ГЛАВА 17

Змея зашипела снова и, извиваясь, заскользила к ней. При каждом движении существа души вопили от боли и страха.

При виде светящихся душ Халисстре на миг пришло в голову, нет ли среди запертых внутри твари Рилда. Она решила, что ей нет до этого дела, и шагнула вперед.

Она зарычала, вскинула Лунный Клинок и ринулась навстречу змее.

Халисстра ступила в Ущелье Похитителя Душ и почувствовала, как тело ее растягивается в пространстве и во времени. Она стиснула зубы и заставила себя идти вперед. К горлу подкатила тошнота, но она подавила ее.

Впереди и позади нее тянулся узкий проход. По обе стороны вздымались отвесные стены. Лодыжки ее окутывал туман.

Этот туман шипел и кричал на нее. Халисстра сжала Лунный Клинок. Она была не одна и знала это.

— Убирайся, — произнесла она тихо и угрожающе.

Туман впереди закружился, и из него возникла огромная змея, чьему телу не было конца. Черные пустые глаза заглянули Халисстре в душу и пригвоздили ее к месту. Змея разинула пасть и зашипела. От этого звука между ног у Халисстры стало мокро.

Глубоко внутри змеи копошились миллионы крохотных полупереваренных падших душ. Их исполненные отчаяния и ужаса вопли обрушились на Халисстру. Она пыталась крепиться. В них она увидела свою собственную судьбу — она тоже была падшей душой, Но вместо безнадежности в ней проснулся гнев.

— Выходи на бой, — сказала она, и не знала, обращается ли к существу или же к кому-то еще.


Миниатюрные големы всем скопом кинулись на Громфа. Трансмутация, давшая Архимагу возможность сражаться, не позволяла ему сотворить какое-нибудь заклинание, чтобы остановить их, и он решил не покидать своего места на туше главного голема, над призматической сферой.

Мелкие твари карабкались и запрыгивали на тело голема, пытаясь добраться до Громфа, их было штук тридцать-сорок. Архимаг взревел и взмахнул топором.

На спину ему запрыгнул паучий голем, потом второй, и оба впились в его плоть. Другие карабкались по его ногам, подбираясь к груди. Заклинание брони отражало некоторые укусы, но не все, и он снова и снова охал от боли.

Он схватил одну из тварей за лапу, швырнул на тушу голема и разрубил топором. Потом он так же разрубил второго, третьего, все время ожидая, когда же закончит действовать заклинание трансформации, чтобы он мог заняться главным — призматической сферой.

К его ужасу, зарубленные им маленькие големы рассыпались на еще более мелкие осколки и в пять секунд все они отрастили себе по восемь лап и снова кинулись на него.

Он выругался, отбиваясь от пауков, которых становилось все больше и больше. При каждом его ударе мелкие твари рассыпались на части, и каждая превращалась в нового, еще более мелкого паучьего голема. Один убитый порождал пять новых.

Его окружала копошащаяся масса големов. Они лезли на него со всех сторон, толпа бесстрашных, безжалостных убийц. В конце концов он перестал кромсать их топором и принялся сбрасывать или спихивать ногами с тела главного голема. Но от этого было мало толку, и в считаные мгновения маленькие големы так плотно облепили его, что он едва мог двигаться под их тяжестью.

Громф попытался левитировать при помощи броши Дома Бэнр, но големы были слишком тяжелыми. Он не смог подняться в воздух.

Их зубы и когти пробивали его защитные заклинания и впивались в тело. Он вопил от ярости, боли и досады. Его кольцо изо всех сил старалось исцелять раны, нанесенные пауками, но их было слишком много. Вместо каждой твари, которую Громф сбрасывал с себя или спихивал с тела голема, появлялись три новые. Он стряхивал их со своих рук, отрывал от лица, отшвыривал их ногами. Его терзала мучительная боль. Сражаясь, он рычал. Если бы не регенеративная магия кольца, он был бы уже мертв.

Окончание действия трансформирующего заклинания обрушилось на него внезапно, словно удар плети.

Знания разом вернулись к Громфу. Физическая сила покинула его, и он осел под тяжестью големов. Умение драться — все эти вращения, уловки и прыжки — стерлись из памяти, будто полузабытый сон. Привычное магическое знание — необходимые жесты, смеси компонентов, язык — заполнило его мозг.

Громф снова был самим собой, и он был на грани смерти. На теле его были сотни ран. Мантия промокла от крови. Теоретически он опять мог творить заклинания, но боль была слишком сильна.

