Я до сих пор не бог. Книга XXXVII

Глава 13 Новогодние праздники

Поместье Кузнецовых.

31 декабря.

23:40.

Маруся поставила последнее блюдо и отступила, окинув накрытый стол взглядом полководца перед решающей битвой. Удовлетворенно кивнула.

Стол был накрыт как положено. Оливье, холодец, запеченная утка с яблоками, селедка под шубой, пироги — и все это источало такой дружный запах, что у меня моментально заурчало в животе, хотя я уже успел стрельнуть пирожок с кухни еще часом раньше.

— Трофим, не тыкай вилкой в холодец, — не оборачиваясь сказала Маруся.

Трофим молча убрал вилку. Снайпер высшего класса, а попался.

За большим столом набилось неожиданно много людей. Маша с Витей, который смотрел на все происходящее с видом молчаливого аудитора, который пока собирает данные, но выводы делать не торопится. Света устроила у себя Аню, а та, в свою очередь, уже дотянулась до чашки с клюквенным морсом и с большим интересом изучала, что будет, если ее наклонить.

— Аня, — тихо сказала Света, перехватив чашку за секунду до катастрофы.

— Нгу! — ответила Аня, что, вероятно, означало что-то принципиальное.

Трофим и Маруся сидели рядышком — она в нарядном фартуке поверх платья, он в выглаженном кителе, который доставал, кажется, раз в год. Надя устроилась с папкой под мышкой, только теперь папка была перевязана красной лентой с бантом. Компромисс между работой и праздником. Данила примостился с краю и поглядывал на блюда с тем профессиональным взглядом, с которым обычно смотрел на двигатели перед гонкой.

Богдан сидел прямо, в темном пиджаке, который все еще, кажется, немного удивлял его самого — время от времени он непроизвольно водил плечами, как будто искал крылья. Любавка в цветастом платье собственного пошива расположилась рядом и уже успела переставить все приборы по своему вкусу. Святослав примостился между ними и с нескрываемым интересом смотрел на телевизор — все-таки человеческое тело давало совершенно другой угол обзора, чем голубиное.

Настя помогала расставлять тарелки, думая, что никто не смотрит. Борис сидел с серьезным лицом рядом с Лизой, которая что-то тихо рисовала в блокноте, не отвлекаясь на суету вокруг. У их ног лежал Кицунэ, спрятав мордочку в хвосты.

Телевизор бормотал что-то про уходящий год. За окном падал крупный снег, укрывающий ветки яблонь в саду белыми шапками. Вдали над городом первые фейерверки оставляли цветные черты на черном небе.

— Все, садитесь, — скомандовала Маруся. — Пять минут, и шампанское открываем.

— Маруся, я как раз хотел спросить, — подал голос Данила, примеряясь к оливье. — Если я налью себе чуть раньше, это будет…

— Данила… — ласково произнесла Маруся. В этом слове помещалось столько, что он мгновенно убрал руку.

— Понял. Жду.

— Правильное решение, — одобрил Трофим.

Лора появилась у меня за плечом, облокотившись о спинку стула. На ней было красное платье с золотыми нитями, волосы убраны в высокую прическу. Выглядела она так, будто готовилась к новогоднему балу в каком-то другом измерении, где подают несуществующее шампанское.

— Красиво, — сказала она, обводя взглядом стол.

— В кино обычно что-то взрывается, — мысленно ответил я.

— До полуночи еще двадцать минут. Время есть.

Я покосился на нее.

— Лора.

— Шучу. Наверное.

Маша поймала мой взгляд и приподняла бровь — этот взгляд я уже научился читать без подсказок. Означал он: «Ты опять сам с собой разговариваешь, да?»

Я невинно улыбнулся и принялся за оливье.

Зато Аня и Витя, увидев Лору, начали ей махать и радостно агукать, не понимая, почему никто не обращает на нее внимание.

В 23:55 Трофим встал и разлил шампанское. Методично и четко, каждому до одного уровня — снайперская точность в мирном применении. Богдан поднял бокал, задумчиво посмотрел на пузырьки.

— Щиплется, — сообщил он Любавке вполголоса.

— Должно, — так же тихо ответила та, держа в руках стакан с морсом.

— Хорошо. Буду считать это нормой.

