засмущался, попытался начать с жестикуляции, но руки у него были связаны, и он заговорил, тяжело подбирая слова:

— Так оно, значит, ничего я такого не видел. Автаномка, он мне велел, ты, говорит, ничего не видел, ничего не знаешь, а я-то видел! Чего было, то было. Да. Вот значит, такие дела! Иду я, значит, сегодня утром. Баба меня, значит, послала. Сходи, говорит, Демьян Демьяныч, принеси поправиться. Мы вчера, значит, как молодая хозяйка нашлась, того этого, вот она, баба от похмелья-то, чтобы поправиться и послала…

Слушая этот увлекательный рассказ, я понял, что он просто никогда не сможет кончиться, и прервал мужика:

— Когда ты увидел Прасковью?

Демьян Демьяныч смешался, потеряв нить повествования, и замолчал, глупо пяля глаза. Мне такие приколы были знакомы, сам ими пользовался при общении со строгим начальством. Я повторил вопрос, но тот снова понес околесицу:

— Так я, значит, тебе и говорю, что баба меня послала. Мы с ней вчера, того…

— Про бабу я понял. Теперь даю тебе последнюю попытку, если и дальше будешь валять дурака, то больше спрашивать не буду.

— Почему? — по-настоящему глупо удивился он.

— Не хочу зря время терять, не станешь дело говорить, Сидор тебя зарежет как барана, и все дела.

Демьян сначала не поверил, но посмотрел на сына подьячего и понял, что я грожу не зря. Тот, и правда, был так зол, что готов на все.

— Ладно, коли так, — перестав прикидываться кретином, сказал дворовый. — Видел я как Автаномка крадется за Прасковьей. Она как перебралась через лаз, то сразу бегом по улице, а Автаномка за ней следом. Пошел и я посмотреть, что к чему, а он, дьявол, — Демьян кивнул на соседа по лавке, — добежал до угла и свистнул. Тут откуда ни возьмись, двое конных, схватили Прасковьюшку, перекинули через коня и ускакали. Я, конечно, к Автаному, а он грозить стал, скажешь, говорит, кому, жизни лишу!

— Врешь ты все, вражина, — возмутился доселе молчавший Автаном, — не грозил я тебе, ты сам на деньги польстился!

— Какие деньги, ты на меня зря не наговаривай!

— Молчать! — прервал я бессмысленный спор и обратился к предателю. — Теперь ты говори, да без утайки, соврешь, казню, правду скажешь, может и помилую.

Автаном угрюмо на меня посмотрел, но когда мы встретились взглядами, первым отвел глаза.

— Нечего особо и говорить. Прельстили меня по пьяному делу доносить обо всем, что тут у нас делается, обещали озолотить. Озолотили! За все про все медный грош дали, да со мной же его и пропили!

Он замолчал, переживая свой промах.

— За Христа хоть тридцать серебряников отвалили, а тут… Эх, грехи наши тяжкие!

— Что это были за люди, какой им у вас здесь интерес? — перебил я тяжелые думы продешевившего Иуды.

— Люди как люди, такие же, как мы, холопы. Они о себе много не говорили, ни кому служат, ни где живут. Интереса их не знаю, они мне ничего про такое не сообщали. Пили много, это чего греха таить… Они-то и велели рассказывать, что здесь почем, и все дела.

— Когда ты им сказал о том, что Прасковья вернулась?

— Сегодня утром, — ответил он, пряча глаза.

— Первая ложь, — загнул я палец. — Три раза соврешь, лишишься жизни.

Автаном немного смутился, порыскал взглядом по горнице, сознался:

— Твоя, правда, соврал, как они научили. Побежал ночью, сразу, как вы объявились.

— К кому побежал?

— Здесь поблизости. Ваське Кривому доложил.

— Рассказывай все в точности, — оживился я. — Что за Васька, где живет, кому служит!

— Здесь рядышком, за углом в переулке, изба такая корявая, там раньше Варвара-бражница жила, — объяснил он, для наглядности показав пальцем направление.

— Кому служит, знаешь?

— Это нам неведомо, а Ваське Кривому нужно стучать сначала три раза, а потом еще один, тогда он и откроет!

Больше, сколько я ни бился, ничего интересного Автаном рассказать не смог. Использовали его, скорее всего, втемную, пользуясь извинительной национальной склонностью. Теперь, хоть что-то выяснив, нам предстояло искать концы в соседнем переулке.

