Я отменяю казнь

ГЛАВА 1. День, которого не должно было быть

Лиада

Просыпаться после казни — занятие, мягко говоря, странное. Не столько пугающее, сколько… нелогичное. Как книга, которую ты дочитал до конца, захлопнул, поставил на полку — и вдруг обнаружил, что снова держишь её в руках, на первой главе, а страницы еще пахнут свежей типографской краской.

Я открыла глаза очень осторожно, чуть ли не вежливо, будто боялась потревожить воздух.

Потолок встретил меня знакомыми дубовыми балками — гладкими, тёплыми от утреннего света. В левом углу виднелась тонкая трещинка, похожая на вытянутого зайца с опущенными ушами. В детстве я разговаривала с этим зайцем, когда болела и мне запрещали вставать. Няня уверяла, что он приносит удачу. Если это — её версия удачи, то у мироздания очень специфическое чувство юмора.

Я постаралась не дёргаться. Дышать ровно. Смотреть. Проверять реальность по привычным мелочам.

Стены — мои, с тем же бледно-серым оттенком штукатурки, который бабушка когда-то назвала «достойным графского дома». Тяжёлые шторы с вышивкой по краю. Стул у окна. Туалетный столик. Одеяло лежало ровно. Пожалуй, слишком ровно для человека, которого недавно приговорили к смерти.

Я подняла руку. Кожа чистая. Ни следов верёвок на запястьях, ни синяков от грубых рук стражников. Шея не болит. Грудь не сжата тем тяжёлым, липким страхом, который спрессовывает дыхание до коротких глотков. Тело помнит только сон. А я — слишком многое.

Доски эшафота под ногами. Тяжёлый, вязкий гул толпы. Голос, зачитывающий приговор. И Рейнар. Мой жених, стоящий чуть в стороне — красивый, бледный, с руками, сцепленными за спиной. Он не пытался меня спасать. Это я ещё готова принять: храбрость никогда не входила в перечень его добродетелей. Но он и не отвёл глаз. В этом было что-то особенно подлое: смотреть, пока твою невесту убивают, и ничего не делать. Даже не отвернуться.

Я выдохнула. Осторожно, чтобы не захлебнуться старой злостью.

Сейчас не эшафот. Не каземат с сырой стеной. Не последняя ночь, когда я пыталась на ощупь сложить в голове цепочку событий и поняла: Рейнар — всего лишь чужая фигура. Главный игрок скрыт гораздо глубже.

Я сидела на своей кровати. В своей комнате. В доме, где меня ещё считали живой.

Ноги сами опустились на пол. Доски были чуть тёплыми. Я дошла до туалетного столика и посмотрела на календарь. Кубики показывали дату ровно за шесть недель до того утра, когда моя жизнь оборвалась. И за неделю до того, как всё пошло под откос.

Я какое-то время просто смотрела на цифры, пока они не начали расплываться, а в голове не стало удивительно ясно. Время вернулось. И я вместе с ним. Не знаю, чья это идея — Богини, магов судьбы или того самого неизвестного игрока, который так ловко разложил нас по доске. Не скажу, что благодарна — это было бы слишком щедро с моей стороны. Но спорить с фактом глупо.

Я посмотрела в зеркало. В отражении на меня смотрела незнакомка. Та, какой меня привыкли видеть: светлая кожа, ровные черты, высокие скулы. Длинные тёмно-каштановые волосы, спадающие мягкой волной на плечи. Серо-голубые глаза с тёмным ободком радужки. Матушка всегда говорила, что моя внешность — это главный капитал рода. «Светлая кожа, Лиада, это признак породы. Сдержанность — гарантия того, что ты будешь хорошей женой. А молчание — золото».

Смотрела в зеркало и видела не девушку. Видела дорогой, ухоженный актив дома Вессантов. Инвестицию, которую растили двадцать лет ради сделки слияния с домом Тарелл. Меня учили не просто улыбаться и молчать, меня учили быть идеальным фасадом, за которым не видно трещин в бюджете семьи. Я была вещью. Красивой, дорогой, функциональной вещью. И именно эта безупречность привела меня на эшафот. Идеальных кукол не спрашивают, хотят ли они участвовать в заговоре. Их просто используют, переставляют с клетки на клетку, а потом списывают в утиль, когда партия сыграна.

Шок отступил, уступив место тихому, собранному гневу. Тому самому, который согревал меня в камере, когда ничего, кроме злобы и упрямства, уже не оставалось. Я провела пальцами по щеке, словно проверяя, насколько это лицо сейчас моё.

Я оскалилась своему отражению. Улыбка вышла хищной, незнакомой. В серых глазах больше не было той вежливой пустоты, которую я так старательно культивировала. Там была тьма. И холод.

— Ладно, — сказала я своему отражению. — Попробуем заново.

