Водный барон. Том 2

Глава 12

Рассвет застал меня на своей земле. Моей земле, по закону, с печатью Воеводы на грамоте. Но я не любовался видами — я работал.

Передо мной раскинулся двор, который еще неделю назад был пустым пространством между избой и рекой. Теперь здесь кипела стройка. Три новые коптильни стояли в ряд, дымились ровно, как солдаты на параде. Производственный цех, а не кустарная мастерская.

Егорка стоял у первой коптильни, проверял температуру, записывал что-то на бересте. Прошка — тот самый угрюмый работяга, который вернулся после истории с подпалом — таскал бочки с причала, расставлял их возле второй коптильни. Еще четверо рабочих сновали между коптильнями, носили щепу, вешали рыбу, снимали готовую.

Я смотрел на всё это и думал.

В прошлой жизни я видел конвейеры. Автомобильные заводы, где каждый рабочий делал одну операцию. Один прикручивал колесо, другой монтировал двигатель, третий красил кузов. Разделение труда. Оптимизация. То, что увеличивает производительность в три, четыре, пять раз.

Я усмехнулся.

Здесь кустари работают по-другому. Один мастер делает всё — от чистки рыбы до упаковки в бочку. Он гордится тем, что знает весь процесс. Но это неэффективно. Он тратит время на переключение между задачами, теряет скорость, устает быстрее.

Я подошел к группе рабочих, которые чистили рыбу у воды. Три человека — все медленно, неуверенно, постоянно отвлекаясь на другие дела.

— Стойте, — сказал я.

Они остановились, посмотрели на меня.

Я указал на первого — молодого парня с быстрыми руками.

— Ты. Как тебя зовут?

— Ванька, хозяин.

Я кивнул.

— Ванька, с этой минуты ты только чистишь рыбу. Ничего другого. Не носишь бочки, не таскаешь щепу, не вешаешь тушки. Только чистишь. Понял?

Ванька моргнул.

— Но, хозяин, я же могу и остальное…

Я покачал головой.

— Не нужно. Ты будешь делать одно дело, но делать его быстро и качественно. Научишься чистить рыбу так быстро, что твои руки будут мелькать, как у фокусника.

Я показал ему.

— Смотри. Один разрез вдоль брюха. Второй — вдоль хребта. Внутренности одним движением. Промыть. Готово. Десять секунд на одну рыбу. Если делаешь только это, через неделю будешь чистить за пять секунд.

Ванька кивнул медленно, понимая.

— А что будут делать остальные?

Я указал на второго рабочего — крепкого мужика с широкими плечами.

— Ты будешь таскать. Свежую рыбу от причала к Ваньке. Очищенную — от Ваньки к коптильням. Бочки — от Прошки к складу. Только таскать, ничего больше.

Мужик кивнул.

— Понял, хозяин.

Я указал на третьего — пожилого, с опытными руками.

— Ты будешь вешать рыбу в коптильни. Проверять расстояние между тушками, следить за равномерностью. Только это.

Пожилой усмехнулся.

— Хозяин, это же просто. Я могу больше…

Я покачал головой.

— Не нужно больше. Нужно лучше. Если ты только вешаешь, ты научишься делать это идеально. Без ошибок. Без потерь.

Я отошел на несколько шагов, посмотрел на всю картину.

— Слушайте все! С этой минуты каждый делает одну работу. Не больше, не меньше. Ванька чистит. Семен таскает. Петр вешает. Егорка следит за температурой. Прошка готовит тару. Каждый — мастер в своем деле.

Рабочие переглянулись, недоумевая.

Егорка подошел, тихо спросил:

— Мирон, а смысл? Если каждый умеет всё, он может подменить другого. А если только одно…

Я усмехнулся.

— Смысл — в скорости. Когда человек делает одну операцию, он доводит её до автоматизма. Руки работают сами, голова не думает. Это быстрее в три раза.

Я указал на коптильни.

— Сейчас мы коптим тридцать рыбин за восемь часов. После оптимизации — сто рыбин. За то же время.

Егорка присвистнул.

— Сто? Это же…

— Да, — кивнул я. — Это прорыв. Мы утроим производство. А значит, утроим прибыль.

Я хлопнул в ладоши.

— Все по местам! Начинаем!

Рабочие разошлись. Ванька сел у воды, начал чистить рыбу. Семен схватил две тушки, понес к первой коптильне. Петр принял их, быстро повесил на крючки.

Я стоял в стороне, наблюдал.