Быстро соображая, Архимаг сделал единственное, что мог сделать. Он спрыгнул с голема и покатился по полу. От удара многие пауки посыпались с него. Он прибегнул к силе броши и поднялся в воздух вместе с теми немногими, кто удержался.

Громф стряхнул с себя трех оставшихся големов и повис в воздухе, задыхаясь и истекая кровью.

Тысячи глаз внизу уставились на него, щелкали крохотные мандибулы, шевелились маленькие педипальпы. Брошь позволяла ему перемещаться лишь по вертикали, поэтому он достал перышко — магический компонент, добыть который в Подземье стоило ему больших трудов, — и произнес заклинание полета. Окончив его, он поплыл вправо.

Пауки, как один, последовали за ним, не отрывая от него глаз. В голову ему пришла идея…

Шипение, донесшееся откуда-то сзади и сверху, заставило Громфа обернуться. По воздвигнутой им силовой стене растекались зеленые прожилки магической энергии. Маги Дирр пытались уничтожить ее, но их первая попытка провалилась.

Громфу нужно было спешить. Он снова полетел вправо, уводя массу големов от тела их поверженного родителя. Архимаг достал из кармана кусочек магнитного железняка, имеющий форму пальца, конец которого был покрыт железной стружкой.

Зависнув над роем големов, он произнес могущественное заклинание. Когда он закончил его, опилки переместились с одного конца камня на другой — и внутри цилиндрического участка пространства от пола до потолка, в котором оказались Громф и все паучьи големы, верх стал низом.

Благодаря заклинанию полета Громф просто изменил положение, перевернулся и остался висеть в воздухе. Големы же полетели на потолок, словно попадали вдруг с обрыва. Громф уворачивался от пролетающих мимо него тварей. Две штуки уцепились за него, но он стряхнул их с себя, и они тоже полетели вверх. Все они ударялись о потолок, но это не причиняло им особого вреда.

Когда весь рой оказался на потолке вместо пола Громф произнес магические слова, создав еще одну силовую стену, и окружил ею тот кусок пространства, в котором он изменил направление действия гравитации. Големы не смогут выбраться из него и спуститься на пол. Они отрезаны от него.

Громф не позволил себе тратить время на то, чтобы упиваться победой. Он спустился вниз, вновь перевернувшись, когда покинул зону действия своего заклинания, приземлился на тело главного голема и уставился на призматическую сферу, на извилистую нить главного заклинания, исчезающую в ней. Он мог бы использовать одно из самых могущественных своих заклинаний, чтобы уничтожить ее магию, но это означало также уничтожить всю магию в храме вообще, привести в действие главное защитное заклинание, выпустить на свободу големов, вернуться в свое прежнее тело и убрать все силовые стены.

Вместо этого он уничтожит сферу, последовательно применяя специфические заклинания. Каждый из семи цветов сферы исчезнет после того, как исчезнет уничтоженный соответствующим заклинанием цветной слой защиты.

Громф мысленно перебрал заклинания, которые понадобятся ему, чтобы убрать слои сферы. Для некоторых понадобятся материальные компоненты. Он полез по карманам и достал все необходимое: крошечный стеклянный конус, кусок железняка и щепотку сушеных грибных спор.

Он вгляделся в поочередно меняющую цвета призму. Он должен будет убирать цвета в той же последовательности, начиная с красного и заканчивая фиолетовым. Главное защитное заклинание могло потенциально осложнить дело, но у Громфа не было времени, чтобы беспокоиться на этот счет.

Он приготовился.

Сфера сделалась красной. Громф прочел заклинание, поднес к губам стеклянный конус и выдул струю студеного холода, укрывшего пол толщей льда. Призматическая сфера вмерзла в лед. Громф коснулся ее пальцем, и красный слой рассыпался на части и исчез, обнажив оранжевый.

Новый удар по силовой стене. Свирепое щелканье големов под потолком. Громф оставил и то и другое без внимания.

Он произнес очередную последовательность магических слов и вызвал мощный порыв ветра. Магия заклинания хлестнула его по лицу его же волосами и сорвала со сферы оранжевый слой, который тут же исчез. Под ним оказался желтый.

Громф взял кусок железняка, собрал с пола немного пыли и произнес то же заклинание, при помощи которого дезинтегрировал Геремиса. Заклинание уничтожило желтый слой, обнажив зеленый.

Громф услышал голоса за окном. Завизжало какое-то могучее и свирепое существо.

