Глава 4

— Равняйсь! Смир-р-р-рно!

Зычный голос прокатился над строем, и примерно сотня фигур в черном — и я в их числе — встрепенулись. И тут же застыли, вытянув руки по швам. Ровно и чуть ли не одновременно. Из всех чуть замешкались и отстали всего человек десять-пятнадцать. Остальные зачислялись во Владимирское из кадетских корпусов — так что знали о шагистике более чем достаточно.

Да и я усвоил основы нехитрой науки достаточно быстро. Юнкера со старших курсов гоняли нас три дня почти без перерыва, так что к моменту знакомства с ротным вся разношерстная толпа младшего курса уже представляла из себя… что-то.

Дрессированные звери, из которых выйдут отчетливые юнкера — примерно так нас охарактеризовали усатые здоровяки с темляками на кортиках и в офицерских портупеях, которым первокурсники, по слухам, должны оказывать чуть ли не большие почести, чем преподавателям и кураторам. В общем, терпкий аромат военщины я ощущал уже вовсю, хоть новоиспеченных воспитанников еще даже не заселили в комнаты при училище: первые дни зачисленным дозволялось ночевать дома.

Чем, я, разумеется, воспользовался. Не только для того, чтобы напоследок вдоволь наесться стряпни Арины Степановны, но и поспрашивать чего-нибудь нужного. Андрей Георгиевич выпустился из училища в Москве еще при Императоре Александре, так что кое-что в быту и нравах юнкеров с тех пор непременно изменилось.

Но не так уж сильно. Судя по тому, что творилось на построениях, в коридорах и даже в учебных классах — там, куда первокурсникам дозволялось заглянуть — во Владимирском молодых гоняли едва ли меньше, чем в Александровском полвека назад.

Багратион не ошибся — на элитное заведение для знатных дворянских сынков моя будущая alma mater походила мало.

Настолько, что я даже удивился реакции деда. Старший Горчаков лишь немного поворчал на самоуправство Багратиона — похоже, исключительно для проформы. То ли не пожелал противиться воле государыни, то ли решил соблюсти дворянский обычай отправлять младших отпрысков на военную службу… то ли и сам считал училище лучшей альтернативой не в меру прыткому внуку.

Если вообще внуку.

Скорее всего — третье. Особенно есть учесть, что за нарушение приказа главы рода, вскрытый сейф, выбитые ворота в усадьбе, стрельбу и гонки по центру столицы мне по-настоящему так и не влетело. Похоже, даже дед посчитал перевод из лицея в военное училище второй категории достаточным наказанием.

— Здравия желаю, господа юнкера!

Рев ротного снова резанул по ушам, вырывая меня из размышлений — а заодно и напоминая: мешкать не стоит. В первые дни несоблюдение устава здесь еще как-то прощается, но дальше…

— Здравия желаем, ваше высокоблагородие! — громыхнул я вместе с остальное сотней первогодок.

Именно так и полагалось обращаться к старшему офицеру — Одаренному девятого магического класса. Но вышло не слишком стройно: для некоторых слово оказалось то ли сложноватым, то ли просто слишком длинным, чтобы как следует отчеканить по слогам — да еще и в полный голос. У них получилось что-то вроде «вашсокбродия» — сокращенного и невнятного.

— Тьфу ты! — проворчал стоявший справа от меня парень. — Язык сломаешь.

У него самого, впрочем, полная форма обращения по чину особых затруднений не вызвала. Я на всякий случай аккуратно «прощупал» соседа — и совсем не удивился, обнаружив Дар. Неоформленный, сырой — несмотря на то, что парень был явно постарше меня года на полтора-два. Но при этом уж точно и не совсем чахлый — примерно на девятый магический класс.

— Позвольте представиться, господа юнкера, — продолжал ротный, прохаживаясь вдоль строя. — Лейб-гвардии штабс-капитан Симонов Валерий Павлович. Командующий и старший куратор роты первого курса. То есть — вас.

Я осторожно приподнялся на цыпочках, вытянул шею и чуть сместился в сторону, пытаясь получше рассмотреть наше верховное божество. Для своего возраста я вымахал довольно рослым, но среди сотни юнкеров-первокурсников попал только во вторую шеренгу — хоть и в самое начало. Так что стоявшие передо мной будущие однокашники могли похвастать куда более крупным сложением.