Первые полчаса шло медленно. Рабочие привыкали к новой схеме, путались, сбивались с ритма. Ванька чистил быстро, но Семен не успевал уносить рыбу — накапливалась очередь. Петр вешал слишком аккуратно, терял время на измерение расстояний.

Я подходил, корректировал.

— Семен, бери сразу три тушки, не две. Руки сильные, потянешь.

— Петр, не измеряй каждый раз. Запомни расстояние — ладонь. Вешай на глаз.

— Ванька, не промывай так тщательно. Одно окунание, не больше.

К концу первого часа ритм выровнялся. Ванька чистил, не отвлекаясь. Семен таскал, как машина. Петр вешал уверенно, быстро.

Я засек время.

Тридцать рыбин за час. Вдвое быстрее, чем раньше.

Я усмехнулся.

«Работает. Разделение труда работает даже здесь, в феодальном мире».

К обеду первая коптильня была заполнена полностью. Сорок рыбин, ровными рядами, правильное расстояние, идеальная укладка.

Егорка закрыл дверцу, поджег щепу, проверил температуру воском.

— Готово, — сказал он, оборачиваясь ко мне. — Первая партия пошла.

Я кивнул.

— Отлично. Теперь вторая коптильня.

Рабочие, не останавливаясь, переключились на вторую. Ванька чистил, Семен таскал, Петр вешал. Конвейер работал, как часы.

К вечеру все три коптильни дымились. Сто двадцать рыбин в обработке одновременно. Это было немыслимо для кустарного производства.

Прошка подошел ко мне, вытирая пот со лба.

— Хозяин, это… как ты это придумал?

Я усмехнулся.

— Не придумал. Подсмотрел. В другом месте, в другое время.

Прошка покачал головой.

— Никогда такого не видел. Обычно мастер делает всё сам. Гордится этим. А тут…

Я кивнул.

— А тут каждый — винтик в механизме. Не мастер, а специалист. Но механизм работает быстрее, чем любой мастер.

Я посмотрел на дымящиеся коптильни.

В прошлой жизни я работал в логистике. Видел, как большие компании оптимизируют процессы. Тайминг, нормы, стандарты. Каждая секунда на счету. Каждое движение — эффективное.

Я усмехнулся.

Здесь кустари работают так, как работали триста лет назад. Без оптимизации, без стандартов, без разделения труда. Они думают, что так правильно. Что мастер должен знать всё.

Я посмотрел на Егорку, который записывал температуры, на Ваньку, чистившего очередную рыбину, на Семена, таскавшего бочки.

Но я показываю им другой путь. Путь мануфактуры. Где важна не личность мастера, а система. Где даже обычный рабочий, делая одну операцию, становится незаменимым винтиком.

Я подошел к Егорке.

— Как температура?

Он показал записи.

— Стабильная. Сто двадцать во всех трёх. Воск плавится равномерно.

Я кивнул.

— Хорошо. Значит, через восемь часов получим первую партию. Сто двадцать рыбин. Золотые, блестящие, идеального качества.

Егорка усмехнулся.

— Мирон, это же богатство. Сто двадцать рыбин за день — это… это больше, чем весь Савва производит за неделю.

Я кивнул.

— Да. Потому что у Саввы кустарное производство. А у меня — мануфактура.

Я посмотрел на закат, окрашивающий реку в красно-золотые тона.

«Завтра приедет купец Тихон. Тот самый, что разорвал контракт после истории с Саввой. Но теперь у меня статус. У меня защита Воеводы. У меня собственный причал, свободный от пошлин Авиновых».

Я усмехнулся.

«И у меня есть товар. Много товара. Больше, чем Тихон видел за всю свою жизнь».

Я повернулся к рабочим.

— Все хорошо поработали сегодня. Завтра продолжим. А сейчас — отдыхайте. Агафья приготовила ужин для всех.

Рабочие оживились, пошли к избе, где уже пахло кашей и хлебом.

Я остался у коптилен, смотрел, как дым поднимается в небо — три белых столба, ровные, стабильные.

Это только начало. Я построил систему, которая работает без меня. Егорка может управлять производством. Рабочие знают свои задачи. Каждый — винтик, но все вместе — мощная машина.

Я сжал кулаки.

Через десять дней я уеду в Академию. На полгода. Во враждебную среду, где Савва будет пытаться меня убить.

Я посмотрел на коптильни.

Но Артель выживет. Потому что она больше не зависит от одного человека. Она — система. Механизм. Мельница, которая мелет зерно, даже когда мельника нет.

Я усмехнулся.

