Водный барон. Том 2

Глава 7

Поздний вечер. Тайная келья в Обители — тесная комната с низким потолком, где мы собирались вдали от чужих ушей.

Я сидел за столом, перед мной лежали берестяные листы с записями. Рядом — Серапион, Егорка, Анфим.

Свеча тускло освещала наши лица.

Анфим разложил передо мной несколько берест.

— Вот полный список обманутых купцов. Я составил его по памяти, основываясь на тех документах, что ты видел, и тех, что я знаю сам.

Он указал на первую бересту:

— Никифор Торжский. Рожь, пятьдесят мер, сто пятьдесят рублей по договору, уплачено сто. Недоплата — пятьдесят рублей. Дата: пятнадцатое июня прошлого года.

Вторая береста:

— Степан Новгородский. Железо, двадцать пудов, сто рублей по договору, уплачено семьдесят. Недоплата — тридцать рублей. Отговорка: плохое качество. Дата: третье августа.

Третья:

— Иван Костромской. Лён, тридцать пудов, сто двадцать рублей по договору, уплачено сто. Недоплата — двадцать рублей. Обсчёт при взвешивании. Дата: двадцатое марта.

Анфим откинулся на спинку стула.

— Всего — сто рублей недоплат только по этим трём делам. А ещё есть мелкие купцы, рыбаки, ремесленники. Если собрать всех — наберётся втрое больше.

Я кивнул.

— Улик достаточно, чтобы уничтожить Касьяна?

Анфим кивнул уверенно.

— Более чем достаточно. Три влиятельных купца, конкретные суммы, даты. Касьян не сможет отвертеться.

Егорка усмехнулся.

— Значит, мы выиграли?

Серапион покачал головой медленно, его лицо было озабоченным.

— Нет, сынок. Не выиграли.

Он посмотрел на меня.

— Мирон, ты понимаешь, что Савва сделает?

Я нахмурился.

— Что?

Серапион вздохнул.

— Савва пожертвует сыном, чтобы выйти из воды сухим.

Я замер.

Серапион продолжал:

— Он выйдет как справедливый правитель, карающий нерадивого родственника. Скажет: «Я не знал о преступлениях Касьяна. Он действовал самостоятельно. Я накажу его».

Он наклонился вперёд.

— И Воевода, и купцы, и вся Слобода поверят. Потому что Савва — уважаемый человек. Богатый. Влиятельный. А Касьян — молодой, горячий, способный на ошибки.

Я сжал кулаки.

— То есть Касьян падёт, а Савва останется?

Серапион кивнул.

— Именно. Более того, Савва укрепит свою репутацию. Покажет, что он справедлив, что карает даже собственного сына за преступления.

Егорка выругался тихо.

Анфим нахмурился.

— Но это же несправедливо! Савва знал обо всём!

Серапион кивнул.

— Знаем мы. Но доказать не можем. У нас нет документов, связывающих Савву с обманами напрямую.

Я встал, начал ходить по келье.

Серапион прав. Савва слишком умён, чтобы оставлять следы. Все документы идут от имени Касьяна. Савва в тени.

Память Глеба подсказывала — классическая стратегия. Пожертвовать фигурой, чтобы спасти короля.

Я остановился, посмотрел на них.

— Наша задача — не дать ему этого сделать.

Серапион поднял брови.

— Как?

Я наклонился к столу, указал на записи.

— Мы должны показать, что Касьян — не случайность. Что он — закономерный плод порядка Саввы.

Я посмотрел на Анфима.

— Скажи, Касьян мог вести такие дела без ведома отца?

Анфим покачал головой.

— Нет. Савва контролирует каждый рубль. Каждую сделку. Ничто не проходит мимо него.

Я кивнул.

— Значит, нужно показать это. На суде. Прилюдно.

Я начал рисовать схему на бересте.

— Мы бьём не по Касьяну. Мы бьём по праву Саввы управлять.

Серапион нахмурился.

— Как?

Я указал на схему.

— Покажем, что вся система Авиновых построена на обмане. Что это не ошибки одного человека, а семейное дело.

Я посмотрел на Егорку.

— Егорка, ты говорил, что знаешь мелких рыбаков, которых обманывали Авиновы?

Егорка кивнул.

— Да. Десятки. Они продавали рыбу Касьяну, получали меньше, чем договаривались.

Я кивнул.

— Приведи их. Завтра. На суд. Пусть они расскажут свои истории.

Егорка усмехнулся.

— Они испугаются. Авиновы могут отомстить.

Я покачал головой.

— Не смогут. Потому что я — Смотритель. Под защитой Воеводы. Кто тронет свидетелей на публичном суде — объявит войну центральной власти.

Я посмотрел на Анфима.

— А ты, Анфим, можешь найти документы, которые связывают Савву с Касьяном напрямую? Приказы, письма, что-то, что показывает, что Савва знал и одобрял?

Анфим задумался.

— Трудно. Савва осторожен. Он не пишет прямых приказов.

