Я до сих пор не бог. Книга XXXVII

Глава 7 Кулаки сильнее документов

Кремль.

Москва.

Красный индикатор камеры погас, и Петр Петрович позволил себе моргнуть. Впервые за сорок минут.

Съемочная группа уже сворачивала оборудование. Звукорежиссер аккуратно сматывал провода, оператор бережно протирал объектив, а ведущая Собчакова, что-то строчила в блокноте. Один из осветителей зацепил штативом вазу на столе, и та едва не грохнулась на пол. Парень побледнел и с ужасом посмотрел на Петра.

— Ничего страшного, — кивнул ему Романов.

Осветитель расслабился и побледнел еще сильнее, осознав, что только что едва не разбил вазу работы придворного мастера в кабинете самого Императора.

Петр встал из-за стола и одернул китель. Выступление прошло гладко. Указ о пенсиях для граждан старше шестидесяти лет вызвал искреннее одобрение у присутствующих журналистов, хотя по протоколу они не должны были реагировать. Ведущая даже улыбнулась, забыв о камере. Ничего удивительного, ведь ее матери было шестьдесят два.

— Ваше величество, позвольте поблагодарить за уделенное время, — Собчакова подошла с протянутой рукой.

— Не стоит, — Петр ответил на рукопожатие. — Надеюсь, монтаж будет без сюрпризов. А то в прошлый раз мне добавили пять килограммов и двадцать лет.

— Виноваты объективы, ваше величество, — быстро нашлась журналистка. — Искажение перспективы.

— То есть у меня искаженная перспектива, — хмыкнул Петр. — Звучит как диагноз.

Когда съемочная группа покинула зал, Романов наконец выдохнул. Устал. Не физически, а где-то глубже, там, где накапливается усталость от необходимости постоянно держать спину прямо. Но виду он по-прежнему не подавал. Привычка, вбитая отцом, а у того вбитая тремя столетиями правления.

Он вышел из Тронного зала и двинулся по главному коридору. Кремль пах свежей штукатуркой, лаком и еловой стружкой. Повсюду кипела работа. Двое рабочих в запыленных комбинезонах крепили стальные балки к потолку. Чуть дальше маг-строитель накладывал усиливающее заклинание на угловую колонну, и от его рук расходилось зеленоватое свечение. Стена напротив была наполовину разобрана, из-за нее виднелся новый каркас из маголитовых сплавов.

Помощник Рафаил шел на два шага позади, держа в руках стопку документов.

— Западное крыло закончат к пятнице, — доложил он, проследив за взглядом Петра. — Каркас уже усилен на сорок процентов. Восточное крыло пока в проекте.

— Хорошо.

Петр остановился у лестничного пролета. Сквозь высокие окна падал бледный зимний свет, расчерчивая пол полосами. Из-за ремонта во всем крыле было прохладно, и от дыхания шел легкий пар.

Он повернул направо, в коридор, который вел к его кабинету, но остановился.

На стене, в тяжелой золоченой раме, висел портрет Петра Первого. Отец стоял у окна, чуть повернув голову, и на его лице было выражение, которое сын так редко видел при жизни. Легкая полуулыбка и что-то похожее на спокойствие.

Романов постоял перед портретом. Помощник деликатно отступил на несколько шагов.

Петр кивнул портрету, словно здороваясь, и прошел дальше.

Кабинет встретил его привычным запахом кожи и чернил. Массивный стол, заваленный папками. Карта Империи во всю стену, утыканная булавками с цветными флажками. Сверху и снизу очерчены Дикие Зоны. Книжные полки до потолка.

И диван.

Старый, продавленный, обтянутый потертой коричневой кожей. На левом подлокотнике было пятно непонятного происхождения, на правом трещина, заклеенная скотчем. Пружины скрипели при каждом движении, а подушки давно потеряли форму.

Петр снял китель, аккуратно повесил на спинку стула. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и рухнул на диван. Пружины жалобно простонали, но выдержали. Как и всегда.

Этот диван стоял тут с незапамятных времен. Да, он временно был вывезен на Сахалин, но потом вернулся в родные стены.

Он закинул руку за голову и уставился в потолок. Где-то за стеной жужжала дрель. Кремль строился заново, и вместе с ним строилась новая Империя. Или, как сказал бы отец, достраивалась.

Стук в дверь раздался минут через двадцать.

— Открыто, — не меняя позы, произнес Петр.

В кабинет заглянула Катя. На ней было простое серое платье с высоким воротом и жемчужные серьги, которые она носила последние две недели, не снимая. Волосы собраны в тугой пучок. На вид она была спокойна, но Петр давно научился замечать, как дочь теребит край рукава, когда нервничает.

— Не помешаю? — спросила она, хотя уже входила.

— Помешаешь, — сказал Петр и подвинулся, освобождая край дивана.

Катя села и огляделась.

— Я смотрела выступление, — сказала она. — По телевизору ты выглядишь моложе.

— Спасибо, дочь. Теперь я знаю, как выгляжу в жизни.

Катя фыркнула и откинулась на спинку. Диван протестующе скрипнул.

— Хорошее решение с пенсиями. Люди в коридоре уже обсуждают. Охранник у западного крыла сказал, что впервые за тридцать лет чувствует, что государству есть дело до простых людей.

— Охранник у западного крыла. Надо же, — Петр помолчал. — Раньше я бы даже не обратил на него внимания.

— Раньше мы все не обращали, — тихо сказала Катя.

Она замолчала, разглядывая карту на стене. На ней были отмечены торговые маршруты, зоны влияния, экономические коридоры. Половина флажков были новыми.

— Знаешь, я тут кое-что изучала, — начала Катя. — Последние недели разбиралась в документах, которые дед оставил в архивах Канцелярии.

— И?

— И поняла, что он был не просто странным дедом.

Петр повернул голову и посмотрел на дочь. Она продолжила.

— Все привыкли считать его тираном. Жестким, холодным, расчетливым. Это правда. Но если посмотреть, что он делал в последние годы, картина совсем другая. Он упразднил семь промежуточных органов власти, которые только тормозили работу. Семь, папа. Некоторые из них существовали по двести лет и занимались исключительно тем, что перекладывали бумаги с одного стола на другой.