В этот раз я не собиралась быть послушной куклой, выданной замуж в нужный дом. Не собиралась доверять мужчине, которого выбрали за меня. Не собиралась ждать милости от семьи, которая видела во мне актив на брачном рынке, а не человека.

Мне нужны деньги. Профессия. Собственные люди. И хотя бы один уголок, где слово «графская дочь» не имеет значения. Времени до начала конца — оскорбительно мало. Но лучше, чем ничего.

Я ещё раз посмотрела в зеркало — внимательно, как смотрят на незнакомку, с которой предстоит жить очень долго. Да. Сойдёмся. Теперь — к делу.

POV: Отец (Граф Арен Вессант)

Граф Арен Вессант не любил сюрпризы. Он вырос в мире, где неожиданные события приносили, как правило, только неприятности: то в столице очередной указ, то у соседей вспышка амбиций, то у родственников приступ совести. На его вкус порядок был намного надёжнее вдохновения.

Именно поэтому, проходя мимо комнаты дочери, он сначала хотел закрыть приоткрытую дверь и уже потом позвать служанку с нотацией о дисциплине. Но вместо этого остановился.

Лиада стояла перед зеркалом.

Он не сразу понял, что его смутило. Дочь как дочь: ночная рубашка, распущенные волосы, тонкая фигура. Он всегда считал, что ей повезло: не красавица, чтобы привлекать лишнее внимание, но и не дурнушка, чтобы приходилось доплачивать за приданое. Стандартная, удобная дочь.

А всё-таки что-то было не так.

Потребовалось несколько секунд, чтобы заметить: Лиада смотрела на своё отражение не рассеянно, не оценивая причёску, а сосредоточенно. Как смотрят на собеседника перед сложным разговором. И стояла она не так, как обычно. Не в привычной девичьей позе, где одно плечо чуть опущено, а руки сложены в просительном жесте. Прямая спина. Плечи расправлены. Подбородок ровный.

Женщина, привыкшая держать удар. В этом возрасте это было… странно.

Он постучал в дверной косяк.

Она обернулась. Без вздрагивания, без суеты.

— Всё в порядке? — спросил. Это был не тот вопрос, который обычно задавали графские отцы дочерям по утрам, но интуиция старого политика редко подводила.

Вот это уже было необычно. Обычно, если Лиаде что-то требовалось, она шла к матери. К нему обращались только по вопросам помолвки или приданого.

Он ожидал чего угодно: каприза насчёт платья, просьбы отложить визит к тётке. Но это…

Он не мог не оценить. Формулировка была суховата, без привычных для юных леди обиняков, но в ней не было ни истерики, ни кокетства. Только здравый смысл. Арен вдруг остро ощутил, что его дочь выросла. Не в смысле возраста — в смысле внутренней планки. Когда успела — он не знал, но факт оставался фактом.

— Я подумаю, — сказал он.

Не «спасибо, вы так добры», не сияющая радость — сдержанное, деловое признание. Он вышел из комнаты, поймав себя на мысли: если Лиада и дальше будет так формулировать свои желания, из неё может получиться не только хорошая жена. Это его немного успокоило. И одновременно встревожило. Он не любил, когда люди меняются слишком резко. Даже если это его собственная дочь.

Лиада

Когда дверь закрылась, я позволила себе выдохнуть. Первый шаг сделан. Отец клюнул. Я видела это по глазам — он ценит выгоду больше, чем традиции.

У меня есть неделя до переезда в столицу (если отец согласится взять меня с собой сразу) и ещё несколько дней там до того, как ловушка захлопнется.

Переписная лавка. Мне нужна своя сеть информации. Там всегда идут письма, контракты, частные жалобы, донесения. Мир пишет куда больше, чем говорит. Если поставить там человека, которого считают никем, и приложить к нему мои глаза и голову — можно собрать очень любопытную картину.

Но для начала этой лавки нужно хотя бы не лишиться головы во второй раз.

Слух уловил шаги. Робкие. Шаркающие. В дверь поскреблись.

Она упала на колени. Прямо на ковер.

— Беда, госпожа. Молочник утром привез весточку… Матушка моя… горячка у неё. Сильная. Соседка говорит, не встает уже два дня.

Она подняла на меня мокрое лицо. Я смотрела на неё и считала варианты. Послать лекаря открыто? Нельзя. Отец узнает о растрате и взбесится. Дать денег? Она не успеет купить лекарства.

— Куда ты успеешь? — мой голос прозвучал жестко, и она осеклась.

Рена замерла. В её глазах плескался ужас. Она понимала, что я права, но сердце гнало её в дорогу.

Я взяла паузу. Мне нужно было, чтобы до неё дошло. За это время подошла к комоду, открыла шкатулку с драгоценностями. Там лежало простенькое кольцо с безоаром — слабенький магический амулет от ядов и лихорадок. Подарок бабушки, который отец считал дешевкой. Я же из него сделала свой первый артефакт в детстве.