Он замолчал, затем медленно кивнул.

— Но есть один человек, который может свидетельствовать.

Я выпрямился.

— Кто?

Анфим наклонился вперёд.

— Старый приказчик Авиновых. Федот. Он работал у них двадцать лет. Вёл переговоры с купцами от имени Касьяна. Но получал приказы от Саввы.

Он посмотрел на меня.

— Федота уволили месяц назад. Савва решил, что он знает слишком много. Выгнал без денег, без рекомендаций.

Я усмехнулся.

— Обиженный человек. Хороший свидетель.

Анфим кивнул.

— Да. Если убедить его выступить, он может рассказать, как Савва лично давал указания обманывать купцов.

Я кивнул.

— Где он сейчас?

Анфим пожал плечами.

— Не знаю. Но Егорка может найти. Он знает всех в Слободе.

Егорка кивнул.

— Найду. До утра.

Я посмотрел на них всех.

— Хорошо. План такой: Егорка находит Федота и приводит его ко мне. Я убеждаю его свидетельствовать против Саввы.

Я указал на Егорку.

— Также собираешь мелких рыбаков. Десять-пятнадцать человек. Приводишь на площадь завтра утром.

Егорка кивнул.

Я посмотрел на Анфима.

— Анфим, ты будешь на суде. Как свидетель со стороны Авиновых. Но если нужно — подтвердишь, что видел поддельные счета.

Анфим кивнул.

— Хорошо. Но Тимофей будет против меня. Он скажет, что я лгу.

Я усмехнулся.

— Пусть говорит. Слово против слова. Но у нас будет Федот. Старый приказчик. Его слово весит больше.

Серапион кивнул медленно.

— План хорош. Но опасен. Савва не простит такого удара.

Я кивнул.

— Знаю. Но другого выхода нет.

Я встал.

— Мы не просто судим Касьяна. Мы судим систему Авиновых. Всю целиком.

Я посмотрел в окно, где горели огни Слободы.

— Завтра решится всё. Либо Авиновы падут полностью. Либо я.

Серапион встал, положил руку мне на плечо.

— Да благословит тебя Господь, Мирон. Ты идёшь правым путём.

Я кивнул.

— Спасибо, отец.

Я развернулся к Егорке.

— Иди. Найди Федота. Времени мало.

Егорка кивнул, вышел из кельи.

Анфим тоже встал.

— Я пойду готовиться. Завтра будет тяжело.

Он ушёл.

Я остался с Серапионом.

Старый монах смотрел на меня долго, оценивающе.

— Мирон, ты уверен, что готов?

Я усмехнулся.

— Нет. Но выбора нет.

Серапион кивнул.

— Савва — опасный противник. Он играет в эту игру всю жизнь.

Я кивнул.

— Знаю. Но у меня есть то, чего нет у него.

Серапион поднял брови.

— Что?

Я усмехнулся.

— Правда. И люди, готовые за неё бороться.

Серапион улыбнулся.

— Да. Это сильное оружие.

Я пошёл к выходу.

— Иду домой. Нужен сон перед завтрашней битвой.

Серапион кивнул.

— Иди. И помни: Бог на стороне правых.

Я вышел из кельи, пошёл по ночной Слободе.

Завтра. Публичный суд. Последняя битва.

Три купца. Мелкие рыбаки. Федот — старый приказчик. Анфим.

Против Саввы, Тимофея, всей системы Авиновых.

Битва не за Касьяна. Битва за право Саввы управлять.

И я не отступлю.

Рассвет был холодным, серым. Я проснулся от крика Агафьи.

Вскочил с лавки, выбежал из комнаты.

Агафья стояла у порога, её лицо было белым, как полотно. Руки дрожали. Она смотрела вниз, на что-то у двери.

— Мам! Что случилось?

Она не ответила, только указала трясущейся рукой.

Я подошёл, посмотрел.

На пороге лежала кукла. Грубо сделанная — из соломы и тряпок, перевязанная чёрными нитками.

Но самое страшное было вместо головы.

Вместо головы у куклы была луковица чеснока, воткнутая на деревянную палку.

Я нахмурился.

— Что это?

Агафья закрыла лицо руками, её голос был полон ужаса:

— Упырь… метка упыря… Господи помилуй…

Я наклонился, взял куклу. Осмотрел.

Дерево, нитки, солома. Чеснок. Примитивное изделие.

Память Глеба подсказывала — суеверие, языческий символ. В некоторых деревнях верили, что упыри — мертвецы, восставшие из могил — боятся чеснока.

Абсурд. Средневековые предрассудки.

Но Агафья дрожала, её лицо было искажено страхом.

Я посмотрел на неё.

— Мам, это просто кукла. Дерево и нитки.

Агафья покачала головой, слёзы текли по её щекам.

— Нет, Мирон! Это метка! Метка нежити!

Она схватила меня за руку.

— Это значит, что тебя объявили упырём! Нечистью! Изгоем!

Её голос задрожал.