— Я помню. Двое чиновников даже уволились в знак протеста. Потом попросились обратно, когда поняли, что другой работы для них нет.

Катя невольно улыбнулась.

— А медицинская реформа? — продолжила она. — Раньше, чтобы простой человек мог попасть к магу-лекарю, нужно было собрать четырнадцать документов. Четырнадцать! Справка от участкового мага, заверение от начальника округа, подтверждение дворянина-поручителя, разрешение от местной канцелярии… К тому моменту, как все бумаги были собраны, половина больных уже выздоравливала. Или умирала.

— А вторая половина тратила на сбор документов больше сил, чем на саму болезнь, — хмыкнул Петр. — Но это было мое упущение…

— Именно. Дед сократил всё до двух справок. Удостоверение личности и направление от любого врача. Всё. И так во всех отраслях. Образование, землепользование, торговые лицензии. Он снимал слой за слоем бюрократию.

Петр сел на диване, опершись локтями о колени.

— Он мне это показал, — произнес он негромко. — За столько лет… я перестал видеть простых людей. Не потому что не хотел. Просто когда ты бессмертен и три века управляешь страной, люди становятся… цифрами. Населением. Ресурсом. Он это осознал и попытался исправить. По-своему.

— По-своему, — повторила Катя. — Это точное слово.

За окном проехала строительная тележка, нагруженная маголитовыми плитами. Рабочий, который ее толкал, что-то весело насвистывал.

— А экономика? — Катя подтянула ноги на диван и обхватила колени руками. — Я изучала последние отчеты. Рост за квартал превышает все прогнозы.

— Северная Европа, — кивнул Петр. — После того, что произошло, они полностью зависят от нас. Пруссия, Речь Посполитая, Франция, Англия. Все закупают у нас полезные ископаемые, военные разработки, маголитовые технологии. США сами себя изолировали, когда разорвали торговые отношения с Европой. А мы оказались единственными, кто может восполнить дефицит.

— Дедушка это тоже спланировал… Удивительно…

Петр помолчал.

— Возможно. Я уже не берусь определять границы его планов.

— Страшный человек, — тихо сказала Катя.

— Да, — согласился Петр. — И мой отец.

Катя выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

— Пап, я давно хотела сказать. Нам пора наладить торговые отношения с Сахалином.

Петр приподнял бровь.

— Мы оба были там, — продолжила Катя. — Мы оба видели, на что они способны. Их ресурсы, их технологии. Маголитовые разработки Натальи, военная мощь, портальная система. А главное, Миша не враг. Он никогда не был врагом.

— Да… Миша хороший человек… Но своеобразный, — произнес Петр.

— А мы разве нет? — парировала дочь.

Романов откинулся на спинку дивана и впервые за день усмехнулся. Не дежурно, а искренне.

— Ты напоминаешь мне деда. Он тоже умел в нужный момент задать правильный вопрос.

— Только я при этом лучше одеваюсь, — фыркнула Катя.

Петр поднялся с дивана и подошел к окну. Москва за стеклом жила обычной жизнью. Машины, прохожие, торговые лавки. Дым из труб, белые облачка пара над крышами. Где-то вдалеке шпили соборов ловили последние лучи зимнего солнца.

— Хорошо, — сказал он. — Подготовь предварительные предложения по торговому соглашению. Согласуй с Канцелярией.

— Уже, — Катя достала из-за спины свернутую папку. — Черновик.

Петр взял папку, взвесил в руке и покачал головой.

— Давно подготовила?

— Три дня назад.

— И ждала подходящего момента?

— Ты только что сказал, что я напоминаю тебе деда. Так вот, когда мы с Пашей и Настей были сутки с ними, дед сказал: «подготовь всё заранее, но подавай так, будто решение принял собеседник.»

— Ладно, — кивнул Петр, — Но… Хм… Как бы так сказать… Миша сейчас в КИИМе.

— Ты шутишь? — улыбнулась Катя.

Московская Императорская Больница имени Чехова.

Тот же день.

Вечер.

Больница пахла лавандой и хлоркой. Странное сочетание, но именно по этому запаху каждый москвич безошибочно определял, что находится в стенах лучшего лечебного учреждения страны.

Имперский автомобиль с затемненными стеклами остановился у бокового входа. Петр вышел первым, за ним Катя и Анастасия. Охрана рассредоточилась, стараясь не привлекать внимания, хотя четверо здоровенных мужиков в одинаковых костюмах, делающих вид, что они тут случайно, привлекали его не меньше циркового слона на балетном спектакле.

Анастасия выглядела бледнее обычного. Она не любила больницы, и Петр это знал. Но приехала без единого слова протеста.

— Третий этаж, отдельное крыло, — сообщил Рафаил, провожая их к лифту.

Коридоры больницы были широкими и светлыми. На стенах висели картины с пейзажами, призванные успокаивать пациентов. Правда, одна из картин изображала бушующее море с тонущим кораблем, и Петр мысленно отметил, что кому-то стоит пересмотреть критерии «успокаивающего».

Они поднялись на третий этаж. У дверей отдельной палаты стоял единственный охранник, который вытянулся при виде Императора.

— Идите, — кивнул Петр дочерям. — Я вас догоню.

Катя и Анастасия скрылись за дверью. Петр повернулся и зашагал по коридору к кабинету главного лекаря.

Чехов ждал его. Михаил Павлович сидел за столом, заваленным медицинскими картами, и потирал переносицу. Бородка чуть длиннее, чем в их последнюю встречу, под глазами тени от недосыпа. На столе остывала чашка чая, к которой он явно не притрагивался уже давно. Из приоткрытого окна тянуло холодным вечерним воздухом, смешанным с запахом сырой коры от деревьев больничного парка.

— Присаживайтесь, ваше величество, — Чехов указал на кресло напротив.

— Михаил, — Петр сел. — Без церемоний. Как она?