Телевизор перешел к торжественной речи, которую никто особо не слушал. За окном чуть слышно загудел снегоход. Перестукин делал обход периметра, потому что для него, как для жителя Северной Империи, Новый год не был таким уж большим праздником. Такой человек.

Аня снова потянулась к чашке, на этот раз более целеустремленно. Света ее перехватила.

— Аня!

— НГУ.

— Нет.

Аня обдумала возражение, нашла его неубедительным и потянулась к мандарину. Света перехватила мандарин. Аня посмотрела на маму, потом на тетю Машу, потом решила, что имеет дело с организованным сопротивлением, и временно отступила.

Витя наблюдал за всем этим молча, с руками, сложенными на коленях, как у приличного ребенка.

Святослав негромко наклонился к Богдану.

— Они у него уже разговаривают?

— Примерно, — ответил Богдан. — Аня говорит «нгу», Витя молчит, но при этом часы разбирает до винтика.

— И?

— И собирает обратно. Только они потом идут задом наперед.

Святослав помолчал.

— Нормальные дети, — заключил он. — Хорошо, что их сила пока ограничена…

— Три минуты, — объявил Трофим.

— Миша, — позвала Света. — Что-нибудь скажешь?

— Обязательно. Но коротко.

— Это значит минут на десять, — хмыкнула Надя, не отрываясь от бокала.

— Надя, у тебя лента развязалась, — бросил я.

Она схватила папку, но лента была на месте.

— Миша!

— Видишь, я умею коротко.

Телевизор начал обратный отсчет. Первый фейерверк на территории дома рванул высоко над крышами и рассыпался холодными зелеными огнями. Снег в саду на секунду подсветился, как новогодняя открытка. За ней вторая, третья…

Я встал и поднял бокал. За столом притихли.

Я посмотрел на всех. На Машу, которая прижимала к себе Витю и смотрела на меня своей, немного ироничной, немного нежной, улыбкой. На Свету, которая серьезно кивнула мне, как перед боем, но глаза выдавали ее. На детей — двух маленьких людей, которые появились на свет в самый странный год в моей жизни. На Трофима, который сидел прямо, как на параде, но слегка прищурился, а значит, он был доволен. На Марусю, которая незаметно вытирала уголок глаза. На Богдана, который держал бокал двумя руками с таким сосредоточенным видом, будто боялся расплескать. На Любавку, которая пихнула его локтем, чтобы так сильно не напрягался. На Святослава, который впервые за долгое время сидел не на жердочке, а на нормальном стуле, и, кажется, до конца еще в это не верил.

Все это было моим. Шумным, немного сумасшедшим и живым.

Телевизор пробил полночь.

— С Новым годом, — сказал я. — Пусть в следующем году будет меньше войн, меньше метеоритов и хоть на немного больше таких вот вечеров.

— И чтобы Нечто взял выходной, — добавила Надя.

— Лучше навсегда, — серьезно произнес Трофим.

Бокалы звякнули. В небо над поместьем взлетело сразу несколько фейерверков. Перестукин все-таки прервал обход ради одной минуты. Снег сверкал разноцветными огнями. Аня радостно завизжала, указывая пальцем в окно. Витя посмотрел туда же и коротко выдал что-то одобрительное.

Кицунэ поднял голову и с любопытством уставился в окно, с интересом наблюдая разноцветные огоньки в небе.

Да, для многих этот праздник был первым в их жизни.

Лора присела рядом и на секунду положила голову мне на плечо.

— Красиво… — сказала она. — И спокойно.

После чего чмокнула меня в щеку.

Где-то в бесконечном пространстве между мирами.

Это было не темно и не светло. Просто никак. Пространство без стен, без потолка, без пола. Оставалось ощущение, что ты существуешь, и этого почему-то было достаточно.

Петр Первый стоял, засунув руки за спину. К таким местам он не привык — вся его жизнь прошла либо в цепях, либо в битве, либо в тени чужих престолов. Но он был человеком, который ни разу не позволял себе выглядеть растерянным на людях. Не стал и сейчас.

Рядом стояла его супруга — Катерина. Опять молодая — такая же, какой была на первом балу в своей жизни. Светлые волосы, синее платье. Она смотрела вокруг с любопытством, а не с тревогой, и это Петра немного успокоило.