— Того, кого отметили так, можно убить без греха! Как волка! Как бешеную собаку!

Я замер.

Вот оно. Не просто угроза. Символическое изгнание из общества.

Память Глеба всплыла — средневековые общества использовали такие метки, чтобы объявить человека вне закона. Изгнать из круга людей. Сделать его «нечистью», которую можно убить безнаказанно.

Савва бьёт не по мне. Он бьёт по моей человеческой сущности.

Объявляет меня нежитью. Чтобы любой мог меня убить, не боясь суда.

Я сжал куклу в руке.

— Мам, это сделал Савва. Или его люди. Чтобы запугать нас.

Агафья смотрела на меня, её глаза были полны ужаса.

— Мирон, ты не понимаешь! В Слободе все знают эту метку! Если люди увидят её на нашем пороге, они отвернутся от нас! Не будут с нами говорить! Не будут продавать еду!

Она сжала мою руку сильнее.

— Нас изгонят! Как прокажённых!

Я посмотрел на куклу в своей руке.

Она права. Это не просто символ. Это оружие. Социальное оружие.

Савва знает, что логические аргументы не всегда работают. Но страх — работает всегда.

Я швырнул куклу в сторону, обнял Агафью.

— Мам, послушай меня. Это не работает. Потому что я под защитой Воеводы.

Агафья смотрела на меня сквозь слёзы.

— Но… но люди…

Я покачал головой.

— Люди не посмеют тронуть Смотрителя пристаней. У меня охрана. Стрельцы. Должность.

Я наклонился к ней.

— Савва пытается сыграть на суевериях. Но суеверия не сильнее закона.

Агафья медленно кивнула, но страх не ушёл из её глаз.

Я отпустил её, подошёл к кукле, поднял.

Примитивная работа. Но эффективная. Савва знает психологию простых людей.

Я посмотрел на чеснок вместо головы.

Упырь. Нежить. Тот, кто не имеет права на жизнь.

Внутри меня что-то закипело. Не страх. Не паника.

Холодная ярость.

Савва играет грязно. Он не просто пытается выиграть суд. Он пытается уничтожить меня как человека. Объявить нежитью. Изгоем.

Память Глеба подсказывала — это классическая тактика дегуманизации. Превратить противника из человека в «нечто». Чтобы убийство стало приемлемым.

Я сжал куклу, сломал пополам, бросил в печь.

Солома вспыхнула, чеснок задымился.

— Мам, иди готовь завтрак. Сегодня тяжёлый день.

Агафья кивнула, ушла на кухню, всё ещё дрожа.

Я остался стоять у печи, глядя, как горит кукла.

Савва объявил меня упырём. Нежитью. Значит, сегодняшний суд — это не просто битва за справедливость.

Это битва за моё право быть человеком.

Я повернулся, пошёл одеваться.

Если Савва хочет войны символов, он её получит.

Сегодня на площади я докажу, что настоящие упыри — не те, кого объявили нежитью.

А те, кто обирает беззащитных. Кто обманывает и грабит. Кто прикрывается законом, совершая преступления.

Я вышел из дома. Стрельцы уже ждали меня у калитки.

Один из них указал на землю.

— Смотритель, там что-то лежало. Мы видели след.

Я кивнул.

— Кукла. Угроза. Я сжёг её.

Стрелец нахмурился.

— Хотите, чтобы мы усилили охрану?

Я покачал головой.

— Нет. Идём к Обители. Нужно встретиться с Егоркой. Узнать, нашёл ли он Федота.

Мы пошли по улице.

Люди смотрели на меня. Некоторые отворачивались, шептались.

Слух уже пошёл. Савва позаботился, чтобы все узнали о метке упыря.

Одна старуха перекрестилась, увидев меня, отошла в сторону.

Я сжал кулаки.

Работает. Проклятие, суеверие — работает.

Но у меня есть стрельцы. Есть должность. Есть правда.

И сегодня я покажу всем, кто настоящий упырь.

У Обители меня ждал Егорка. Его лицо было довольным.

— Мирон! Нашёл Федота!

Я выпрямился.

— Где он?

Егорка кивнул в сторону кельи.

— Внутри. С Серапионом. Ждёт тебя.

Я пошёл к келье.

Федот. Старый приказчик. Свидетель, который свяжет Савву с обманами напрямую.

Если смогу убедить его свидетельствовать, у меня будет всё, что нужно.

Я вошёл в келью.

За столом сидел пожилой мужчина — худой, с седой бородой, усталыми глазами. Одежда бедная, потрёпанная.

Федот. Двадцать лет работал у Авиновых. Теперь выброшен, как ненужная вещь.

Серапион встал.

— Мирон, познакомься. Это Федот Иванович. Бывший приказчик Авиновых.

Федот поднял голову, посмотрел на меня.

— Ты Мирон Заречный? Смотритель?

Я кивнул.

— Да.

Федот усмехнулся горько.

— Слышал о тебе. Говорят, ты объявил войну Авиновым.