И когда я вернусь — с Печатью Ловца, с новыми знаниями, с новой силой — эта мельница будет работать еще быстрее. Еще эффективнее.

Я пошел к избе, где ждал ужин.

Завтра придет Тихон. Завтра начнется новый этап — сбыт. Первый большой караван в столицу.

И если всё пройдет по плану, Синдикат получит свои первые настоящие дивиденды.

Савва думает, что победил. Что загнал меня в угол с помощью Речного Ценза.

Я усмехнулся, входя в избу.

Но он не понимает одной вещи. Пока он играл в политику, я строил бизнес. Настоящий, эффективный, приносящий прибыль. И этот бизнес — моя главная сила.

День был ясным, ветреным. Река блестела на солнце, катила свои воды к столице. Я стоял на причале, смотрел на горизонт, ожидая.

Тихон должен был прийти сегодня. По крайней мере, так обещал его гонец, который явился три дня назад — нервный, осторожный, словно боялся, что я его съем.

«Купец Тихон Семенович просит разрешения нанести визит. По торговому делу».

Я разрешил. Было интересно посмотреть, с чем придет человек, который месяц назад разорвал со мной контракт, испугавшись Саввы.

Егорка стоял рядом, прислонившись к столбу причала.

— Думаешь, придет?

Я кивнул.

— Придет. Жадность сильнее страха. А Тихон — купец. Он чует выгоду за версту.

Егорка усмехнулся.

— После того, как он тебя бросил?

Я пожал плечами.

— Тогда было опасно иметь дело со мной. Савва давил, Касьян грозил, пожар случился. Тихон испугался — не убытков, а за свою шкуру.

Я посмотрел на реку.

— Но теперь ситуация изменилась. У меня статус землевладельца. Защита Воеводы. Собственный причал, где пошлины Авиновых не действуют. Я стал безопасным партнером. Более того — выгодным.

Егорка задумался.

— Значит, он вернется ползком.

Я усмехнулся.

— Не ползком. Купцы не ползают. Они приходят с достоинством, делают вид, что ничего не было. А потом предлагают сделку, которая выгодна им.

Я достал из кармана бересту, развернул. Там были цифры — расчеты, которые я делал вчера вечером.

— Но я уже знаю, какую сделку он предложит. И какую предложу я взамен.

Егорка наклонился, посмотрел на цифры.

— Пятьдесят бочек?

Я кивнул.

— Да. Самое большее, что может увезти его караван за один раз. Три струга, по шестнадцать бочек на каждый, плюс две запасные.

Егорка присвистнул.

— Это же… огромная партия. Такого никто не возил.

Я усмехнулся.

— Потому что никто не производил столько. Кустари коптят по десять рыбин в день. Им нужен месяц, чтобы заполнить пятьдесят бочек.

Я указал на коптильни, которые дымились на берегу.

— А у меня три коптильни. Конвейерное производство. Я заполню пятьдесят бочек за неделю.

Егорка покачал головой.

— Тихон обалдеет.

Я кивнул.

— Да. Но главное — он увидит возможность. Если раньше он возил мелкие партии по десять бочек, терял время на загрузку, разгрузку, ждал, пока накопится товар, то теперь может брать оптом. Раз в две недели — пятьдесят бочек. Регулярно, стабильно, без задержек.

Я свернул бересту.

— Это мечта любого торговца. Надежный поставщик с большими объемами.

Вдали показалась лодка. Одна, легкая, с двумя гребцами. На корме сидел грузный мужчина в добротном кафтане — Тихон.

Я усмехнулся.

— Вот и он.

Лодка причалила. Гребцы привязали её к столбу. Тихон поднялся, неторопливо, с достоинством купца, привыкшего к уважению. Но я видел, как он оценивает всё вокруг — новые коптильни, аккуратно сложенные бочки у склада, рабочих, снующих между строениями.

Он ступил на причал, поклонился — не низко, но и не формально.

— Мирон Заречный. Рад видеть тебя… в добром здравии.

Я кивнул, не улыбаясь.

— Тихон Семенович. Какими судьбами?

Тихон поправил кафтан, откашлялся.

— Торговые дела, как обычно. Слышал, ты теперь законный землевладелец. Поздравляю.

Я усмехнулся.

— Спасибо. Помнится, ты месяц назад разорвал со мной контракт.

Тихон поморщился, словно от зубной боли.

— Мирон, ты же понимаешь… тогда было опасно. Савва Авинов давил на всех, кто с тобой связан. Пожар случился. Касьян угрожал. Я… я купец, не боец. Мне нужно думать о безопасности.