— Красиво, — сказала она, разглядывая скопления звезд вокруг.

— Что именно?

— Вселенная, — Она повела рукой. — Я давно не видела ничего в таком объеме.

Петр промолчал. Он не знал, что ей сказать. Почему они до сих пор ощущают свое присутствие? Разве так выглядит жизнь после смерти? Петру казалось, что уж он то точно должен был попасть в куда более ужасное место.

Катерина, видимо, поняла, потому что накрыла его руку своей.

— Перестань, — сказала она мягко.

— Я ничего не делаю.

— Вот именно. Ты молчишь так, как молчат виноватые.

Он хотел возразить, но не стал.

Свет появился не сразу. Сначала только ощущение… Как тепло, которое приходит раньше, чем видишь костер. Потом что-то оформилось. Присутствие, которое заполнило пространство, не занимая в нем места.

Петр умел читать силу. За свою жизнь он видел многое. Но здесь был другой масштаб. Тот, при котором вся его история — заточение, побег, война, жертва — казалась крупицей, столь незначительной, что это было даже смешно по сравнению с тем, какие масштабы были перед ними.

Катерина слегка сжала его руку.

Голос пришел отовсюду и ниоткуда — не громкий, но такой, что хотелось слушать, не перебивая.

— Петр Романов.

— Кто ты? — без капли страха в голосе спросил бывший царь.

— Кто? Я та, кто создала все, что ты видишь вокруг, — голос был успокаивающим.

— Созидательница. — Он поклонился коротко, с достоинством. Но подумал и добавил еще один поклон, чуть глубже.

— Ты знаешь, зачем я здесь? — спросила она.

— Догадываюсь, — вздохнул он.

Присутствие сместилось, или просто так показалось. Пространство стало плотнее.

— Ты прожил долгую жизнь, — продолжила она. — И провел большую часть этого времени в клетке. Но даже из клетки ты умудрялся действовать. И пожертвовал собой в конце пути.

Она сделала паузу, в которой не было осуждения.

— Я предлагаю тебе продолжить. В другом качестве.

Петр не шелохнулся.

— Низший ранг, — продолжила Созидательница. — Мне кажется, это достойная награда за твой вклад в развитие планеты.

— Понятно, — сказал он.

Молчание затянулось.

— И? — спросила Созидательница, хотя в голосе не было намека на нетерпение.

— Без нее, — Петр прижал руку жены к груди, — нет.

Катерина посмотрела на него.

— Петр… — ахнула она. — Ты чего⁈

— Катя, — перебил он спокойно и посмотрел на Созидательницу. — Я уже сказал. Без нее — нет.

— Это не торг, — произнесла Созидательница мягко. — Предложение адресовано тебе.

— Я понимаю. — Он не повысил голоса. — Но ответ неизменен. Она идет со мной, или я остаюсь здесь. Я провел триста лет в камере. Быть одному мне не привыкать. Но Катю я больше никуда не отпущу. Это не спор и не торги, а единственный ответ, который у меня есть.

Катерина смотрела на него. В ее глазах было что-то, что бывает, когда человек готов идти до конца, даже если понимает, что проиграет.

— Ты невозможный… — тихо произнесла Созидательница и рассмеялась. — Вы, земляне, все такие сентиментальные…

— Мы уже встречались, — кивнул Петр. — Еще до заточения. Я не менялся тогда, незачем начинать сейчас.

— Три века прошло.

— Каких-то три века, — кивнул Романов.

Присутствие Созидательницы стало почти осязаемым, если вообще так можно сказать про вселенскую сущность самой материи.

— Я знала, что ты так ответишь, — произнесла она наконец.

Повисла короткая пауза.

— Именно поэтому я подготовила два места.

Свет стал ярче и теплее. Как у утреннего солнца, когда оно наконец восходит над горизонтом. Петр почувствовал, как что-то изменилось внутри. Тяжесть собственного тела, тепло внутри и ощущение присутствия своего сознания.

Рядом услышал короткий выдох Катерины.

— Что это? — тихо спросила она.

— Новое начало, — ответил он, прижимая к себе жену.

Она посмотрела на свои руки. Потом на него. Потом снова на руки.

— Значит, мы теперь оба… — она подбирала слово.

— Низшие божества, — закончила за нее Созидательница.