Чехов снял очки, протер их краем халата и надел обратно. Жест, который Петр уже научился распознавать. Так лекарь тянул время, подбирая слова.

— Петр Петрович, я буду прям. Я ничего не могу сделать.

— Болезнь прогрессирует?

— Болезнь тут ни при чем, — Чехов откинулся на спинку стула. — Вернее, не совсем. Екатерина блокирует все мои заклинания. Каждое. Лекарскую силу, зелья, артефактные стимуляторы. Я пробовал всё, что знаю, и всё, что не знаю. Результат нулевой. Она просто не пускает.

Петр сцепил руки в замок.

— Она сильнее тебя?

— Вопрос не в силе, — покачал головой Чехов. — Когда пациент сам отторгает лечение на уровне энергетических каналов, никакой лекарь не в состоянии это преодолеть. Это как пытаться открыть дверь, которую человек держит изнутри. Можно выломать, но тогда ты уничтожишь и дверь, и того, кто за ней стоит.

За окном в парке кто-то рассмеялся. Неуместный, живой звук, который просочился в тишину кабинета.

— Что ты мне пытаешься сказать, Миша?

Чехов посмотрел ему прямо в глаза.

— Она не хочет дальше жить, Петр Петрович. Просто считает, что её время вышло.

Романов молчал. Стены кабинета были увешаны дипломами и благодарственными грамотами. На полке стоял макет человеческого тела с подсвеченными энергетическими каналами. Макет чуть покачивался от сквозняка, и казалось, что маленький человечек дышит.

— Она и так прожила значительно дольше, чем ей было отмерено, — продолжил Чехов, понизив голос. — У нее была неизлечимая болезнь. Вы это знали?

— Нет.

— Дегенерация магических каналов. Редчайшее заболевание, при котором каналы буквально рассыпаются. Это не лечится. Ни тогда, ни сейчас. Обычно человек с таким диагнозом живет пять, максимум десять лет после проявления симптомов. Мы с Сережей Есениным работали над зельем, но на сколько мне известно, он его не закончил.

— Но она жила намного дольше.

— Именно, — Чехов выдержал паузу. — Превращение в гусыню остановило прогрессирование. А артефактная игла давало ей энергии. В теле животного магические каналы находятся в спящем состоянии. Они не работают, но и не разрушаются. Это было не наказание, а скорее сохранение, Петр Петрович.

Царь почувствовал, как в горле встал ком. Отец знал. Всё это время знал, и молчал.

— Когда ее вернули в человеческое тело, каналы снова начали разрушаться, — закончил Чехов. — Процесс ускорился. Я могу замедлить его на неделю, может, на две. Но только если она позволит. А она не позволяет.

— Сколько?

Чехов стянул очки и положил на стол.

— Дни. Возможно, неделя. Не больше.

Петр поднялся. Кресло скрипнуло по паркету.

— Спасибо, Миша, — глухо произнес он.

— Петр Петрович, — окликнул его Чехов, когда тот уже взялся за ручку двери. — Поговорите с ней. Просто поговорите, как сын.

Романов кивнул и вышел.

Палата была просторной и тихой. Вечернее солнце мягко золотило белые стены, и в его лучах танцевали едва заметные пылинки. Пахло свежим бельем и чуть-чуть ромашковым отваром, который стоял на тумбочке в глиняной чашке с отколотой ручкой.

Екатерина лежала на высоких подушках. Худая, бледная, с белыми как снег волосами, рассыпанными по наволочке. Но глаза были ясными и живыми. Именно глаза Петр запомнил, когда впервые увидел мать в человеческом облике. Карие, с золотыми искрами, которые не тускнели, сколько бы лет ни прошло.

Катя сидела на стуле у кровати и держала бабушку за руку. Анастасия примостилась на подоконнике, поджав ноги и обхватив руками колени. Ее глаза были красными.

Когда Петр вошел, обе дочери встали.

— Мы подождем снаружи, — тихо сказала Катя. Она коснулась губами бабушкиного лба и вышла. Анастасия молча встала, обняла Екатерину и вышла следом.

Дверь закрылась.

Петр взял стул и сел рядом с кроватью. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. За окном кружил одинокий голубь, время от времени присаживаясь на карниз и тут же улетая, словно не мог решить, остаться или нет.

— Ты знала, — наконец произнес Петр.

Екатерина медленно кивнула.

— Давно знала?

— С самого начала, — её голос был тихим, но твердым. — Когда он превратил меня, я уже понимала, что это не наказание. Он никогда бы не наказал меня. При всех его недостатках, любил он всегда по-настоящему.

Петр опустил голову. На белом одеяле лежали руки матери, тонкие, с проступающими венами. Когда-то эти руки гладили его по голове, когда он был ребенком. Потом они были крыльями. Теперь снова руки.

— Он знал, что погибнет, — продолжила Екатерина. — Мы обсуждали это. Не раз и не два. Мы готовились. Он хотел сделать страну лучше. И тебя. Я согласилась.

— И ты его отпустила.

— А что мне было делать? — она слегка улыбнулась. — Ты пробовал когда-нибудь с ним спорить?

— Пробовал, — Петр усмехнулся. — Я тогда чуть не умер.

— Он был самым упрямым человеком, которого я знала. И самым преданным. Просто показывал это по-своему. Через планы, через контроль, через эту его вечную шахматную доску, где все были фигурами.

— И ты тоже?

— И я тоже, — Екатерина не отвела взгляда. — Но знаешь, что самое забавное? Я была единственной фигурой, которая знала, что она фигура. И которая согласилась на это добровольно.

За окном послышался детский смех. Внизу, в больничном саду, медсестра катала на коляске маленького мальчика, укутанного в одеяло. Мальчик хохотал, пока коляска подпрыгивала на неровностях дорожки.

— Мне бы скинуть пару столетий, я бы тоже так каталась, — тихо хохотнула Екатерина.

Петр взял ее за руку. Ладонь была теплой.

— Мама…

— Не нужно, — она мягко сжала его пальцы. — Не нужно грустить. Я и так прожила больше, чем мне было положено. Намного больше. Болезнь должна была забрать меня, когда вы с Владимиром начали этот крестовый поход против Нечто. Твой отец подарил мне время. Много времени. И знаешь, на что я его потратила?