Я кивнул.

— Понимаю. Ты испугался. Бросил меня, когда было трудно.

Тихон покраснел.

— Я не бросал! Я просто… отложил сотрудничество. Временно.

Я усмехнулся.

— Конечно. Временно. Пока Савва был силен, а я — слаб.

Тихон молчал, не зная, что ответить.

Я пожалел его. Купец был не злым, не подлым — просто трусоватым. В прошлой жизни я встречал таких. Они не предавали из корысти, а просто боялись рисковать.

Я смягчил тон.

— Но сейчас многое изменилось. У меня защита Воеводы. Пошлины Авиновых здесь не действуют.

Тихон оживился.

— Да, да! Именно поэтому я пришел. Слышал, что твой причал — Свободный Порт. Савва не может собирать пошлины. Это… это очень выгодно.

Я кивнул.

— Для тебя — да. Раньше ты платил Савве три копейки с бочки. На пятидесяти бочках — полтора рубля убытка. Здесь платишь мне одну копейку с бочки. На пятьдесят бочек — пятьдесят копеек. Экономия в рубль.

Тихон присвистнул.

— Рубль — это немало.

Я усмехнулся.

— Для тебя — да. Для меня — тоже. Потому что я получаю пятьдесят копеек с твоего каравана, не делая ничего. Просто за то, что ты причаливаешь у меня.

Тихон задумался, прикидывая цифры в голове.

— Значит, ты берешь копейку с бочки за причал?

Я кивнул.

— Да. Это неизменная цена. Для всех купцов, кто торгует через мой порт.

Тихон медленно кивнул.

— Это справедливо. Меньше, чем у Саввы. И безопаснее — Воевода тебя защищает.

Я усмехнулся.

— Именно. Поэтому ты и пришел. Не из дружбы, а из выгоды.

Тихон покраснел снова, но не стал спорить.

— Мирон, я купец. Я ищу выгоду. Ты это понимаешь. Но я не обманываю. Если заключаю сделку — выполняю. Месяц назад я испугался, ушел. Но теперь готов вернуться. На новых условиях.

Я кивнул.

— Какие условия?

Тихон достал из-за пояса свиток, развернул.

— Я готов взять партию копченой рыбы. Двадцать бочек. По цене… восемьдесят копеек за бочку.

Я усмехнулся.

— Восемьдесят? Раньше платил рубль.

Тихон развел руками.

— Рынок изменился, Мирон. Конкуренция. Савва тоже продает рыбу. Мне нужна маржа, чтобы перепродать с прибылью.

Я покачал головой.

— Нет. Двадцать бочек — это мелочь. Я не буду возиться с мелкими партиями.

Тихон нахмурился.

— Тогда сколько?

Я достал свою бересту, положил на ящик между нами.

— Пятьдесят бочек. Цена — рубль за бочку. Итого — пятьдесят рублей за партию.

Тихон побледнел.

— Пятьдесят бочек? Мирон, это… это огромная партия! У меня три струга, максимум сорок восемь бочек влезет!

Я кивнул.

— Поэтому возьмешь пятьдесят. Две оставишь на берегу, заберешь следующим рейсом. Или наймешь четвертый струг.

Тихон вытер пот со лба.

— Но… но откуда у тебя столько товара? Ты же месяц назад производил по десять бочек в неделю!

Я указал на коптильни.

— Видишь? Три коптильни. Конвейерное производство. Разделение труда. Теперь я произвожу по пятьдесят бочек в неделю.

Тихон остолбенел.

— Пятьдесят? За неделю?

Я кивнул.

— Да. Поэтому мне неинтересны мелкие партии. Я ищу купца, который готов брать оптом. Регулярно. Раз в две недели — пятьдесят бочек. Стабильно, без задержек, без торга.

Тихон молчал, переваривая информацию.

Я продолжал:

— Ты получаешь надежного поставщика. Всегда есть товар, всегда одно качество, всегда одна цена. Не нужно искать, договариваться, ждать. Приехал — загрузился — уехал.

Я наклонился ближе.

— А я получаю надежного покупателя. Мне не нужно искать купцов, торговаться, рисковать. Ты приезжаешь каждые две недели, берешь пятьдесят бочек, платишь сразу. Чистая прибыль, без головной боли.

Тихон облизал губы.

— Мирон, пятьдесят рублей за партию — это… это большие деньги. У меня может не быть столько наличными.

Я усмехнулся.

— Тогда предоплата. Двадцать пять рублей сейчас, двадцать пять — после продажи в столице.