В отличие от самого ротного: лейб-гвардии штабс-капитан Симонов едва ли достал бы макушкой мне до носа. Зато шириной плеч уделал бы примерно раза в три. Чем-то он напоминал Андрея Георгиевича — но уж точно не внешностью и не ростом, а скорее выправкой. Если мой прежний… «куратор» был самым настоящим гигантом, то нынешний скорее походил на тумбочку. Приземистую, мощную, почти квадратную и в человеческом обличии отчасти даже забавную.

Но только на первый взгляд. Лицо ротного — суровое, загорелое, с истинно армейским монументальным подбородком — выглядело весьма внушительно. Вряд ли ему исполнилось больше сорока-сорока пяти лет, но не меньше половины из них он наверняка провел вдали от Петербурга. И занимался уж точно не только тем, что гонял строем нерадивых юнкеров.

Шрамов ни на лице, ни на руках я не разглядел — зато обратил внимание, что при каждом шаге ротный чуть припадает на левую ногу. Скорее всего, из-за какой-нибудь застарелой раны, полученной в бою — в столице или любом крупном городе целители живо вылечили бы такое без следа… попади пациент к ним вовремя.

Под стать внешности была и форма ротного: черная, с двумя рядами золотых пуговиц. Похожая на мою — но, конечно же, куда богаче и украшенная подобающими чину знаками отличия. И не только ими. Помимо положенных штабс-капитану аксельбанта и вышитых золотой нитью погонов с четырьмя звездочками, я разглядел несколько орденов. В том числе и поблескивающий алым крест на стыке воротника — ту самую «Анну на шее». Вторую степень ордена, который мне тайно вручил Багратион неделю назад.

Но была еще и четвертая. Сабля с золоченым эфесом, которую ротный надел к парадной форме, выглядела куда солиднее моего наградного кортика, но темляк — красная лента с золотой каймой — оказался почти таким же. Наверняка где-то еще притаилась и надпись «За храбрость».

Я не слишком-то хорошо ориентировался в имперских наградах, но уже восполнил пробел, посидев пару часов в библиотеке в Елизаветино. И сразу вспомнил: четвертой степенью ордена награждались только унтер-офицеры. И даже рядовые — в отдельных случаях. И знаки отличия не снимались даже если кавалер получал более высокую степень Анны — как это и случилось с ротным, который наверняка обрел заветный крест на шею относительно недавно. Скорее всего, сразу после чина штабс-капитана.

А вот знак на оружие Симонов получил, может быть, и все двадцать лет назад. Там же, где и рану на ноге. Весьма занятно — учитывая, что в последний раз Российская Империя официально воевала с кем-то чуть ли не в начале века. Я почему-то сразу вспомнил Андрея Георгиевича, который загадочным образом оказался в лесах под Веной в тридцать девятом, да еще и с целым отрядом бойцов. А потом — недавнюю стрельбу в центре города, истинных виновников которой пока не отыскал даже Багратион.

Похоже, война и правда не заканчивалась — просто поменяла лицо. И я уже успел заглянуть в его пустые глазницы… и пока что остаться в живых.

— Мужик — зверь, — доверительно прошептал сосед по строю, чуть повернувшись в мою сторону. — Сразу видно — из настоящих, боевой офицер, а не эти самые…

Кто такие «эти самые» я так и не узнал — над нами снова прокатился зычный баритон.

— Многие из вас пришли в славное Владимирское пехотное училище из кадетских корпусов и уже имеют, скажем так, некоторое отдаленное представление о военной службе… Но есть и те, кому только предстоит с ней ознакомиться!

На мгновение показалось, что ротный посмотрел прямо на меня — хоть я и целиком скрывался за спинами более рослых однокурсников. Наверняка он уже успел ознакомиться с личными делами всех первогодок. От талантливых кадетов из простолюдинов, сумевших попасть в ряды юнкерского училища без родового Дара, до таких, как я — опальных князей, которых запихали сюда за проступки.

Вряд ли я тут такой один.