— На что?

— На то, чтобы посмотреть, как вы живете. Ты, Павел, Настя, Катя, — она перечисляла имена, и с каждым ее голос становился мягче. — Я видела, как ты женился на Ольге. Видела, как родились мои внуки. Видела, пусть и не в человеческом облике, но видела. Хоть я и была привязана к одному месту, но все новости до меня доходили.

Она замолчала, собираясь с силами.

— Мы с отцом очень вами гордимся. Даже когда казалось, что всё катится в пропасть, я знала, что вы справитесь. Потому что вы Романовы. Потому что ты наш сын.

Петр почувствовал, как защипало глаза. Он не плакал с тех пор, как увидел отца мертвым на стуле в разрушенном лазарете Сахалина. Не собирался и сейчас. Но горло сжалось так, что дышать стало трудно.

— Папа передал мне конверт, — сказал он, потому что нужно было что-то сказать. — Там были инструкции на каждый случай. Буквально на каждый. Кого назначить, кого уволить, какие реформы провести, с кем заключить союз. Как будто он написал учебник: «Как управлять Империей для чайников».

Екатерина тихо рассмеялась.

— Это на него похоже, — выдохнула она, отдышавшись. — Он и мне оставил письмо. Короткое. Всего две строчки.

— Что он написал?

— «Спасибо, что терпела. Скоро увидимся, я обещал тебе танец», — она закрыла глаза и улыбнулась. Нежно. Так, как улыбаются, вспоминая что-то бесконечно дорогое. — Столько времени вместе, а прощание на две строчки. Это точно мой муж.

Голубь за окном наконец решился и сел на карниз. Нахохлился и замер, уставившись внутрь палаты круглым глазом.

Петр наклонился и поцеловал мать в лоб. Она пахла ромашкой и чем-то неуловимо знакомым. Чем-то из детства, когда мир был простым и понятным, а мама всегда была рядом.

— Я люблю тебя, мама.

— Я знаю, — она погладила его по щеке. — Иди. Девочки, наверное, уже извелись за дверью. Надеюсь, я увижу Павла? Да и Михаила я бы хотела увидеть.

— Конечно!

Петр встал. Задержался у двери.

— Мама.

— Да?

— Спасибо, что дождалась.

Екатерина посмотрела на него тем самым взглядом, в котором были тепло и спокойствие.

— Всегда, сынок.

Петр вышел из палаты. Катя и Анастасия стояли в коридоре. Обе молча посмотрели на него.

Они простояли так несколько минут, в тишине больничного коридора, пока за окном садилось зимнее солнце, и длинные тени медленно поползли по кремовым стенам.

— Надо сделать пару звонков… — наконец произнес Романов и все пошли к машине.

Поместье Кузнецовых.

г. Широково.

Утро началось с грохота.

Не взрыва, не обстрела и даже не очередного монстра, прорвавшегося периметр. К сожалению, нет.

Это входная дверь моей комнаты ударилась о стену с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка.

— Миша! — В проеме стоял Дима Бердышев с дорожной сумкой через плечо и конфетой за щекой. Щеки его горели от мороза, короткие темные волосы торчали ежиком во все стороны, а хитрые голубые глаза сияли так, будто он только что выиграл в лотерею. — Я пришел!

За его спиной маячили Трофим и Федор Дункан. Трофим выглядел так, будто последние несколько часов пытался удержать ураган руками и потерпел предсказуемое поражение. Федор, напротив, был абсолютно невозмутим.

Я сел на кровати, протер глаза и посмотрел на часы. Семь тридцать.

— Дима, ты в курсе, что существуют двери, в которые можно стучать?

— Стучал. Ты не слышал, пришлось импровизировать, — он окинул мою спальню и присвиснул. — А тут мило. По спартански даже…

— Ну… Я давно не был в этом доме, и тут много чего изменилось.

— Я пытался его остановить, — Трофим вошел в комнату и прислонился к стене, скрестив руки. Его голос был ровным, но в нем слышалось то особое напряжение, которое появляется у человека, проигравшего спор с упрямцем. — Но ваш друг обладает удивительной способностью не слышать слово «нет».

— Я слышу его прекрасно, — Дима плюхнулся на единственный стул и развернул конфету из кармана. — Просто интерпретирую как «попробуй еще раз». Ну что, Мишаня, пойдем вместе на учебу?

— Трофим, — я посмотрел на помощника. — Портал?

— Портал, — кивнул тот. — Ваш друг явился в администрацию в шесть утра, потребовал связи с вами и, когда ему сообщили, что вы в КИИМе, просто пошел к порталу.

— А кто ему открыл портал?

— Пришлось следовать за ним. — слегка опустив взгляд произнес Трофим.

Дима с невинным видом пожал плечами.

Федор Дункан все это время молча стоял у двери и глазел по сторонам, будто в зоопарке. Высокий, худой, с тем самым порванным ртом, из-за которого его лицо всегда выглядело немного асимметричным. Одет он был в неприметную серую куртку поверх темного свитера, и если бы я не знал, что передо мной один из двадцати воинов Владимира Кузнецова, принял бы его за обычного бродягу, хоть и выше обычного человека. Пахло от него почему-то машинным маслом.

— Федор, — кивнул я. — А ты тут какими судьбами?

Дункан чуть склонил голову и улыбнулся. Улыбка из-за шрама вышла очень широкой и жуткой, но от этого не менее искренней. Или не искренней. С Федором никогда не угадаешь.

— Да вот, решил посмотреть, как в Широково дела, — сказал он, засунув руки в карманы. — Прогуляться. Воздухом подышать. Давно тут небыл.

— Разве этот город построили не после твоего заточения у Китайцев? — повторил я.

— Именно. Морозец, елочки, Дикая Зона на горизонте. Красота. — проигнорировал он мой вопрос.

— Лора? — мысленно обратился я.