Должно быть, Ясраена притащила вроков, подумал он, вспомнив демонов в измененном обличье, стоявших на стенах.

Он взял грибные споры и вслух произнес заклинание, которое обычно применялось для того, чтобы делать проходы в стенах. Сейчас же магия пробуравила в зеленом слое крохотную дыру, которая быстро увеличивалась, пока не поглотила весь слой. Перед Громфом предстал голубой слой.

Еще немного.

Вроки завизжали снова.

Он прошептал простенькое заклинание, указал пальцем и выпустил стрелу магической энергии. Она ударила в голубой слой, и он исчез, оставив после себя синий.

Он почти у цели.

Наверху сзади очередной удар сокрушил силовую стену. О ее падении возвестили снопы искр. За окнами раздались победные вопли. Прерывать работу над сферой, чтобы соорудить новую защиту, Громф не мог.

Взглянув на очередной слой, он закрыл глаза и произнес следующее заклинание. Когда оно подействовало храм озарился светом, ярким, как солнце Верхнего Мира. Глаза Громфа, хоть и прикрытые веками, заслезились.

Из-за окна послышались испуганные крики. Воинам Дома Дирр свет понравился не больше, чем Громфу.

Заклинание темноты быстро покончило со светом, но дело было сделано. Свет уничтожил синий слой. Остался лишь один — фиолетовый.

Громф выговорил заклинание, которое использовал за последние часы столько раз, — заклинание, уничтожающее всю другую магию. Когда он произнес последнее слово, фиолетовый слой исчез. Громф затаил дыхание.

Перед ним, не защищенная ничем, кроме обвившейся вокруг нее нити главного заклинания, лежала филактерия личдроу. Она сияла в его настроенных на восприятие магии глазах так ярко, что Архимагу снова пришлось сморгнуть слезы.

Филактерия была похожа на сверкающий, величиной с кулак бельжурил, твердый зеленый драгоценный камень. Его сплошь покрывали руны.

Громф знал, что внутри его находится сама сущность личдроу.

Архимаг поднял дергарский топор. Удар этого топора не просто уничтожит камень, он поглотит душу личдроу. Думать об этом было приятно.

Позади него вроки ворвались через окно в храм. Громф оглянулся. Теперь демоны были в своем природном обличье: мускулистые гигантские двуногие грифы. Ноги их оканчивались страшными когтями, на отвратительных лицах торчали хищные клювы. От их огромных крыльев разило падалью.

— Она здесь! — прокричали они в окно, и Громф услышал снаружи взволнованные возгласы.

В окне появилась Ясраена, она влетела внутрь и опустилась на подоконник. Мгновение она ошеломленно смотрела вниз, на разгромленный храм и на Громфа — он все еще был в теле ее дочери, — но недоумение на ее лице быстро сменилось яростью. Она поняла, кто перед нею. — Архимаг! — вскричала она. Громф улыбнулся ей и занес топор. Вроки устремились к нему, стремительные, будто стрелы, широко разинув клювы и вопя. Ясраена выкрикивала заклинание.

— Прощай, Дирр, — сказал они обрушил топор на бельжурил.

Драгоценный камень разлетелся на бесчисленное множество сверкающих осколков, выпустив облачко зловонного дыма. Где-то в глубине сознания Громфа послышался далекий, невнятный вой, и топор дернулся в его руках. Душа личдроу устремилась в металл. Топор раскалился, задрожал и выпустил на волю души, захваченные топором прежде. Около двух десятков призраков вылетели из обуха топора, радуясь неожиданной свободе, и растворились в воздухе. Отныне и впредь в этом топоре будет обитать один лишь личдроу.

— Нет! — завопила Ясраена и потеряла нить своего заклинания.

Линия главного защитного заклинания вспыхнула ярким оранжевым светом.

Прежде чем Громф успел понять значение этой перемены, прежде чем он успел повернуться навстречу налетающим врокам, храм сотрясла дрожь, и весь Дом Дирр содрогнулся тоже. От толчка Громф свалился с останков голема, и вроки с воплями пронеслись над его головой. Торопясь изо всех сил, Громф произнес одно из самых своих могущественных заклинаний. Время остановилось для всех, кроме него. Наступила тишина. Движение застыло.

Вроки с разинутыми клювами зависли в воздухе Ясраена стояла в окне, замерев на полуслове очередного заклинания.

Громф разглядывал линию главного заклинания. Доселе прямая, теперь она раздулась огромным пузырем силы как раз в месте пересечения с порогом храма.