Я сел напротив него.

— Не войну. Справедливость.

Федот покачал головой.

— Справедливость… Савва не знает такого слова.

Он посмотрел в окно.

— Я служил ему двадцать лет. Верно. Честно. Вёл переговоры с купцами. Организовывал сделки.

Его голос стал жёстче.

— И когда он решил, что я знаю слишком много, выбросил меня. Без денег. Как собаку.

Я наклонился вперёд.

— Федот Иванович, я знаю, что вы получали приказы от Саввы лично. Что он руководил обманами купцов.

Федот замер, посмотрел на меня.

— Откуда ты знаешь?

Я усмехнулся.

— Анфим рассказал. Он подьячий. Видел документы.

Федот медленно кивнул.

— Да. Савва давал приказы. Лично. Говорил, сколько недоплачивать каждому купцу. Какие отговорки использовать.

Он стиснул зубы.

— Касьян — просто исполнитель. Марионетка. Настоящий хозяин — Савва.

Я кивнул.

— Именно это мне нужно доказать. Сегодня. На публичном суде.

Федот посмотрел на меня долго.

— Ты хочешь, чтобы я свидетельствовал против Саввы?

Я кивнул.

— Да.

Федот усмехнулся.

— Савва убьёт меня.

Я покачал головой.

— Не убьёт. Потому что это будет прилюдно. На виду у Воеводы. У всей Слободы.

Я наклонился ближе.

— Савва не может убить свидетеля на открытом суде. Это подорвёт его репутацию навсегда.

Федот колебался.

Я продолжал:

— Савва выбросил вас. Как мусор. После двадцати лет службы. Вы ему ничего не должны.

Федот смотрел на меня, в его глазах боролись страх и гнев.

Наконец он медленно кивнул.

— Хорошо. Я свидетельствую. Пусть Савва ответит за то, что сделал.

Я выдохнул с облегчением.

— Спасибо.

Федот усмехнулся.

— Не благодари. Я делаю это не для тебя. Для себя. Чтобы Савва понял: нельзя выбрасывать людей безнаказанно.

Я кивнул.

— Понимаю.

Я встал.

— Суд начнётся через два часа. На площади. Приходите. Егорка проводит вас.

Федот кивнул.

Я вышел из кельи.

Федот согласился. Теперь у меня есть всё.

Три купца. Мелкие рыбаки. Федот — прямой свидетель.

Против Саввы. Тимофея. Всей системы.

Сегодня решится всё.

Я посмотрел на небо, где солнце поднималось над Слободой.

Савва объявил меня упырём. Нежитью.

Сегодня я покажу, кто настоящий монстр.

Утро было ясным, но холодным. Я шёл к лавке Никифора Торжского вместе со стрельцами. До суда оставался час, и мне нужно было убедиться, что коалиция купцов держится.

Три купца — основа дела. Если они дрогнут, всё рухнет.

Я толкнул дверь лавки, вошёл.

Никифор стоял за прилавком, но его лицо было не таким уверенным, как вчера. Напряжённое. Озабоченное.

Он увидел меня, кивнул.

— Смотритель. Вовремя.

Я подошёл ближе.

— Никифор Семёнович, через час суд. Вы готовы?

Никифор замолчал, отвернулся, начал перебирать товары на прилавке.

Я нахмурился.

— Что-то не так?

Никифор вздохнул, повернулся ко мне.

— Мирон… сегодня утром ко мне приходили люди Саввы.

Я замер.

— Что они хотели?

Никифор медленно достал из-за пояса кошелёк. Тяжёлый, звякнул монетами. Положил на прилавок.

— Вот это. Пятьдесят рублей. Полностью. Всю недоплату.

Я уставился на кошелёк.

Савва откупается. Возвращает деньги.

Никифор продолжал, его голос был усталым:

— Они сказали: «Савва Петрович признаёт, что была ошибка счетовода. Он готов вернуть недоплату. Прямо сейчас. Приватно. Без суда. Без шума».

Он посмотрел на меня.

— Они оставили кошелёк и ушли. Не угрожали. Просто попросили не приходить на суд.

Я медленно кивнул.

Умно. Савва не угрожает. Он подкупает. Даёт купцам то, что они хотят — деньги. Без риска, без публичности.

Никифор взял кошелёк, взвесил в руке.

— Мирон, я торговец. Мне нужны деньги, а не справедливость. Пятьдесят рублей — это много. Это треть моего годового дохода.

Он посмотрел на меня.

— Зачем мне идти на суд? Рисковать? Ссориться с Саввой публично? Когда я могу просто взять деньги и забыть обо всём?

Я слушал, чувствуя, как внутри всё напрягается.

Если Никифор откажется, остальные последуют. Коалиция рухнет.

Я наклонился к прилавку.

— Никифор Семёнович, а что сказали Степану и Ивану?

Никифор усмехнулся.

— То же самое. Степану вернули тридцать рублей. Ивану — двадцать. Всё точно. Всё чисто.

Он отложил кошелёк.