— И тем, и другим спешу напомнить, что ваша гражданская жизнь заканчивается здесь и сейчас! — продолжил ротный. — В отличие от кадета, который, по сути, является не более, чем воспитанником корпуса или военной гимназии, юнкер — армейское звание, соответствующее рангу унтер-офицера. И отныне любой ваш поступок, будь он достойный или нет — поступок дворянина на государственной военной службе. Со всеми вытекающими последствиями!

Заключительную фразу ротный выделил особенно — и я вдруг ощутил острое желание подобрать живот и вытянуться стрункой — дабы не позорить настоящие офицерские погоны неподобающим видом.

— С сегодняшнего дня вы поступаете на службу ее величеству Императрице Екатерине Александровне и государству Российскому. А также в мое полное распоряжение. — Ротный сделал многозначительную паузу. — И — уж поверьте — мне нет никакого дела, кто передо мной: сиятельный князь, сын кухарки, которого матушка изволила нагулять от благородного родителя — или тот, кто вообще появился на свет без Дара.

Огребать будут все.

Я бы не удивился, закончи ротный свое выступление именно так. Интересно, у Мишки в Павловском было то же самое?‥ Нет, вряд ли. Слишком уж много и туда, и уж тем более в Пажеский Корпус приходило родовитых дворян… Точнее, даже наоборот — как раз нетитулованных туда принимали крайне редко. Тамошние преподаватели и офицеры наверняка взвешивали каждое слово.

А здешние «господа юнкера» едва ли могла похвастаться знатными или хотя бы просто богатыми предками. Разумеется, за исключением парочки «грешников».

Да и мне рассчитывать на помощь деда — в случае чего — пожалуй, не стоит.

— Передо мной в очередной раз стоит непростая, но благородная боевая задача — за три года сделать из пацанов офицеров. — Ротный развернулся на пятках и снова двинулся вдоль строя. — И видит Бог, я с ней справлюсь… чего бы это не стоило вам, господа юнкера.

Вокруг раздались негромкие смешки. Шутка — которую до нас наверняка уже слышало не одно поколение первогодок — пришлась по нраву не всем. Но многие хихикали исключительно из вежливости. Достаточно громко, чтобы усладить начальственный слух — но при этом и достаточно тихо, чтобы ненароком не вызвать гнев.

Я промолчал.

— Военная служба в славном Владимирском училище нелегка. Не смею даже надеяться, что на весеннем построение перед отъездом в летний лагерь увижу всех, кто присутствует здесь сейчас. Двое из десяти юнкеров покинут нас еще до Нового года. Так всегда было — и так будет. Слабые не задерживаются. Но те, кто останется — станут друг для друга новой семьей. — Ротный сложил на груди могучие ручищи. — А я, лейб-гвардии штабс-капитан Симонов Валерий Павлович, с сегодняшнего дня и на ближайшие три года стану вашей мамой и папой.

— Но сиська у меня одна, — негромко прокомментировали справа. — Так что будете… употреблять по очереди.

По сравнению с выверенным — а потому сомнительным — юмором ротного выступление соседа показалось чуть ли не блестящим экспромтом. И я не выдержал — и заржал. Не то, чтобы действительно громко, но…

— Господин юнкер, я сказал что-то смешное? — рявкнул ротный.

Ну вот, приплыли. В первый же день…

Я уже приготовился было ответить — осторожно, тихо, вложив в голос как можно больше искреннего раскаяния… Но сосед по строю — тот самый шутник — вдруг меня опередил.

— Никак нет! — заорал он, вытягиваясь по струнке. — Виноват, ваше высокоблагородие!

— Выйти из строя, — проворчал ротный уже без особой злобы — видимо, впечатлился юнкерской лихостью. — Кто таков будешь?

По шагистике нас гоняли знатно — но все же не настолько, чтобы новоиспеченные первогодки выполняли неожиданные и нестандартные команды без проволочек. Парни спереди замешкались, так что моему незадачливому соседу пришлось вопреки уставу протискиваться между ними чуть ли не боком.

— Юнкер Бецкий, ваше высокоблагородие, — заголосил он. — Богдан Васильевич. Выпускник Одесского кадетского корпуса!