Громф сразу понял, что произошло. Он сотворил несколько заклинаний, чтобы утвердиться в своих догадках. Увидев результат, он едва не рассмеялся.

Борьба с личдроу еще не окончена. И похоже, лич в конце концов сумеет-таки отомстить.

Главное заклинание восстанавливало защиту за Громфом не затем, чтобы помешать пройти кому-нибудь еще, но для того, чтобы сберечь источники силы для своей истинной цели. Уничтожение филактерии приводило в действие последнее заклинание лича, цепную реакцию, основанную на восстановленных защитных заклятиях.

Сила пробежит по всей линии главного заклинания, по пути вбирая в себя энергию магической сети. Дойдя до начала сети, она устремится обратно к своему источнику — к месту, где хранилась филактерия, к храму, — неся в себе всю собранную силу магической защиты.

Взрыв будет чудовищным, возможно, он даже сровняет с землей всю сталагмитовую крепость Дома Аграч-Дирр.

Бежать Громф не мог. Пространственный замок блокировал магические перемещения, а своим ходом ему нипочем не успеть выбраться из крепости.

Личдроу позаботился о том, чтобы уйти в небытие не в одиночестве.

— Отличная работа, — сказал Громф топору, хотя и знал, что лич его не услышит.

Архимаг улыбнулся, подумав, что все повторяется. Он уничтожил тело личдроу, разбив и взорвав свой посох силы. Лич уничтожит тело Громфа, разбив и взорвав весь Дом Аграч-Дирр.

И тут ничего не поделаешь. Заклинание, останавливающее время, вот-вот перестанет действовать. Громф решил, что лучше погибнуть в собственном теле, чем в обличье какой-то жрицы Ллос. Еще он решил, что умирает вполне довольным. Поединок заклинаний и умов, ходов и контрходов был ничем не хуже любой партии в сава.

Он произнес слова малого заклятия трансмутации и сделал тело Ларикаль относительно похожим на свое собственное — ниже, стройнее, с более короткими волосами и резкими чертами лица. Сходство было приблизительным, но, скорее всего, хватит и этого.

Несмотря на магию остановки времени, он чувствовал, как главное заклинание набирает силу.

Усилием воли он вернул свою душу в окуляр, вытеснив Ларикаль обратно в ее тело. Очутившись в драгоценном камне, он быстро перескочил в свое уменьшенное невидимое тело. Он пришел в себя за стенами храма, крохотный, невидимый, ожидающий смерти.

Ясраена моргнула от удивления, но сумела удержать нить своего заклинания. Только что Громф Бэнр был укрыт под личиной ее дочери Ларикаль, но иллюзия рассеялась и Архимаг Мензоберранзана предстал в своем собственном облике.

Вроки налетели на него, они клевали его и рвали когтями. Архимаг, казалось, растерялся, он потянулся к поясу за несуществующим оружием, пытаясь отбиваться кулаками, а не заклинаниями. Его вопли были похожи на женские. Он подхватил топор, с помощью которого уничтожил филактерию личдроу, и принялся яростно отбиваться им от кружащих вокруг вроков.

Ясраена продолжила заклинание. Она уничтожит Архимага. Бездонный океан сдерживаемой злобы вливался в это заклинание, придавая ему особую силу, — злобы на Громфа за его обман, злобы на личдроу за глупые, недальновидные интриги, которые привели ее Дом к краху. Очередной толчок едва не сбросил ее с подоконника, но все же она продолжала заклинание. С купола фама посыпались камни. Стекла потрескались. Весь Дом Аграч-Дирр содрогался. И тут она поняла.

С тошнотворной уверенностью она поняла, что Дому Аграч-Дирр конец. Архимаг уничтожил филактерию, а глупец-личдроу отплатил за это какой-то магией, которая должна уничтожить все вокруг.

Все равно, решила она. Она убьет Архимага. Верховная Мать Ясраена получит перед смертью хотя бы это удовлетворение.

Слова лились из нее, и сила нарастала с каждым словом. Вроки продолжали нападать, атакуя Громфа со всех сторон. Он успешно отбивался топором. Отогнав вроков, он взглянул вверх, на Ясраену. У него округлились глаза.

Архимаг прокричал что-то, но она не услышала его за треском содрогающегося храма, за звуками своего собственного голоса.

Она окончила заклинание, указала священным символом на Архимага и обрушила магию на его тело. Она знала, что он защищен, но знала также, что защита не спасет его. Она вложила в заклинание всю свою силу. Устоять перед ним не мог никто.