— Савва умный человек. Он знает, что деньги решают всё.

Я выпрямился, начал ходить по лавке.

Нужно переубедить. Показать, что это ловушка.

Я остановился, посмотрел на Никифора.

— А вы задумывались, почему Савва возвращает деньги именно сейчас? Именно сегодня?

Никифор нахмурился.

— Потому что боится суда.

Я кивнул.

— Именно. Он боится. Потому что открытый суд изменит правила игры.

Я подошёл ближе.

— Скажите, если вы возьмёте эти деньги сейчас, что изменится?

Никифор пожал плечами.

— Я получу свои пятьдесят рублей.

Я покачал головой.

— Нет. Вы признаете, что это была «ошибка счетовода». Просто ошибка. Случайность.

Я указал на кошелёк.

— А завтра Савва скажет: «Видите? Я исправил ошибку. Я честный купец. Это был сбой, который я устранил».

Я наклонился ближе.

— И через месяц, через год — поборы вернутся. Потому что ничего не изменилось. Сменится счетовод, и всё повторится снова.

Никифор замолчал, задумался.

Я продолжал:

— Но если вы пойдёте на суд. Если публично скажете, что Авиновы обманывали вас годами. Если Воевода признает их виновными…

Я сделал паузу.

— Тогда изменятся правила. Не сумма — правила. Авиновы больше не смогут обманывать безнаказанно. Потому что все будут знать: Воевода их наказал. Прилюдно.

Никифор смотрел на меня, его лицо было напряжённым.

Я продолжал:

— Вы торговец. Вы думаете о долгосрочной выгоде. Что лучше — получить пятьдесят рублей сейчас и рисковать снова через год? Или обезопасить себя навсегда?

Я указал на кошелёк.

— Савва даёт вам быстрые деньги. Но не даёт безопасности. Потому что завтра он может обмануть вас снова. И вы не сможете ничего сделать. Потому что вы уже согласились, что это была «ошибка».

Никифор молчал долго.

Затем медленно взял кошелёк, взвесил в руке.

— Ты прав. Деньги — это хорошо. Но безопасность — лучше.

Он сунул кошелёк обратно за пояс.

— Хорошо. Я иду на суд. Буду свидетельствовать.

Я выдохнул с облегчением.

— Благодарю.

Никифор усмехнулся.

— Но знай: я делаю это не для справедливости. Для себя. Чтобы Савва больше не посмел меня обмануть.

Я кивнул.

— Понимаю. И это правильная причина.

Никифор посмотрел на кошелёк.

— А деньги я верну Савве. На суде. Публично. Скажу: «Я не беру взяток. Я хочу справедливости».

Я усмехнулся.

— Это будет сильно.

Никифор кивнул.

— Да. И Савва поймёт: он не может меня купить.

Я пошёл к выходу.

— До встречи на площади. Через час.

Никифор кивнул.

— Буду.

Я вышел из лавки.

На улице меня ждал Егорка.

— Мирон, я был у Степана и Ивана. Им тоже вернули деньги.

Я кивнул.

— Знаю. Савва пытается откупиться.

Егорка нахмурился.

— Они согласились не идти на суд?

Я покачал головой.

— Нет. Я убедил Никифора отказаться. Он главный. Если он идёт, остальные последуют.

Егорка усмехнулся.

— Хорошо. А рыбаки?

Я посмотрел на него.

— Собрал?

Егорка кивнул.

— Двенадцать человек. Все готовы свидетельствовать. Ждут у Обители.

Я кивнул.

— Отлично. Приводи их на площадь. Пусть стоят рядом с купцами.

Егорка кивнул, ушёл.

Я остался стоять на улице, глядя на площадь, где уже собирался народ.

Савва пытался разрушить коалицию. Откупиться деньгами. Но не получилось.

Купцы идут на суд. Рыбаки тоже. Федот готов свидетельствовать.

У меня есть всё.

Память Глеба подсказывала — удержание коалиции критически важно. Если союзники разбегутся, дело рухнет.

Но коалиция держится. Скрипит, но держится.

Я пошёл к площади.

Через час начнётся суд. Публичный. На виду у всей Слободы.

Савва против меня. Система против правды.

Последняя битва.

Я подошёл к Обители, где Серапион ждал меня у ворот.

— Мирон, всё готово?

Я кивнул.

— Да. Купцы идут. Рыбаки собраны. Федот готов.

Серапион кивнул.

— А ты?

Я усмехнулся.

— Готов. Иду на площадь.

Серапион благословил меня.

— Да поможет тебе Господь. Ты несёшь правду.

Я кивнул, пошёл к площади.

Савва объявил меня упырём. Попытался купить купцов. Пытается контролировать суд.

Но я не отступлю.

Сегодня вся Слобода узнает правду.

Я шёл к Приказной избе, когда меня окликнули из-за угла. Тихо, нервно.

— Смотритель! Сюда!

Я обернулся. Анфим стоял в тени между зданиями, махал рукой.