— Звучит немного скромно для человека, который триста лет сидел в маленькой комнатушке, — улыбнулась Катя, смотря на супруга.

— Кто бы тут еще гагакал… — улыбнулся в ответ Петр.

Она звонко рассмеялась, как в тот первый раз на балу.

Созидательница молчала, но в ее присутствии ощущалось что-то похожее на удовлетворение. Или на то, что бывает, когда долгая история наконец получает правильный конец.

— Служите хорошо, — произнесла она.

— Иначе не умеем, — ответил Петр. Помолчал секунду и добавил: — Хотя насчет нее я немного преувеличил. Она умеет по-разному.

— Петя! — возмутилась Катерина и пихнула его в бок.

— Это правда.

— Ты такой невоспитанный!

— Это тоже правда.

Свет стал еще теплее.

— Давайте я вам расскажу некоторые правила… — сказала Созидательница. — Хоть вы теперь на порядок выше в мироздании, чем до этого, но все же, и у нас есть свои законы.

Рядом с Созидательницей образовался портал.

И они шагнули вперед.

Поместье Кузнецовых.

После полуночи.

Первый час нового года встретил нас запахом мандаринов, горящих бенгальских огней и тем особым ароматом елочных веток и горячего воска, что бывает только в новогоднюю ночь. За окнами гостиной все еще хлопали фейерверки. Небо над поместьем периодически вспыхивало зеленым, красным, золотым — как будто кто-то никак не мог решить, какой цвет ему нравится больше.

Застолье давно перетекло в неформальный разброд: кто-то перебрался с тарелкой к дивану, кто-то вышел на крыльцо смотреть салюты, кто-то просто дремал в кресле с бокалом в руке.

Я сидел в углу дивана, прижимая к себе Аню, которая наотрез отказывалась спать и с серьезным видом изучала мой нос. Периодически она тыкала в него пальцем и что-то сообщала на языке, понятным только ей. Витя спал у Маши на руках — сначала долго таращился на огоньки в окне, потом моргнул три раза и вырубился, как выключатель щелкнули.

— Нос не кнопка, — сообщил я Ане.

Она подумала секунду и засунула палец мне в ноздрю.

— Лора, ты это видишь?

— Вижу, — с умилением сказала она. — Мне кажется, она тебя изучает и запоминает. Нос, брови, подбородок. Еще неделя — и составит полный каталог.

— Мне не нравится это направление исследований.

Аня победно агукнула и переключилась на пуговицу моей рубашки.

Подарки дарили еще до боя курантов — традиция в нашем доме сложилась стихийно, просто потому что Маруся сказала: «после полуночи все равно уже не то», и никто не нашел контраргументов.

Трофим получил от Маруси теплый жилет цвета хаки с потайными карманами на молниях — она шила его три недели, пока он делал вид, что не замечает. Он немедленно надел жилет поверх парадного кителя, сочетание вышло неожиданно органичным. По-военному лаконично поблагодарил и ушел за подарком для Маруси.

Им оказался набор японских кухонных ножей в деревянном ящике с гравировкой — это был общий подарок от меня, Маши и Светы. Когда она открыла крышку, в комнате на секунду стало тише. Маруся долго разглядывала лезвия, и наконец сказала: «Хорошая сталь». Это прозвучало примерно как признание в любви.

Надя получила от Измайловых новый деловой органайзер с золотым тиснением фамилии — красивый, дорогой и абсолютно бесполезный, потому что она вела все дела в голове, на трех ноутбуках и в двух зашифрованных блокнотах одновременно. Органайзер она приняла с достоинством, поставила на стол и больше не смотрела в его сторону.

— Она сейчас думает, куда его пристроить, — шепнула Лора.

— Перевяжет красной лентой и подарит кому-нибудь на день рождения, — ответил я мысленно.

Данила получил коробку японских деталей для своей машины — выбирал он сам, через каталог, мне оставалось только оплатить. Ну не шарю я в машинах…

Когда я вручил ему коробку, он побледнел от счастья и немедленно ушел в гараж. Вернулся через сорок минут с масляным пятном на щеке и видом человека, у которого все хорошо.