Продолжая смотреть на нее, Архимаг начал дрожать. Все его тело ходило ходуном, как и храм, как вся крепость. Изо рта его вырывались какие-то звуки, но Ясраена не могла понять их. Вроки отлетели прочь, не понимая, что происходит. Ясраена коснулась своей броши и с ее помощью левитировала на дрожащий пол храма. Она хотела видеть смерть Громфа вблизи.

— Ты всего лишь мужчина, Архимаг, — бросила она. — И я увижу твою смерть, прежде чем Ллос призовет меня.

Магия проникала все глубже. Громф пытался что-то сказать ей, но тело не слушалось его. Язык беспомощно шлепал между губами. Он поперхнулся, прикусил язык и изверг из себя слюну вперемешку с кровью. Изо рта его вырвалось ужасающее бульканье, и тело его начало съеживаться.

В миг, когда тело повалилось на пол, Ясраена увидела, что черты Громфа исказились и начали исчезать…

— Ларикаль? — Ясраена кинулась вперед и подхватила корчащееся тело Архимага на руки. — Ларикаль!

Она видела, как Архимаг, нет — ее дочь попыталась кивнуть сквозь судороги. Ее трясло все сильнее и сильнее.

Ясраена не могла остановить заклинание. Было слишком поздно.

«Матушка», — прохрипела Ларикаль по телепатической связи, образованной их амулетами.

Ясраена не успела ответить, как ментальный голос ее дочери перешел в долгий вопль, потом в бессвязное, исполненное боли бормотание. С влажным чавкающим звуком тело ее сложилось вдвое, и еще раз, и еще, пока у ног Ясраены не остался лежать лишь плотный комок окровавленной плоти.

Ясраена взглянула на то, что осталось от ее дочери, и в ярости стиснула кулаки. Архимаг снова провел ее.

Купол собора над нею начал трещать. Она запрокинула голову и уставилась в глаза Ллос.


Забрызганная кровью и задыхающаяся, Халисстра стояла на площадке перед дверями пирамидальной обители Ллос. Слева и справа от нее валялись трупы Данифай и Квентл. Халисстра убила их обеих, изрубила на куски Лунным Клинком. Охваченная яростью, от Данифай она оставила лишь груду окровавленной бесформенной плоти.

Она не позволила им войти в обитель. Никому из них не бывать Йор'таэ Ллос.

Халисстра отцепила щит и кинула его на каменную площадку. Звук его падения разнесся в тишине. Не считая редких вздохов фиолетовых огней на Равнинах Пылающих Душ, вся Паутина Демонов, казалось, затаила дыхание. Даже ветер Ллос затих.

Халисстра оглядела огромное пирамидальное сооружение, высящееся перед нею, — обитель Ллос, — созданное из черного металла и кишащее пауками. Высокие двойные двери в его подножии были приглашающе распахнуты. Из них струился фиолетовый свет. В этом свете Халисстра видела силуэты пауков — огромные, хищные. Теперь она сделает то, зачем пришла. Жрица помедлила. Что она намеревалась сделать? Она покачала головой — мысли ее путались — и шагнула через порог.

Наклонные стены храма изнутри были затянуты паутиной, ее общий узор навевал мысли о чем-то непонятном, но тревожном. По паутине сновали пауки всех видов и размеров.

В храме было множество колонн, тонких сооружений из затвердевших, перевитых между собою нитей паутины. Источник фиолетового свечения Халисстре был не виден.

В дальнем конце затянутого паутиной храма, на возвышении из отполированного черного гранита, стояли восемь тел Паучьей Королевы.

При виде своей былой богини и покровительницы у Халисстры перехватило дыхание.

Ллос была в своих паучьих обличьях, в виде восьми гигантских «вдов», грациозных и смертельно опасных, — одна богиня, восемь ипостасей.

Семь вдов Абисса наползали друг на друга, шипели словно сражаясь за место. Но все они толпились вокруг восьмой, самой крупной, неподвижно сидящей посреди паутины. Пронизывающий взгляд этой восьмой обратился на Халисстру.

По обе стороны помоста стояли йоклол, похожие на размягченный воск, их покачивающиеся руки напоминали веревки.

Существа, каких Халисстра никогда прежде не видела, выстроились в шеренги между нею и Ллос. Их высокие изящные тела — обнаженные тела женщин-дроу, из которых торчали длинные паучьи лапы, — высились над Халисстрой. Она чувствовала на себе и их взгляды тоже, и весь груз их надежд. Она изумилась красоте их тел.