Определив обоих мужиков под арест, мы с Сидором отправились на поиски «корявой» избы. Время было полуночное, самое подходящее для разбоя и темных дел. «Корявую» избу Автаном описал в точности, действительно, даже в ряду неказистых соседних строений она выделялась небрежностью постройки, разной толщиной бревен в стенах и несимметричными пропорциями. Мы осмотрели прилегающую территорию, такую же запущенную, как и сама изба, потом обошли ее вокруг. Единственное ее окно выходило на пустырь, заросший бурьяном.

— Я зайду один, а ты сторожи окно, — сказал я Горюнову. — Если что, действуй по обстоятельствам. Будет все тихо, сторожи дверь, чтобы нас не застали врасплох.

Сидор кивнул и завернул за угол. Я подошел к двери и постучал так, как объяснил Автаном, три раза и после паузы еще один. Будто меня ждали, сразу же за дверями завозились, заскрипели петли, и в дверной щели показалась всклоченная голова.

— Ты что ли, Автаномка? — спросил сиплый голос.

— Он самый, — ответил я и ударил всклоченного человека кулаком в подбородок. Голова хрюкнула и исчезла.

Я вбежал в избу. На столе горела тусклая сальная свеча, едва освещая убогое жилище. Хозяин возился на полу, ругался матом и пытался встать на четвереньки.

— Здорово, Кривой! — поприветствовал я его, ударом ноги вновь сбивая его на пол. Тот екнул и повалился набок.

— Ты это чего? Кто такой? Почему дерешься? — спросил он, оставаясь лежать.

— Черт, пришел по твою душу!

— Какой еще черт, ты что, добрый человек, людям отдыхать мешаешь? Разве это можно?!

— Добрый человек? — воскликнул я. — Да ты посмотри на меня!

К сожалению, в избе было так мало света, что мой костюм терял половину своей привлекательности. Однако и то, что кривой смог рассмотреть одним глазом, ему совсем не понравилось.

— Ты, что, правда, нечистый? — спросил он дрожащим голосом.

— А то! Вставай, собирайся в чистилище. Тебя давно в аду дожидаются!

Не знаю, поверил ли он мне, но так как я не утаскивал его в ад немедленно, решил поторговаться:

— Что ж так сразу в ад, я тебе еще на земле пригожусь! Дай хоть перед смертью покаяться! Может, я так себе прощение заслужу!

— Ладно, давай кайся, — согласился я, предполагая, что сейчас услышу о похищении девушки. Однако Васька заговорил совсем на другую тему.

— Пожар большой нынче утром в Москве будет! Такой пожар, что и свет не видывал. Много людишек погорит! Каюсь, Господи, я к тому руку приложил!

— Что еще за пожар, — в первую минуту растерялся я, — давай подробно рассказывай!

— Город подпалим с разных сторон. Государь днем вдовую царицу встречает, так чтобы московские людишки думали, что Господу то неугодно. Не матушка она ему, мол, а признает сыном по принуждению. А как сгорит Москва, так наши люди кричать почнут, что ложный царь во всем виноват. Был бы правый, так того несчастья не получилось!

— И много вас таких поджигателей?

Кривой был так напуган адом, что выглядел безумцем и говорил такие же безумные речи. Я сначала подумал, что он просто заговаривается, но Кривой продолжал бормотать, истово открещиваясь от нечистой силы, то есть меня:

— Не счесть, не одна сотня! Знаю, что грех это великий, христианские души губить, за тем ты и пришел, ответ потребовать! Прости меня, батюшка нечистый, а у Господа я сам прощение вымолю!

Васька встал на колени и, продолжая креститься, принялся стукаться лбом об пол.

Бился так сильно, что я испугался, что мне не удастся дослушать исповедь.

— Погоди молиться, скажи лучше, кто же такое худое дело придумал?

— Сам что ли не знаешь? Твоим наущением все совершается, — вполне логично ответил кающийся грешник.

— Знаю, конечно, да тебя проверить хочу, как ты раскаялся!

— Государь наш и придумал!

— Какой еще государь?! Дмитрий Иоаннович? — воскликнул я, начисто переставая понимать, что происходит у нас в Московии.

— Царь Дмитрий, наш законный государь, но не тот самозванец, что сейчас сидит на Московском престоле!