— Не могу определить, врет или нет, — ответила она. — У него пульс ровный, дыхание спокойное, микромимика не считывается. Либо он говорит правду, либо настолько хорошо контролирует себя, что мои датчики бесполезны.

— А это вообще возможно?

— Да ты посмотри на его мимику! Тут вообще не понятно, он хочет убивать, или просто кушать!

Я решил не давить. Федор не враг, и если он решил приехать, значит, на то есть причина. Узнаю позже.

— Ладно, — я поднялся с кровати. — Дайте мне десять минут привести себя в порядок.

— Пять, — сказал Трофим и положил на стол стопку бумаг. Увесистую стопку. — Документы из Имперской Канцелярии. Полный список всех, кого арестовали по распоряжению царя. С обвинениями, показаниями, результатами проверок. Пришло с ночным курьером.

Я взял верхний лист. Плотная бумага с водяными знаками, гербовая печать, подпись Газонова. Не черновик, а официальные копии. Кто-то очень постарался, чтобы документы выглядели безупречно.

— Сколько всего?

— Сто тридцать два дела, — ответил Трофим. — Только родственники студентов.

— А вот и ответ на вопрос, почему тут на меня косо смотрят, — пробормотал я, листая бумаги.

— Косо смотрят на тебя всегда, — заметила Лора. — Но обычно по другим причинам.

Я быстро умылся, оделся, позавтракал, и мы вышли к машине. Утренний воздух обжигал легкие. Снег под ногами хрустел так громко, что казалось, будто идешь по стеклу. Солнце только поднималось над Дикой Зоной, и его лучи подсвечивали верхушки деревьев у стены, придавая им золотистый ореол. В морозном воздухе висел запах хвои, и всё вокруг казалось чистым и звенящим.

По дороге к институту Трофим откланялся. У него были дела в администрации, да и за хозяйством кто-то должен следить, пока я играю в студента. Федор поехал с нами, изредка поглядывая по сторонам с тем особым вниманием, которое выдает профессионала. Он запоминал маршрут, отмечал патрули, считал расстояния между зданиями. Там сделали небольшой крюк и остановились у КИИМа.

У ворот института Федор остановился.

— Дальше я пешком по городу, — сказал он спокойно. — Посмотрю, что да как. А то этот Сахалин…

— Федор, — я задержал его взглядом. — Если что-нибудь найдешь интересное, дай знать.

— Непременно, — он чуть кивнул, натянул шарф повыше, чтобы не пугать своим видом прохожих и зашагал прочь, растворяясь в утренней дымке так естественно, словно был частью пейзажа.

— Красиво уходит, — оценила Лора. — Профессионально. Как в шпионском романе.

КИИМ встретил нас привычной суетой.

Коридоры гудели голосами, пахло затхлостью, чернилами и чуть-чуть гарью из комнат для тренировок.

Первым Диму заметил Арнольд. Он вышел из-за угла с учебником под мышкой, увидел Бердышева, откинул учебник и заорал на весь коридор:

— Димо-о-о-о-н!!!

Лора даже включила мне одну мелодию из старого фильма на фоне этой драммы.

Через минуту набежали остальные. Вика выскочила спустилась откуда-то сверху, Леня появился из столовой с куском хлеба в руке, Аня прибежала из библиотеки.

— Бердышев, скотина! Какими судьбами! — Леня обнял Диму так, что тот крякнул. — Ты же вроде на Сахалине?

— Был на Сахалине, — отдышался Дима. — Теперь тут. Скучно без вас, что поделать.

— Да ладно! — Вика ткнула его кулаком в плечо. — Мы слышали, что ты там чуть не погиб. И чуть не женился. Причем непонятно, что страшнее.

Меня тоже не обделили вниманием. Леня хлопнул по спине, Аня тепло улыбнулась, Арнольд молча пожал руку и кивнул. Кивок Арнольда стоил тысячи слов. Правда, никто так и не понял, каких именно.

Мы двинулись по коридору к главному залу. Дима все рассказывал, чем занимался на Сахалине, и какие у него были приключения.

У лестницы, ведущей на второй этаж мы столкнулись с Марком Трубецким.

Он заметил нас первым. Прислонился к перилам, скрестив руки на груди, и слегка приподнял подбородок. Черты лица стали резче, под глазами залегли тени, и если бы я не знал, что Марку столько же, сколько мне, дал бы ему лет на пять больше.

— Кузнецов, — произнес он тоном, в котором ухитрялся сочетать легкое высокомерие и приветствие одновременно. — Живой.

— Разочарован?

— Слегка. Ты не перестаешь портить мне ожидания, — уголок его губ дрогнул. Почти улыбка.

Я не стал себе отказывать в удовольствии и улыбнулся по настоящему. А после мы крепко пожали друг другу руки.

— Вчера тебя не видел, — сказал я.

— Был в Дикой Зоне, — Марк кивнул в сторону окна, за которым виднелась стена леса. — Третья вылазка за неделю. Метеоритная активность выросла процентов на двадцать, и кому-то нужно контролировать ситуацию, пока руководство проводит совещания. Да и деньги точно лишние не будут.

— Кому-то, — хмыкнул Дима. — Ты хочешь сказать, тебе.

— А кому еще, Бердышев? Ты улетел на Сахалин, Кузнецов занят спасением мира. Кто-то должен и тут за порядком следить.

В его голосе не было обиды. Скорее привычная сухая констатация. Трубецкой всегда считал, что дело важнее эмоций, и надо отдать ему должное, редко ошибался.

— Как род? — спросил я, когда мы вместе поднялись на второй этаж. — Управляешься?

Марк помолчал пару секунд.

— Привык, — сказал он наконец. — Первые месяцы были тяжелыми. Когда отец вернулся, половина вассалов разбежалась, вторая половина ждала, пока я оступлюсь, чтобы добить. Но я не оступился.

— И теперь?

— Теперь даже лучше, чем было, — он произнес это без гордости, просто как факт. — Новые законы царя упростили земельные отношения, лицензии на добычу ресурсов стали прозрачнее. Торговля пошла в гору. Европа готова покупать все, что угодно. Оказалось, что когда род не тратит деньги на наемников и интриги, а вкладывает в дело, результат приходит быстрее.