Я подошёл к нему, стрельцы остались на улице.

— Анфим? Что случилось?

Анфим выглядел плохо. Лицо бледное, потное. Руки дрожали. Глаза бегали по сторонам.

— Мирон, я не могу это сделать. Не могу свидетельствовать.

Я нахмурился.

— Что? О чём ты говоришь?

Анфим схватил меня за рукав.

— Савва что-то задумал. Он слишком тих. Он не защищается.

Он наклонился ближе, понизил голос:

— Я видел его сегодня утром. Он спокоен. Уверен. Улыбается.

Анфим задрожал.

— Это странно. Человек, которого обвиняют в краже, должен волноваться. Но Савва — нет. Он ведёт себя, как будто уже выиграл.

Я слушал, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

Анфим прав. Савва слишком спокоен. Что он знает? Что планирует?

Анфим продолжал:

— Мирон, я боюсь. Я думаю, что поставил не на ту лошадь.

Он отпустил мой рукав.

— Я хочу уйти. Сбежать. Пока не поздно.

Я замер.

Это катастрофа. Если Анфим сбежит, у меня не будет свидетеля изнутри системы. Никто не подтвердит двойную бухгалтерию.

Я схватил его за плечи, жёстко.

— Анфим, послушай меня внимательно. Бежать поздно.

Анфим уставился на меня.

— Что?

Я сжал его плечи сильнее.

— Ты уже помог мне получить доступ к документам. Ты подсказывал мне, какие дела важны.

Я наклонился к нему.

— Если Савва выиграет, он узнает об этом. Тимофей расскажет ему. И тогда ты первый, кто исчезнет.

Анфим побледнел ещё больше.

— Но… но если ты проиграешь…

Я перебил его жёстко:

— Тогда тебе нужно бежать. Но сейчас ещё не время. Сейчас ты нужен мне. На суде.

Я отпустил его плечи.

— Анфим, твоя единственная защита — это моя победа. Если я выиграю, Савва падёт. И тебя никто не тронет.

Я посмотрел ему в глаза.

— Но если ты сбежишь сейчас, Савва поймёт, что ты предал его. И он найдёт тебя. Где бы ты ни был.

Анфим задрожал.

— Мирон, но Савва слишком уверен…

Я кивнул.

— Знаю. И мне нужно понять, почему. Что он знает. Что планирует.

Я наклонился ближе.

— Ты сейчас внутри. Ты работаешь в Приказной избе. Ты видишь Тимофея. Слышишь разговоры.

Я положил руку на его плечо.

— Следи за ними. За Тимофеем. За Саввой, если увидишь. Узнай, что они задумали.

Анфим колебался.

Я продолжал:

— Анфим, я понимаю твой страх. Но у тебя нет выбора. Ты уже втянут. Единственный путь — вперёд.

Я сжал его плечо.

— Помоги мне выиграть. И тогда ты будешь в безопасности. Более того — ты займёшь место Тимофея. Станешь главным писарем.

Анфим посмотрел на меня, в его глазах боролись страх и надежда.

— Ты уверен, что выиграешь?

Я усмехнулся.

— У меня есть три купца. Двенадцать рыбаков. Федот — старый приказчик, который знает всё. И ты — человек изнутри.

Я выпрямился.

— Савва может быть уверен. Но он не знает, что у меня есть Федот. Не знает, что купцы отказались от денег. Он думает, что уже выиграл. Но он ошибается.

Анфим медленно кивнул.

— Хорошо. Я остаюсь. Буду следить за Тимофеем.

Я кивнул.

— Спасибо. И ещё — на суде тебя могут вызвать. Тимофей скажет, что все книги в порядке. Что нет никаких поддельных счетов.

Я посмотрел на него.

— Если это произойдёт, ты должен будешь противоречить ему. Сказать, что видел несоответствия.

Анфим задрожал.

— Но Тимофей — мой начальник…

Я перебил его жёстко:

— Тимофей — соучастник Авиновых. Когда они падут, он падёт вместе с ними. А ты — останешься. Если выберешь правильную сторону.

Анфим медленно кивнул.

— Хорошо. Я скажу правду. Если меня вызовут.

Я кивнул.

— Отлично. Теперь иди. Следи за Тимофеем. Узнай, что знает Савва. Почему он так спокоен.

Анфим кивнул, развернулся, пошёл обратно к Приказной Избе.

Я остался стоять, глядя ему вслед.

Слабое звено. Анфим на грани срыва. Но я удержал его.

Память Глеба подсказывала — управление людьми в стрессе. Нужно дать страху направление. Показать, что бегство опаснее, чем борьба.

Анфим останется. Будет следить за Тимофеем. И если нужно — свидетельствовать против него.

Но тревога не уходила.

Савва слишком спокоен. Что он знает?

Я вышел из-за угла, пошёл к площади, где уже собирался народ.

Стрельцы шли рядом.

Один из них спросил:

— Всё в порядке, Смотритель?

Я кивнул.