— Так что, выходит, в Москве есть еще один царь?

— Истинный! Только он пока себя не объявил, ждет своего часа. Когда народ поймет, что его дурачит самозванец, вот тут-то настоящий государь себя и покажет!

О том, что претенденты на престол могут объявиться еще при жизни нынешнего Самозванца, я ничего не слышал. По официальной истории Лжедмитрий II, прозванный Тушинским вором, должен был объявить свои притязания на престол только после гибели Лжедмитрия первого.

— А как его зовут? — осторожно спросил я, боясь спугнуть разоткровенничавшегося с нечистым заговорщика.

— Сам что ли не знаешь? — начал он, и я решил, что разговор пойдет по второму кругу, но Васька объявил не будущее имя грядущего русского царя, а настоящее:

— Семен Аристархович.

— Фамилия его как?! — чуть не закричал от нетерпения я.

— Известно как, Ерастов-Рюрикович! — спокойно ответил он.

— Дьяк Ерастов?

— Так его только сейчас зовут, но скоро все переменится!

— Теперь говори, где он живет?

— Известно где, на Якиманке, там его всякий знает! А скоро и вся Русь ему в ножки поклонится!

Было, похоже, что у кривого начало сносить крышу, он очередной раз так сильно ударился лбом об пол, так что я невольно поежился.

Потом он вдруг прервал разговор и начал громко читать «Отче наш». Нужно было, пока он совсем не свихнулся, попытаться узнать, куда увезли Прасковью.

— Девушку куда отвезли, знаешь? — прокричал я ему в ухо.

— То одному государю ведомо! — окончив молитву, ответил он и заплакал. — Пропала моя бедная головушка!

— Это точно, — согласился я, вставая. — Жить тебе осталось недолго!

— Выходит, о Прасковье он ничего не знает? — как-то бледно спросил Сидор, слушавший все наши разговоры возле открытых дверей.

— Придется идти к дьяку. Слышал, что тот затевает, хочет Москву сжечь!

— Нужно царю донести, ты же у него окольничий, — предложил Сидор.

— К нему сегодня не пробиться, пока будем по Кремлю ходить и правду искать, они весь город сожгут!

— А что мы вдвоем сможем сделать? У него, поди, сила большая, вон, что тот юродивый говорил…

Так переговариваясь, мы спешно продвигались в сторону Якиманки. Переодеться в свое платье я не успел и шел в колдовском наряде, правда, снял свой звездный плащ и выбросил островерхий колпак. В темноте черная одежда была даже на руку.

— Как там наша Прасковьюшка? — опять завел Сидор.

— Скоро узнаем, — пообещал я, пока без пользы ломая голову над тем, как одному победить целую организацию, причем мощную и боеспособную. Будь у меня время на подготовку, тогда можно было, поправ собственные принципы не учить предков делать смертоносное оружие, соорудить какую-нибудь техническую новинку вроде взрывного устройства замедленного действия и подорвать весь это комплот. Теперь же, единственное чем я располагал, было холодное оружие и мозги XXI века. И хотя они морфологически ничем не отличались от средневековых, но в них было напиханы такие военные сведения, которые здешним заговорщикам и не снились.

— А как мы туда попадем? — перебил мои грустные размышления, Сидор.

— Куда туда? В имение дьяка? — переспросил я.

— Ага, в имение.

— Понятия не имею, нам его для начала нужно найти, тогда уже будем соображать, как попасть.

— Ты как думаешь, у него много народа? — задал Сидор типичный в таких случаях бессмысленный вопрос.

— Много, — мирно ответил я, сдерживаясь, чтобы не обругать парня за болтливость. Он был напуган предстоящими приключениями и говорил просто так, чтобы не молчать.

— Хорошо бы там оказалась Прасковья, я бы ее спас! — перешел он от глупых вопросов к глупым розовым мечтам.

После такого наивного, детского высказывания я едва не рассмеялся. Дальше мы двигались молча. Перед выходом на Якиманку боковая улица, по которой мы шли, оказалась заперта на ночь рогатками. Когда мы попытались их перелезть, откуда ни возьмись, набежали сторожа. Поднялся гвалт. Моя «иноземная» одежда вызвала у сторожей подозрение. Пришлось объясняться с местным целовальником. Только когда я додумался сказать, что мы направляемся к дьяку Ерастову, от нас отстали и разгородили проход.