— Кто бы мог подумать, — улыбнулся я.

— Не смейся, Кузнецов. Для некоторых родов это было настоящим откровением. Представь, вкладывать деньги в производство, а не в заговоры. Революционная концепция.

Мы разошлись у аудитории. Марк направился на занятие по руноведению, мы с Димой на общий поток. Пары шли своим чередом. Привычная рутина, от которой я отвык, но которая успокаивала лучше любого зелья. Мел скрипит по доске. Студенты строчат в тетрадях. Преподаватель бубнит про классификацию метеоритных поясов. Нормальная жизнь. Почти забытое ощущение.

На перемене я перечитывал документы из Канцелярии. Лора проецировала список прямо перед глазами, и я мысленно сверял имена с лицами, которые видел в коридорах. У каждого за решеткой кто-то из родных. У каждого своя боль и своя злость. И каждый считает, что виноват я.

— Тут интересно, — заметила Лора. — Все дела подтверждены показаниями и вещественными доказательствами. Реальные преступления. Шпионаж, контрабанда военных артефактов, финансирование наемников, передача секретных разработок иностранным агентам. Нет ни одной ошибки.

— Значит, Петр Первый не ошибся.

— Не ошибся. Все сидят за дело.

— Но попробуй объясни это их детям.

— Тебя ведь это не остановит? — ухмыльнулась Лора.

— А когда меня что-то останавливало?

— Это был риторический вопрос, — вздохнула Лора. — Очередной.

Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту и длинные тени от корпусов КИИМа расползались по двору, меня нашли.

Я шел по коридору первого этажа, направляясь в библиотеку. Говорили, там много новых книг. В окнах плыл оранжевый закатный свет, пахло разогретыми батареями и старыми книгами. Коридор был почти пуст, только двое первокурсников шушукались у стенда с расписанием.

Трое старшекурсников вышли из-за угла одновременно. Нашивки четвертого курса, широкие плечи, уверенные движения. Тот, что посередине, был на голову выше остальных, с квадратной челюстью и маленькими злыми глазами. По бокам стояли двое поменьше, но не менее решительных.

— Кузнецов, — квадратная челюсть перегородил мне дорогу. — Пойдем-ка с нами.

Он произнес это тоном, которым обычно разговаривают с прислугой. Или с теми, кого считают ниже себя. Привычная интонация высокородного аристократа, который ещё не понял, в каком мире живёт.

— Говоришь, пройти с тобой, но просишь это без уважения? — улыбнулся я.

— Неважно.

— Мне важно.

Парень нахмурился. Его напарники сделали шаг вперед, пытаясь давить массой. Запахло одеколоном. Дорогим, но неприятным.

— Слушай, ты… — начал один из боковых.

— Царь Сахалина, — поправил я. — Маг высших сил. Если уж обращаешься, то по титулу.

Повисла пауза. Первокурсники у стенда замерли и сделали вид, что их тут нет.

Квадратная челюсть сглотнул, но не отступил. Я видел, что за напускной наглостью скрывается не глупость, а отчаяние. Под глазами круги, пальцы сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. Этот парень не спал несколько ночей. Кажется, это один из студентов, у которого кто-то сидит.

— Хорошо, — произнес он, понизив голос. — Ваше величество. Мы просим вас пройти с нами. Пожалуйста. Люди ждут.

Пожалуйста. Это слово далось ему тяжело. Но он его сказал, и это было решающим фактором.

— Куда?

— На стадион.

— Лора?

— Сканирую. На стадионе порядка ста человек. Студенты. Магическая активность минимальная. Оружия не вижу. Хотя… ладно, только учебное.

— Идем, — кивнул я.

Мы вышли из здания и пересекли задний двор. Вечерний воздух пах мерзлой землей и металлом. Где-то за периметром Дикой Зоны прокатился далекий рев.

Стадион КИИМа. Открытая площадка за тренировочным корпусом, окруженная высоким забором с артефактными подавителями по периметру. Тут проходили занятия по рукопашному бою и фехтованию. Асаи Рей гонял на этом поле не одно поколение студентов. Особенность стадиона в том, что встроенные в фундамент подавители блокировали любую магию полностью. Это было сделано специально, чтобы студенты учились полагаться только на тело и навыки. Сломанный нос тут лечили после выхода за ограду, а не во время боя.

Я шагнул на стадион, и привычное покалывание в каналах мгновенно исчезло. Как будто кто-то выключил фоновый шум, к которому настолько привык, что замечаешь только его отсутствие. Новые каналы, которые «План Б» Есенина отстраивал по крупицам, замолчали.

— Связь ослаблена, — сказала Лора.

— Как обычно на этом стадионе.

— Как обычно. Но раньше ты хотя бы был в полной форме.

На трибунах и на поле собрались люди. Около сотни. Студенты разных курсов, разных возрастов, парни и девушки. Кто-то стоял, скрестив руки, кто-то сидел на скамейках. Несколько человек расхаживали по полю, нервно поглядывая на вход. На их лицах были написаны злость, обида и надежда. Странная смесь, но я уже научился её узнавать.

Я вышел в центр поля. Трое провожатых отступили к остальным.

Повисла тишина.

Сотня пар глаз смотрели на меня.

Я достал из кольца стопку документов. Ту самую, которую принес Трофим утром.

— Думаю, представляться нет смысла, — сказал я достаточно громко, чтобы слышали все. — Я знаю, зачем вы меня позвали.

— Верни наших родителей! — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— Для начала послушайте, — я поднял руку. — Я обещал разобраться в каждом деле. Обещал, и сделал. Вот документы из Имперской Канцелярии. Официальные копии с печатями и подписями. Каждое дело, каждое обвинение, каждое доказательство. Я зачитаю.

Ропот пробежал по толпе, но я уже раскрыл первую папку.

— Данилов Петр Михайлович, барон. Обвинение: передача секретных рунических формул Прусской военной разведке под видом научного обмена. Доказательства: перехваченная переписка, показания двух агентов, подтверждение Прусской стороны, изъятой при обысках. Дело подтверждено.