— Я не та! — выкрикнула она, и паутины заглушили ее голос.

Восьмая вдова зашевелилась. По храму пробежал ропот.

— Но ты могла бы ею быть, — отозвались хором дроу-паучихи. — Восьмая ожидает Йор'таэ.

— Нет! — ответила она.

Они зашипели и оскалились, обнажив хищные паучьи зубы.

Восемь тел Ллос разом щелкнули зубами, и вдовы затихли.

Они склонили набок красивые головы, прислушиваясь к своей богине.

Халисстра подняла Лунный Клинок, глубоко вдохнула и сделала еще один шаг.

Двери храма с грохотом захлопнулись за нею. Она замерла на миг, растерянная, одинокая. Она посмотрела через проход на Ллос и откуда-то нашла в себе мужество.

— Я вызываю тебя на бой за то, что ты со мной сделала, — объявила она.

Вдовы зашуршали. Йоклол замахали веревочными Руками.

«Ты сама сделала это с собой», — ответил голос Ллос в мозгу Халисстры.

При звуках голоса богини — голосов, поскольку Халисстра услышала семь разных голосов, произнесших эти слова, — Халисстра едва не упала на колени.

Обеими руками сжав Лунный Клинок так, что побелели пальцы, она сделала еще один шаг, потом еще. Меч дрожал в ее руках, сверкая темно-красным огнем на фоне фиолетового света, заливающего храм. Пусть Халисстра не служила больше Темной Деве, но меч Эйлистри по-прежнему жаждал совершить то, ради чего был создан.

Странные дроу-паучихи смотрели, как она идет между ними, но не пытались остановить ее. С каждым шагом, приближающим ее к воплощениям Ллос, они становились все беспокойнее.

Халисстра дрожала, ноги ее налились свинцом, но она продолжала идти.

Семь пар мандибул зашевелились при ее приближении. Восьмое тело Ллос стояло неподвижно и ждало. Халисстра взошла на помост, встала перед телами Ллос и посмотрела в бесстрастные глаза восьмого паука.

Она увидела в этих черных шарах свое отражение, и ей было все равно, как она выглядит. Сердце колотилось у нее в груди с такой силой, что вот-вот должно было разорваться.

Покрывшись испариной, стиснув зубы, она высоко занесла Лунный Клинок.

Голоса Ллос, мягкие, успокаивающие и убедительные, зазвучали в ее мозгу.

«Зачем ты пришла, дочь?» — спросила Ллос.

— Я тебе не дочь, — ответила Халисстра. — И я пришла убить тебя.

Она еще крепче сжала Лунный Клинок. Его свет отражался в восьми парах глаз Ллос, напомнив Халисстре звезды в небе Паутины Демонов, следившие за ней с поднебесья.

Йоклол по бокам от Ллос устремились к Халисстре, но богиня остановила их взмахом педипальп.

«Ты не смогла бы сделать это, даже если бы хотела, — сказала Ллос. — Но я читаю в твоем сердце, дочь, и знаю, что ты не хочешь этого».

Халисстра заколебалась. Лунный Клинок по-прежнему был занесен для удара.

«Ты хочешь убить не меня, дитя мое, — продолжала Ллос. — Я то, что я есть, и ты всегда знала это. Я убиваю, я питаюсь и таким образом становлюсь сильнее. Почему твоя собственная натура так пугает тебя? Ты не захотела быть моей дочерью. Почему ты боишься признаться, чего хочешь?»

Лунный Клинок дрожал в руке Халисстры. В глазах ее стояли слезы. Теперь она поняла.

Она хотела убить не Ллос. Она хотела убить неуверенность, раздвоенность в своей душе, порождающие слабость. Она знала, что это по-прежнему в ней, ее преступный, ужасающий изъян. Она воздвигла храм Эйлистри на Дне Дьявольской Паутины, убила бесчисленное множество пауков, священных для Ллос, владела мечом самой Темной Девы. И того, что в конце концов она отреклась от Эйлистри, было недостаточно.

Она любила Ллос, страстно стремилась к Паучьей Королеве или, во всяком случае, к власти, которую давала Ллос. Именно его хотела она убить — это свое стремление, — но не могла этого сделать, не убив самое себя, такую, какая она есть.

«Прими себя такой, какая ты есть, дитя», — хором произнесли семь голосов Ллос.

Но восемь пар мандибул при этом широко раскрылись.

Загрузка...