— Да. Всё в порядке.

Почти всё.

Я посмотрел на площадь.

Там уже стояли помосты для суда. Скамьи для судей. Место для свидетелей.

Люди собирались, шептались, смотрели.

Вся Слобода придёт. Это будет публичный суд. На виду у всех.

Я увидел Егорку, который вёл группу рыбаков. Двенадцать человек в простой одежде, с натруженными руками, загорелыми лицами.

Мои свидетели. Простые люди, которых обманывали годами.

Рядом стояли трое купцов — Никифор, Степан, Иван. Они разговаривали тихо, их лица были решительными.

Коалиция держится.

Я увидел Серапиона у края площади. Он стоял в тени, молился.

За меня. За правду.

И затем я увидел Савву.

Он стоял на другом конце площади, в окружении слуг. Его одежда была богатой, парадной. Лицо спокойное, уверенное.

Рядом с ним — Касьян. Молодой, нервный, но послушный.

А чуть поодаль — Тимофей. Писарь держал свитки, документы. Его лицо было напряжённым, но решительным.

Они готовы. Савва готов.

Я подошёл к своему месту — напротив Саввы, через площадь.

Савва увидел меня. Посмотрел прямо в глаза. И усмехнулся.

Спокойный. Уверенный. Как будто уже знает исход.

Холодок пробежал по спине.

Что он знает? Что планирует?

Я сжал кулаки.

Неважно. У меня есть правда. Есть свидетели. Есть доказательства.

Сейчас начнётся суд. И вся Слобода узнает, кто настоящий преступник.

Колокол ударил. Один раз. Два. Три.

Время.

На помост поднялся Воевода. Его лицо было суровым, официальным.

Рядом с ним — двое бояр, судей.

Воевода поднял руку. Толпа затихла.

— Собрались мы здесь, — произнёс он громко, — чтобы разобрать жалобу купцов на Авиновых. Пусть выйдут обвинители!

Я шагнул вперёд.

Никифор, Степан, Иван вышли рядом со мной.

За нами — двенадцать рыбаков.

И в стороне, в тени — Федот. Старый приказчик. Главный свидетель.

Воевода посмотрел на нас, затем на Савву.

— Пусть выйдут обвиняемые!

Савва шагнул вперёд. Спокойно. Уверенно.

Касьян пошёл за ним, нервничая.

Тимофей остался позади, держа документы.

Воевода произнёс:

— Начинаем суд!

Толпа загудела.

Последняя битва. Сейчас.

Воевода поднял руку, готовясь начать суд.

Но в этот момент на площадь вышел человек в богатой одежде — глашатай. Он нёс свиток с печатью Саввы.

Воевода нахмурился.

— Что это?

Глашатай низко поклонился.

— Ваше благородие! Перед началом суда боярин Савва Авинов просит дозволения зачитать его слово!

Воевода колебался, затем кивнул.

— Читай.

Глашатай развернул свиток, поднял его так, чтобы все видели печать. Затем начал читать громко, чётко:

— «Слово покаяния боярина Саввы Петровича Авинова!»

Толпа зашумела, затихла.

Я замер.

Покаяние? Что это?

Глашатай продолжал:

— «С великой горечью и скорбью узнал я о злоупотреблениях, творимых от моего имени! Мой сын, Касьян, и писарь Тимофей, поддавшись алчности, обманывали честных купцов и простых людей!»

Толпа загудела.

Я уставился на Савву.

Что он делает?

Глашатай продолжал читать:

— «Как отец, я несу ответственность за грехи сына! Как хозяин — за преступления слуг! И дабы не ждать суда людского, я сам, по совести своей, возместил ущерб!»

Он сделал паузу, затем произнёс громче:

— «Вчера вечером я лично вернул недоплаченные деньги всем пострадавшим купцам! Пятьдесят рублей — Никифору Торжскому! Тридцать — Степану Новгородскому! Двадцать — Ивану Костромскому! Всё честно, всё справедливо!»

Толпа одобрительно загудела.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Он присваивает себе мою победу. Говорит, что сам вернул деньги. Сам исправил ошибку.

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит.

Гений. Он не отрицает вину. Он признаёт её. И присваивает себе роль судьи.

Глашатай поднял свиток выше:

— «И посему завтрашний суд я объявляю не судилищем, а Днём Примирения! Где я, Савва Авинов, лично гарантирую честность и справедливость впредь! Где я прошу прощения у всех пострадавших! И где мы, все вместе, начнём новую жизнь — без обмана, без алчности, в мире и согласии!»

Толпа взорвалась одобрением:

— Да! Примирение!

— Барин мудрый!

— Слава Авинову!

Воевода смотрел на свиток, затем на Савву. Его лицо было задумчивым.

Савва стоял, склонив голову смиренно. Его лицо было печальным, раскаявшимся.

Актёр. Лучший актёр в Слободе.

Глашатай закончил:

— «Да благословит нас Господь на прощение и милость! Да будет мир между нами!»