Несмотря на ночное время, на Якиманке оказалось много народа. То и дело мимо нас сновали пешие и конные.

Теперь стало ясно, что Васька не соврал, и мы действительно приближаемся к «штабу» заговорщиков. Сидор, не спрашивая меня, остановил какого-то человека и вознамерился узнать у него, где живет Ерастов, и этим едва не погубил все дело. Прохожий, услышав имя дьяка, подозрительно спросил, что нам от него нужно. Пришлось мне с хода придумывать дурацкое объяснение.

— Тебя кто за язык тянет! — обругал я Горюнова, отирая со лба пот. — Иди и молчи, увидим, куда все направляются, туда и мы пойдем. И не смей ничего без меня делать, даже рта не открывай, а то сейчас же отошлю к отцу!

— Да я что, я только хотел спросить, — оправдывался он.

— Иди и молчи! — сказал я такой злостью, что парень сразу замолчал.

Нервное напряжение возрастало по мере того, как мы подходили к месту обитания дьяка. Что-то слишком много народа здесь оказалось. Причем, не по ночному активного и целеустремленного. Я предполагал, что в этом деле все не так-то просто, но не думал, что в таких масштабах.

— Теперь пойдем медленно, — предупредил я Сидора, сбавляя шаг.

Мой черный костюм пока не привлекал к себе внимания, исключительно потому, было совсем темно. Я понимал, что нужно как-то решить вопрос с одеждой, но не знал, что можно предпринять в этой ситуации. Нужно было искать «удобный случай». И как часто бывает, когда его ждешь случай, он вдруг сам тебя находит. Когда мы проходили мимо глухого забора, от него вдруг отделилось что-то темное и преградило дорогу.

— Кто такие и по какому делу? — грубым, уверенным в своей власти и силе голосом спросил невидимый человек.

Я понял, что мы нарвались на сторожевой пост. В заборе оказалась калитка, за которой прятался караульный. Такой предусмотрительности я от заговорщиков не ожидал. Пришлось опять выкручиваться:

— К дьяку Ерастову по срочному делу, — ответил я, стараясь, чтобы это прозвучало спокойно и обыденно.

— А ну, стой! Я сейчас проверю, по какому ты делу! — сказал караульный и приставил мне к животу что-то острое на короткой палке.

Ждать было нечего, я сориентировался, куда бить, оттолкнул от себя оружие и, сделав вперед большой шаг, ударил кулаком, стараясь попасть часовому в челюсть.

Куда-то я, конечно, попал, но не очень удачно. Караульный только вскрикнул, отшатнулся и тут же попытался проткнуть меня своим острым предметом. Спасла меня кольчуга, но удар бердышом в грудь оказался сильным и болезненным. Пришлось действовать жестко. Когда все было кончено, я окликнул застывшего столбом Сидора:

— Помоги мне!

Тот подошел, и мы вдвоем втащили недвижимое тело через калитку за ограду.

— А это кто? — робко спросил парень.

— Караульный, помоги мне его раздеть!

— Зачем?

Я чуть не обругал его за тупость, но сдержался, ответил, чтобы он понял:

— Мне нужно переодеться, а то в моей одежде нас сразу задержат.

Сидор промолчал, но помог стащить с убитого кафтан и портки.

— Шапку брать? — спросил он, когда я уже напялил на себя чужое, пропахшее потом и еще чем-то неприятным платье.

— Дай ее сюда, — попросил я, довершая свой туалет.

Дальше мы шли медленно, прижимаясь к заборам, и этим схоронились от следующего поста. Не заметив, нас обогнали два всадника. Они неспешно ехали, о чем-то разговаривая, и едва оказались впереди, их окликнули с очередного поста:

— Кто такие, по какому делу?

— К Панфнутию, — не останавливаясь, негромко ответил один из них.

— Проезжайте! — разрешил караульный.

Я схватил Сидора за плечо и прижал к забору. Когда звуки лошадиных шагов затихли, толкнул вперед. Мы вышли на середину проезжей части и пошли своей дорогой.

— Кто такие, по какому делу? — окликнули нас тот же караульный.

— К Панфнутию, — повторил я пароль конников, на всякий случай держа наготове кинжал.

— Проходите, — ответил невидимый человек, и мы пошли дальше.

— А кто такой этот Панфнутий? — спросил через минуту Сидор.

Загрузка...