Данилов-младший стоял в первом ряду. Его лицо окаменело.

— Вранье, — процедил он.

Я не стал спорить. Перешел к следующему.

— Корнеева Наталья Ивановна. Обвинение: шпионаж в пользу Англии. Доказательства: при обыске обнаружены зашифрованные донесения в подкладке рабочего портфеля, три из которых содержали схемы маголитовых установок пограничного гарнизона. Дело подтверждено.

Девушка с короткой стрижкой и красными глазами отшатнулась, как от удара.

Я читал дальше. Одно дело за другим. Голос мой был ровным, без эмоций. Факты, доказательства, выводы. Контрабанда артефактов. Финансирование наемных отрядов. Продажа военных карт. Сговор с иностранными разведками. Каждое дело сопровождалось конкретными датами, суммами, фамилиями. Не обвинения, а задокументированные преступления.

Когда я закончил, на стадионе стояла гробовая тишина.

Потом тишина взорвалась.

— Подделка! — Данилов ударил кулаком по скамейке. — Всё подделка! Канцелярия подчиняется новому царю, а новый царь подчиняется тебе!

— Моя мать не могла! — закричала девушка с красными глазами. — Она переводчица! Просто переводчица!

— Документы с печатями? Да я тебе за час таких наделаю! — раздался голос из толпы.

— Ага, конечно, наштамповал фальшивых справок и пришел сюда нас дурить!

Голоса слились в гул. Сотня человек кричали одновременно, и каждый был уверен в невиновности своего родственника. Это было понятно. Болезненно, но понятно. Никто не хочет верить, что его отец или мать преступник.

— Кузнецов, ты лжец! — Данилов шагнул вперед. — Твои бумажки ничего не стоят!

Я молча стоял в центре поля. Папка с документами в одной руке. Сотня разъяренных студентов вокруг. Магия заблокирована. Каналы заглушены.

Интересная ситуация.

— Лора, ты тут?

— Естественно, — в ее голосе прозвучал азарт. — Совет: не стой с закрытыми глазами. Кажется, сейчас будет самое интересное.

Я не стоял с закрытыми глазами. Поэтому увидел момент, когда из задних рядов что-то блеснуло в закатном свете.

Настоящий кинжал. Узкий, с тонким лезвием. Кто-то пронес его на стадион.

Он летел прямо мне в грудь.

Рука сработала раньше, чем мозг успел дать команду. Тренировки с Асаи Реем, с Дунканом, с Белозеровым не прошли даром. Лора замедлила время. Тело помнило то, что каналы забыли. Я перехватил кинжал за рукоять в полете, крутанул его между пальцами и воткнул в землю перед собой.

Стадион замер.

— Кто бросил, — мой голос не изменился, — выйдет сам. Или я найду. Второй вариант понравится меньше.

Никто не вышел. Но я уже видел, откуда прилетел кинжал. Лора показала траекторию. Группа из пяти человек в левой части трибуны. Крепкие ребята, третий курс. Вчерашние мальчишки, которые решили, что злость дает право на убийство.

— Ладно, — я вытащил кинжал из земли и положил на скамейку. — Я понимаю вашу злость. Я не прошу в неё верить. Я пришел с документами, а не с оправданиями. Но если кто-то из вас считает, что я подделал сто тридцать два уголовных дела с показаниями свидетелей, вещественными доказательствами и заключениями магов-дознавателей за одну ночь, то у меня для вас плохие новости о вашей способности мыслить логически.

— Красиво говоришь! — Данилов стоял уже в трех шагах от меня. Его кулаки были сжаты. — Всегда красиво говоришь. Но мой отец невиновен!

— Твой отец передал формулы руноведения стране, которая через полгода использовала их для создания боевых снарядов. Снарядов, которые убили двенадцать человек на границе. Солдат. С именами и семьями. Хочешь, зачитаю их фамилии?

Данилов побелел.

— Это… Он не знал, что…

— Возможно, не знал. Но закон есть закон. И я тут не для того, чтобы спорить о законе. Я тут, чтобы проверить, справедливо ли его применили. Все сидят за дело. Не нравится? Подайте апелляцию. Но с чего вы взяли, что я буду как-то в этом учавствовать?

Данилов не ответил. Но и не отступил.

И тут пятёрка с трибуны пришла в движение.

Они спустились на поле и выстроились полукругом. Квадратная челюсть, который привел меня сюда, встал впереди. За ними потянулись ещё человек десять. Лица жесткие и решительные. Среди них мелькнуло несколько знакомых. Старшекурсники, которые проходили подготовку у Белозерова. Неплохие бойцы.

— Магии тут нет, Кузнецов, — произнес квадратная челюсть. — Все равны. Без титулов, без рангов, без заклинаний. Просто люди.

— Ты предлагаешь мне драться? — уточнил я улыбнувшись и наклонив голову на бок…

— Я предлагаю тебе ответить за свои слова. Здесь, на этом поле, где нет магии, ты такой же, как мы.

Я огляделся. Пятнадцать человек полукругом. За ними ещё десяток, готовых подключиться. На трибунах остальные. Неужели все хотят меня побить? Вот она, репутация…

Подавители стадиона работали исправно. Ни одна искра магии тут не зажжётся. Что означало одно: мои каналы, которые и так восстановились лишь на тридцать процентов, здесь были абсолютно бесполезны. Ни щитов, ни ударов, ни усиления. Только руки, ноги и голова.

Только то, чему учили Дункан и Рей. Ну и конечно же Лора.

— Лора, думаю, не стоит тратить на них протокол. Так что давай по старинке. Траектория и движение, — мысленно сказал я. — Но их больше, так что может подключим Болванчика для наблюдения?

— Согласна. За одно буду считать, скольким ты сломаешь нос. У меня уже есть ставка.

Я стянул куртку и бросил на скамейку поверх документов. Подвернул рукава.

— Хорошо, — сказал я спокойно. — Давайте по-честному. Без магии, без оружия. Только руки. Условие одно: если вы проигрываете, то ко мне больше никаких вопросов.