— Возьми, — я вложила кольцо ей в руку. — Это накопитель. Приложишь к груди матери, он вытянет жар.

Рена уставилась на кольцо, как на святыню.

— Госпожа... но это же...

— Тихо, — я сжала её пальцы. — Слушай меня внимательно, Рена. Никто не должен знать. Если спросят — ты нашла его на дороге. Если узнают, что это дала я — отец отберет его, а тебя выгонит. Ты поняла?

— Да... да, госпожа! Я век буду молить...

— Не молись. Отрабатывай. — Я посмотрела ей в глаза, жестко, но без злобы. — Ты остаешься здесь. Ты не бежишь в деревню, ты передаешь кольцо с конюхом, которому веришь. А сама становишься моими глазами. Ты слышишь всё, что говорят слуги. Ты знаешь, кто приходит к отцу.

— Я всё сделаю, — в её голосе звенела сталь. Не от страха, а от преданности. Я дала ей надежду, а не приказ.

— Иди. И умойся. Заплаканные служанки вызывают подозрения.

Она смотрела на меня, как на сумасшедшую. Или как на святую. И через секунду выбежала, прижимая кольцо к груди, как величайшую драгоценность. Я посмотрела на закрытую дверь и медленно опустилась в кресло. Ноги дрожали. Я только что изменила судьбу человека. Вмешалась в ход событий грубо, вручную, используя деньги и власть.

В прошлой жизни я думала, что доброта — это слабость. Что, отпуская её тогда, я проявила милосердие. На самом деле я проявила равнодушие. Я просто откупилась от её беды монетой, не подумав о последствиях. И это убило нас обеих: её мать умерла без помощи, а я осталась без защиты.

Сейчас я поступила иначе. Я не «купила» её, как вещь. Я заключила с ней союз, скрепленный жизнью самого дорогого для неё человека. Я спасла её мать не ради выгоды, а потому что могла. И потому что знала: благодарность — это самая крепкая броня.

Я вышла в коридор. Дом встретил меня привычным утренним шумом. Раньше этот гул шёл фоном, сейчас я ловила в нём структуру. И, поверх всего этого, очень тонкая, едва уловимая дрожь воздуха. Словно кто-то слегка дёрнул незримую нить, проходящую сквозь весь дом.

И вдруг мир вокруг дрогнул.

Это не было головокружением. Это было похоже на то, как если бы с картины смыли пыль.

Я вспомнила деда. Старого графа Вессанта, который сажал меня, пятилетнюю, к себе на колени и показывал фокусы с монетой. «Смотри не на руку, Лиада, — говорил он, и его глаза, такие же серые, как у меня, становились похожими на лед. — Смотри на желание монеты упасть». Тогда я думала, это сказки. Дед умер, унеся секреты в могилу, а отец считал родовой дар выдумкой, полезной лишь для того, чтобы пугать конкурентов. Но сейчас я видела.

Я отлепилась от двери и посмотрела на длинную ковровую дорожку. Поверх реальности проступила тонкая, едва заметная сетка. Серебристые нити натяжения. Вот нить от окна — там сквозняк, она дрожит. Вот нить от двери отца — она натянута, там идет тяжелый разговор или размышление.

А вот…

Я перевела взгляд на парадную лестницу. Там, внизу, куда с минуты на минуту должен был постучать фальшивый курьер, клубилась темная дымка. Это не было «видением будущего». Это было скопление вероятности. Неприятности уже сгущались у моего порога, как грозовая туча, хотя гром еще не грянул.

Я сжала перила. В прошлой жизни я была слепа. Я шла сквозь эти нити, разрывая их, и не понимала, почему мир бьет меня в ответ.

Теперь я видела. Чужое намерение. Злое, липкое, нацеленное на этот дом.

В дверь внизу постучали. Гулко, уверенно.

Я прищурилась, глядя сверху на макушку слуги, который уже тянулся к засову. Серая дымка вокруг двери пульсировала, предупреждая об опасности. Рано. Настоящий ювелир присылает счета после обеда. Это не он.

Лакей замер, не донеся руку до засова. Он втянул голову в плечи, услышав сталь в голосе хозяйки. Я начала спускаться по лестнице. Медленно. Холодно. Стук моих каблуков звучал как приговор.

Лакей неуверенно подошел к двери.

За дверью повисла тишина. Слишком тяжелая, слишком напряженная для простого мальчишки с коробкой. Тот, кто стоял там, понял: его ждут. И правила игры изменились. Послышались торопливые, удаляющиеся шаги. Лакей растерянно моргал, глядя на запертую дверь.

Я усмехнулась. Серая дымка рассеялась, оставив после себя лишь запах озона. В этой жизни меня будет очень трудно убить.