Борис, сидевший рядом с Лизой, получил от меня пару книг по тактике. Он сам попросил, что само по себе немного пугало, с учетом его возраста. Лиза подарила ему рисунок: поместье с птицами над крышей и чем-то похожим на маленькую фигурку с мячом во дворе. Боря смотрел на рисунок долго, потом очень серьезно сказал:

— Спасибо, — и убрал в куртку.

Наконец очередь дошла до меня.

Маша с хитрым видом вручила мне коробку. Я открыл — внутри лежала записная книжка с надписью на обложке «Список приключений, которые запрещены».

— Здесь сто пунктов, — сообщила она невинно. — Я старалась.

— Это называется подарок?

— Это называется документ. Юридически обязывающий.

— Ты юрист?

— Нет. Но Надя консультировалась с Островским. Он заверил.

Надя из другого конца стола подняла бокал, не оборачиваясь. Подтверждая.

Я подарил Маше тонкий браслет, с выгравированными рунами защиты, которые делал Толстой по моей просьбе. Она надела его молча, поцеловала меня в висок и ничего не сказала. Иногда это красноречивее любых слов.

Свете досталась карта звездного неба над Сахалином — точная, сделанная Натальей на основе астрономических данных, с отмеченной датой нашей свадьбы. Света смотрела на нее дольше всего, потом подняла на меня зеленые глаза.

— Идиот, — сказала она тихо и улыбнулась.

Я решил считать это комплиментом.

г. Южно-Сахалинск.

Администрация.

10:17.

Первый день нового года начался с того, что Витя разобрал мой телефон.

Не весь, конечно. Только заднюю крышку, энергетический кристалл и, каким-то образом, одну из кнопок, которую он с серьезным взглядом торжественно вручил мне. Маша сказала, что это нормально, и таких детей называют технически одаренными. Я сказал, что таких детей называют опасными для техники. Маша запустила в меня подушкой.

С этого и начался новый год.

На улице было светло и тихо. Снег, выпавший ночью под фейерверки, лежал нетронутым — горожане еще спали, отходя от праздника. Даже чайки над портом вели себя как-то приглушенно, словно у них тоже болела голова. Данила гнал по пустым улицам, машина мягко шелестела шинами по свежему насту.

— Как праздник? — спросил я, глядя в окно.

— Нормально, — ответил Данила. — Полночи провозился с новыми деталями. Японские, говорил же? Машина теперь в поворот входит, как влитая. Хотите, покажу?

— Нет.

— Поздно, — и крутанув руль, вошел в крутой дрифт-поворот. — Как плывет…

— Да… — я держался за поручень над головой.

За окном проплывал украшенный город. Гирлянды еще горели — кто-то забыл выключить, или просто решил, что пусть горят. На центральной площади стояла огромная елка. При дневном свете она выглядела менее торжественно, чем ночью, зато вокруг нее уже суетился дворник, собирая следы вчерашнего праздника. На тротуаре стоял снеговик в студенческой шапке.

— Лора, — мысленно позвал я.

— Явился, — она появилась на соседнем сиденье с кружкой чего-то горячего. — Ты знаешь, который час? Праздник. Выходной. Законный. Даже у меня.

— Ты не устаешь.

— Это принципиально, — она поправила волосы. — Я не устаю физически. Но морально, Миша, морально. Когда твой хозяин в первый день нового года едет в Администрацию, вместо того чтобы досыпать и есть блины, это морально утомляет.

— Арина Родионовна позвонила. Сказала, срочно.

— Она всегда говорит срочно, — Лора поставила несуществующую кружку на несуществующий подлокотник. — Помнишь, как она однажды позвонила в половину восьмого утра, чтобы сообщить, что необходимо увеличить бюджет соседнего города на пять процентов? Срочно? Не думаю!

— Тогда это действительно оказалось важно.

— Ага, а ты всего-то передал ее слова Элю! Ну капец, блин!

Я не стал отвечать. Данила свернул к зданию Администрации, и я вышел, поеживаясь. Мороз был несильный, но влажный — сахалинский: тот, что забирается под куртку раньше, чем успеваешь застегнуться. Пахло морем и хвоей — где-то рядом, видимо, еще не убрали праздничные ветки с фасада.

В вестибюле было тепло и тихо. Охранник сонно кивнул и уткнулся в монитор. По ступеням пахло свежей краской и немного кофе. Администрация работала даже в праздник. Это был Сахалин: тут никогда не было времени на полноценный выходной.