— А если мы победим? — спросил квадратная челюсть.

— Тогда я лично поеду в Москву и потребую пересмотра каждого дела. Всех присутствующих. Независимо от доказательств.

Ропот прокатился по трибунам. Предложение было щедрым, и они это понимали.

Рисковал ли я? Да, конечно рисковал. Но только тем, на сколько сильно я могу покалечить этих бедолаг.

— Идет, — квадратная челюсть кивнул и принял стойку.

Первый пошел сразу. Широкий размашистый удар правой, как учили на первом курсе. Базовая техника Белозерова. Я помнил её наизусть, потому что сам когда-то с неё начинал.

Я ушел вниз, пропуская кулак над головой, и ответил коротким в корпус. Парень сложился пополам и сел на землю, хватая ртом воздух. Холодная вечерняя земля под ногами была твёрдой, промёрзшей, и каждый шаг отдавался гулким стуком.

Второй и третий пошли одновременно. Слева и справа. Координация неплохая, но недостаточная. Я шагнул навстречу левому, перехватил его руку, развернул и толкнул на правого. Они столкнулись лбами и рухнули в общую кучу.

— Три, — сказала Лора из своего полупрозрачного угла.

Четвертый оказался серьезнее. Высокий парень с длинными руками, двигался плавно, как борец. Он не бросился в атаку, а кружил, выжидая момент. Видимо, занимался у Рея в продвинутой группе.

Я позволил ему атаковать первым. Он пробил двойку в голову, уклонился от моего ответа и попытался провести бросок через бедро. Почти получилось. Почти, потому что Рей учил нас обоих, но я был лучше.

Я ушёл от броска, зацепил его ногу и аккуратно уронил на спину. Не жестко. Этот парень заслуживал уважения. Он посмотрел на меня снизу, тяжело дыша, и в его глазах злость уступила место удивлению.

— Хороший бросок, — сказал я и переключился на остальных.

Дальше они пошли на меня группами. По двое, по трое. Понимали, что толпой будет только хуже. Стадион превратился в тренировочную площадку, только без правил и рефери. Холодный воздух обжигал легкие, пот смешивался с морозом, и от дыхания шел густой пар. Мёрзлая земля была жёсткой, и каждое падение отзывалось гулким ударом.

Я не бил сильно. Не ломал и не калечил. Только уклонялся, перехватывал и ронял. Классическая работа по корпусу и ногам, которой Дункан гоняла меня часами. «Не бей, если можешь уронить. Не калечь, если можешь остановить. Побеждает не тот, кто сильнее бьет, а тот, кто дольше стоит на ногах», говорила Айседора.

Квадратная челюсть вышел последним. Не сказать, что он сильно отличался от остальных. Тяжёлый, быстрый для своего размера, с поставленным ударом. Первые несколько секунд мы просто обменивались. Он пробивал прямые, я уходил корпусом и отвечал. Его удары были сильнее, но мои точнее. Я дважды достал его по печени, и он зарычал от боли, но не остановился.

Вскоре я поймал его на захвате и провёл болевой на руку. Не до хруста, только до момента, когда он перестал сопротивляться.

— Всё, — сказал я, отпуская. — Хватит.

Квадратная челюсть сидел на земле, держась за локоть. Вокруг на поле лежали и сидели студенты. Кто-то потирал ушибы, кто-то просто тяжело дышал. Ни одного серьёзно покалеченного. Получается, мы с Лорой молодцы.

Я был мокрый от пота, несмотря на мороз. Адреналин медленно отступал, уступая место привычной тяжести в мышцах.

— Ну чтож, мы справились за каких-то два часа, — торжественно объявила Лора. — Ты превысил мои ожидания. Я думала, что четыре.

— Рад стараться.

Я подошёл к скамейке, взял папку с документами и положил её на землю перед квадратной челюстью.

— Берите, и читайте, мне не жалко. — я повернулся к толпе и громко продолжил. — Но если кто-то еще раз ко мне сунется, жалеть, как сегодня, я вас не стану.

Квадратная челюсть посмотрел на папку, потом на меня. Злость в его глазах никуда не делась, но к ней добавилось кое-что ещё. То, что появляется, когда тебя побеждают честно, без хитростей и магии. На голой земле, голыми руками.

Он взял папку.

— Данилов, — позвал он, не отводя от меня взгляда. — Иди сюда. Будем читать.

Данилов подошел. За ним потянулись остальные. Они расселись прямо на поле, на мерзлой земле, под тусклым светом прожекторов, и начали передавать листы из рук в руки.

Я подобрал куртку, накинул на плечи и пошёл к выходу со стадиона. За оградой магия вернулась легким покалыванием в каналах, как тёплая вода после ледяной ванны. Лора тут же принялась сканировать мои повреждения и залечивать небольшие раны.

— Ушиб ребра, ссадина на левом предплечье, две сбитых костяшки, — перечислила она. — Ничего критичного.

— К утру заживет, — усмехнулся я.

У входа в жилой корпус стоял Дима. Руки скрещены на груди, взгляд в котором смешались беспокойство и привычная ироничность.

— Слышал, что ты пошёл на стадион, — сказал он. — Хотел вмешаться, но Леня меня не пустил. Сказал, что ты справишься.

— КОнечно справлюсь.

— Вижу, — Дима окинул взглядом мои сбитые костяшки. — Знаешь, Миша, обычные люди решают конфликты разговором.

— Я и разговаривал. Просто некоторые аргументы были невербальные.

Дима фыркнул.

Мы пошли внутрь. В коридоре пахло ужином, и откуда-то сверху доносился смех. Обычный вечер в институте. Обычная жизнь, в которой иногда приходится убеждать людей кулаками, потому что слов они слушать не готовы.

— Лора, — спросил я мысленно, поднимаясь по лестнице. — Федор так и не вернулся?

— Нет, — ответила она. — Но я засекла его сигнатуру в восточной части города. Он там уже три часа. Просто стоит. Или ходит кругами.

— Просто дышит воздухом.

— Ага. Очень целенаправленно дышит.

Я не придал этому значения, а зря.