Он свернул свиток, поклонился Воеводе, отошёл.

Воевода смотрел на толпу, которая одобрительно гудела.

Затем посмотрел на меня.

— Мирон Заречный. Что скажешь?

Я стоял, чувствуя, как все смотрят на меня.

Если я сейчас скажу, что Савва лжёт, что он не раскаялся, что это фарс…

Толпа увидит меня злобным смутьяном. Который нападает на честного отца, уже исправившего ошибку.

Савва превратил суд в представление. Где он — главный благодетель. А я — тот, кто мешает миру.

Память Глеба подсказывала — гениальный PR-ход. Признать вину, но присвоить себе роль судьи. Показать себя справедливым, раскаявшимся. Выбить почву из-под обвинителя.

Я посмотрел на купцов.

Никифор, Степан, Иван стояли, их лица были растерянными.

Савва вернул им деньги. Публично признал, что обманывал. Что ещё им нужно?

Я посмотрел на рыбаков.

Они переглядывались, шептались.

Барин раскаялся. Признал вину. Обещал исправиться. Зачем судить его?

Я посмотрел на Воеводу.

Его лицо было задумчивым, но я видел в его глазах одобрение.

Савва сделал то, что нужно Воеводе. Сам признал вину. Сам наказал виновных. Без публичного скандала. Без подрыва власти.

Воевода доволен.

Я сжал кулаки.

Он выбил у меня почву из-под ног.

Все мои доказательства, все свидетели — бесполезны. Потому что Савва уже признал вину.

Но признал так, что остался героем. Справедливым боярином. Который сам разобрался и наказал виновных.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать.

Но Воевода поднял руку.

— Довольно. Савва Авинов признал вину своих подчинённых. Возместил ущерб. Наказал виновных.

Он посмотрел на толпу.

— Что ещё нужно для справедливости?

Толпа одобрительно загудела.

Воевода посмотрел на меня.

— Мирон Заречный. Купцы получили свои деньги обратно?

Я медленно кивнул.

— Да.

Воевода кивнул.

— Тогда дело закрыто. Справедливость восторжествовала.

Он повернулся к толпе:

— Завтра будет не суд, а День Примирения! Где Савва Авинов публично попросит прощения! И мы все простим его! И начнём жить по-новому!

Толпа взорвалась криками одобрения.

Воевода сошёл с помоста.

Савва поклонился ему, затем развернулся и пошёл прочь, окружённый слугами.

Проходя мимо меня, он остановился на мгновение.

Посмотрел мне в глаза.

И усмехнулся. Еле заметно. Триумфально.

Затем пошёл дальше.

Толпа расходилась, обсуждая.

— Барин справедливый!

— Сам разобрался!

— Молодец, что не стал ждать суда!

Я стоял один, посреди площади, глядя на уходящего Савву.

Рядом подошёл Егорка.

— Мирон… что это было?

Я медленно повернулся к нему.

— Это был мастер-класс.

Егорка нахмурился.

— Что?

Я усмехнулся горько.

— Савва не стал отрицать вину. Он присвоил себе мою победу.

Я указал на толпу.

— Он признал, что обманывал. Но сделал это так, что выглядит героем. Справедливым боярином, который сам разобрался и наказал виновных.

Я сжал кулаки.

— Он выбил у меня почву из-под ног. Если я завтра выйду обвинять его — я буду выглядеть не героем, а злобным смутьяном.

Я посмотрел на Егорку.

— Который нападает на «честного» отца, уже исправившего ошибку.

Егорка побледнел.

— Но… но ты же прав! Савва — преступник! Он руководил всем!

Я кивнул.

— Знаю. Но толпе это неважно. Толпа видит: деньги вернули, виновных наказали, барин раскаялся.

Я усмехнулся.

— Савва превратил суд в фарс. Где он — главный благодетель. А я — мешаю миру и примирению.

Егорка смотрел на меня, его лицо было потрясённым.

— Что будешь делать?

Я молчал долго, глядя на площадь, где толпа расходилась довольная.

Затем медленно произнёс:

— Не знаю.

Я повернулся, пошёл прочь.

Савва гений. Он не стал играть по моим правилам. Он изменил игру.

Признал вину, но остался победителем.

Я хотел суда. Публичного разоблачения.

Но он дал публичное покаяние. И забрал мою победу.

Я шёл по улице, стрельцы молча следовали за мной.

Все мои доказательства. Все свидетели. Федот, купцы, рыбаки.

Бесполезны.

Потому что Савва уже признал вину. Уже наказал виновных. Уже возместил ущерб.

Что ещё можно требовать?

Я остановился, посмотрел на небо, где садилось солнце.

Он выиграл. Не в суде. Но он выиграл.

Превратил моё обвинение в его триумф.

Превратил суд в День Примирения, где он — герой.

Я сжал кулаки.

Но я не сдамся. Ещё нет.

Должен быть способ. Должен быть удар, который Савва не предвидел.

Я найду его. Даже если это будет последнее, что я сделаю.