Как ни странно, почему-то казалось, что все происходящее доставляет парню искреннее удовольствие. Перед тем, как встать перед похожим на грозовую тучу ротным, он каким-то немыслимым образом умудрился на мгновение оглянуться и хитро подмигнуть мне.

Будто хотел сказать — погляди, что сейчас будет.

— Бецкий, значит… — Ротный задумчиво оглядел тощую фигуру в юнкерской форме с головы до ног. — Фамилия у тебя больно странная… И Дар имеется.

— Так точно, ваше высокоблагородие! Имеется.

— А сам чьих будешь?

— Так я… этот, как ваше высокоблагородие сказать изволили. — Бецкий пожал плечами. — Кухаркин сын.

На мгновение оба смокли. И просто смотрели друг на друга — будто то ли обменивались мыслями, то ли еще что-то. Казалось, между ними происходит какой-то диалог, о содержании которого все остальные могли только догадываться.

И длился этот диалог недолго.

— Становись в строй, Богдан Бецкий. — Ротный махнул рукой. — И не думай тут себе лишнего. Будешь служить, как следует — большим человеком станешь, хоть и рода сам незнатного… И чтобы зубоскалить впредь не смел, пока я говорю. Смекнул?

— Смекнул, ваше высокоблагородие, — кивнул Бецкий — и тут же поправился. — Так точно!

— То-то же. Ступай.

Ротный говорил еще что-то — но недолго. То ли все формальности уже и так были соблюдены, то ли странное выступление Бецкого почему-то отбило у лейб-гвардии штабс-капитана охоту растягивать приветственную речь — уже скоро она закончилась. Но я почти не слушал. Вместо этого украдкой разглядывал виновника всей кутерьмы… а заодно и своего спасителя.

Внешности он, надо сказать, был весьма необычной. Рослый — чуть выше меня, если уж стоял в строю справа — но такой тощий, что даже пошитый по меркам парадный китель висел на нем мешком. Длинная шея торчала из форменного воротника-стойки чуть ли не на локоть и увенчивалась головой. Круглой, носатой и из-за короткой стрижки казавшейся непропорционально маленькой — по сравнению с телом. Подбородок Бецкий выбрил чуть ли не до блеска, но в комплект к жиденьким рыжеватым усикам оставил по бокам неожиданно роскошные бакенбарды. Несуразные, неуместные… но при этом предназначенные для вполне определенной цели.

Даже частично укрывшись за ними, уши Бецкого выглядели огромными — я бы поставил свой наградной кортик и пятьсот рублей в придачу, что их кончики торчали за края форменной юнкерской фуражки. Тут же подумалось, что парень мог бы спрыгнуть с самой крыши училища без малейшего вреда для себя. Случись такое — ветер тут же подхватил бы его под уши и аккуратно опустил на мостовую — разве что унес бы куда-нибудь в сторону Зимнего.

Вот бы государыня удивилась.

— Чего уставился? Уши мои нравятся? — довольно ухмыльнулся Бецкий, когда ротный отвернулся. И, не дождавшись ответа, продолжил: — Понимаю. Выдающиеся, между прочим, уши.

Вне всяких сомнений. Настолько, что разглядывая их я даже пропустил финал речи почтенного лейб-гвардии штабс-капитана… между прочим, по совместительству мамы и папы.

— Господа юнкера — вольно! Разойдись! — скомандовал ротный.

И я уже было решил, что все интересное на сегодня уже закончилось…

— … А господина юнкера Бецкого я попрошу задержаться. — Ротный безошибочно выцепил в толпе взглядом тощую лопоухую фигуру. — И прихватите с собой вашего товарища Горчакова.

Значит, уже заметил. И все знает… хорошо это или плохо.

— Ну вот… — едва слышно вздохнул мой собрат по несчастью. — Чуть что — сразу Бецкий.

В его голосе сквозило столько глубокой тоски, что я на мгновение даже поверил, что грядущий разнос от ротного стал для парня чем-то неожиданным… или неприятным.

Ничего подобного. Наоборот — он явно обрадовался. Его разве что чуть смутился, что попал под раздачу со мной на пару, а не в гордом одиночестве. Шагая на расправу к Маме и Папе, я поймал взгляд Бецкого — слегка виноватый, но все равно веселый и довольный.

Вот ведь… чудила.

Загрузка...