Арина Родионовна ждала меня у дверей рабочего кабинета Нади. Маленькая, быстрая, в неизменном темном платке и с таким видом, будто она уже провела утреннее совещание, три раза побывала на переговорах и успела составить квартальный отчет.

— Михаил! — она приподняла руку с видом человека, которому наконец-то привезли нужную деталь. — Хорошо, что приехал! Садись. Чаю налить?

— Спасибо, не надо.

— Налью, — она повернулась к маленькому столику у окна, где уже стоял чайник.

Я сел.

За окном виднелась пустая площадь перед Администрацией, еще покрытая следами вчерашней толпы. Чья-то перчатка одиноко темнела в сугробе у ступеней. Солнце только начало выбираться из-за горизонта, бросая на снег длинные розоватые тени.

— Итак, — сказала Арина Родионовна, ставя передо мной чашку. — Александр Сергеевич не отвечает.

Я поднял глаза.

— Пушкин?

— Он самый. — Она сложила руки на коленях. — Дозвониться не могу с вечера. Сначала думала что гуляет, Новый год. Ты же знаешь Сашу: он в любой повод готов поднять бокал. Но к ночи я уже забеспокоилась.

— Он должен был быть в Московском поместье?

— Да. Сам говорил: встречу тут, тихо, без суеты. — Арина Родионовна поджала губы. — Суету он не любит. Только когда сам ее устраивает. Да и все еще себя гложет за то, что происходило последние месяцы в Империи.

Я повернул ладони о теплую чашку. Чай пах ромашкой.

— Может, телефон сел?

— Может, — она кивнула без особой убежденности. — Только я утром позвонила в поместье. Прислуга говорит: не приезжал. Со вчерашнего дня нет. Постель не тронута. — Она сделала глоток и удовлетворенно кивнула. — Он никогда не уходит, не предупредив.

Лора материализовалась у окна и оглядела комнату быстрым цепким взглядом.

— Интересно, — сказала она. — Пушкин пропал.

— Пока что просто не отвечает.

— Миша, это Пушкин. Он бы ответил на звонок даже в двойном сальто с водопада.

Я мысленно согласился, но вслух этого не сказал.

— Хорошо, — я поставил чашку. — Вы пробовали через Лермонтова? Они же виделись недавно.

— Михаил Юрьевич сам сейчас не в Москве. Я его тоже пытаюсь разыскать. — Арина Родионовна помолчала. — Эти великие маги, блин… Будь они неладны, — добавила она с интонацией человека, который давно смирился с этим диагнозом.

— Понятно. — Я встал. — Я займусь этим, и пока не тревожьтесь.

— Я не тревожусь, — она спокойно отхлебнула чай. — Я информирую. Тревожится пусть кто помоложе.

Я усмехнулся и вышел в коридор. За спиной Арина Родионовна уже что-то записывала в свой блокнот. Единственный человек в этом здании, у которого все под контролем.

— Лора, — позвал я мысленно, спускаясь по лестнице.

— Уже смотрю, — ответила она. — Последний зафиксированный сигнал телефона — Москва, вчера вечером, около девяти. Потом тишина. Геолокация пропала.

— Телефон выключен или…

— Или, — она произнесла это коротко и без лишних объяснений. — Пока не паникуем. Пушкина украсть не так просто. Но понаблюдать стоит.

Я вышел на крыльцо. Данила ждал у машины, задумчиво разглядывая небо. Мороз прихватил щеки, и в воздухе отчетливо пахло приближающимся снегопадом.

Пушкин не отвечает. Постель не тронута. Куда делся человек, способный поднять двойной защитный купол над половиной Москвы и при этом охотно раздавать интервью? Хотелось бы знать.

Скорее всего, ничего серьезного. Новый год, компания, загулял. Бывает.

Хотелось бы верить.

— Данила, — сказал я, садясь в машину. — Домой.

— Маша и Света уже спрашивали, когда вернетесь, — сказал он. — Витя опять что-то разобрал.

— Что на этот раз?

— Не знаю. Трофим сказал, что пока не ясно.

Машина тронулась. Я смотрел на белый спокойный город и думал о том, что первый день нового года начался вполне предсказуемо.