Тихон задумался, считая.

— А если не продам всё? Рынок может быть насыщен.

Я покачал головой.

— Продашь. Мой «золотой дым» — лучшая копченая рыба в Волости. Купцы в столице мой товар знают. Они раскупят партию за три дня.

Тихон колебался.

Я добавил последний аргумент:

— Тихон, ты сейчас возишь мелкие партии. Десять бочек туда, пятнадцать сюда. Тратишь время на переговоры, теряешь деньги на пошлинах, рискуешь с ушкуйниками на реке.

Я постучал пальцем по бересте.

— А если берешь оптом у меня — всё становится проще. Один поставщик, одна цена, один маршрут. Ты станешь не мелким перекупщиком, а оптовым торговцем. Твоя прибыль вырастет вдвое.

Тихон медленно кивнул.

— Ты прав. Это… это действительно выгодно.

Он вытащил кошелек, отсчитал двадцать пять рублей — серебряные монеты, тяжелые, звонкие.

— Предоплата. Двадцать пять рублей. Остальное привезу через неделю, когда вернусь из столицы.

Я взял деньги, пересчитал, кивнул.

— Договорились. Пятьдесят бочек будут готовы через три дня. Приезжай с караваном, загружайся.

Тихон протянул руку. Я пожал её — крепко, по-деловому.

Тихон усмехнулся.

— Мирон, ты… ты изменился. Месяц назад был рыбаком-одиночкой. Теперь — торговый магнат.

Я усмехнулся.

— Не магнат. Пока. Но иду к этому.

Тихон кивнул.

— Верю. Если продолжишь так же — через год будешь богаче Авиновых.

Он повернулся к лодке, махнул гребцам. Они начали отвязывать веревки.

Тихон оглянулся.

— Кстати, Мирон. Слышал, ты поступаешь в Академию?

Я кивнул.

— Да. Речной Ценз. Нужна Печать Ловца.

Тихон покачал головой.

— Будь осторожен там. Савва попечитель Академии. Он постарается, чтобы ты не прошел экзамен. Или не выжил во время него.

Я усмехнулся.

— Знаю. Готовлюсь.

Тихон сел в лодку, гребцы оттолкнулись от причала.

— Удачи, Рыбец! Вернись живым! Мне нужен надежный поставщик!

Лодка поплыла вниз по течению, скрылась за поворотом.

Егорка подошел, посмотрел на монеты в моей руке.

— Двадцать пять рублей. Это… это больше, чем я видел за всю жизнь.

Я усмехнулся.

— Это только начало. Через неделю он привезет еще двадцать пять. Итого пятьдесят. Чистая выручка.

Я положил монеты в кошелек, засунул за пояс.

— Из них вычитаем затраты. Рыба — десять рублей. Щепа, работа, содержание коптилен — пять рублей. Пошлина в казну Воеводы — два рубля. Остается тридцать три рубля чистой прибыли.

Егорка присвистнул.

— Тридцать три? За одну партию?

Я кивнул.

— Да. И это каждые две недели. Значит, в месяц — шестьдесят шесть рублей. В полгода — почти четыреста.

Егорка побледнел.

— Четыреста рублей… Мирон, это же состояние!

Я усмехнулся.

— Это налаженное дело. С надежным покупателем, отлаженным производством, защитой от конкурентов.

Я посмотрел на коптильни, на рабочих, на реку.

В прошлой жизни я строил логистические цепочки. Поставщик — производство — сбыт — клиент. Каждое звено должно работать четко, без сбоев.

Я усмехнулся.

Здесь я делаю то же самое. Рыбаки — мои поставщики. Коптильни — производство. Тихон — канал сбыта. Купцы в столице — клиенты. Цепочка замкнулась.

Егорка спросил:

— Мирон, а что с Товариществом? Как делить прибыль?

Я кивнул.

— По Уставу. Обитель — тридцать пять процентов, это одиннадцать с половиной рублей. Никифор — двадцать пять процентов, это восемь рублей. Степан — двадцать пять процентов, еще восемь. Мелкие вкладчики — десять процентов, три с половиной рубля. Я — пять процентов за управление, это полтора рубля.

Егорка задумался.

— Но это меньше, чем ты заслуживаешь. Ты всё построил, всё отладил.

Я покачал головой.

— Сейчас важнее укрепить Синдикат. Показать вкладчикам, что их деньги работают. Что они получают стабильный доход. Когда они увидят прибыль — поверят в систему. Захотят вкладывать больше.

Я усмехнулся.

— А мои настоящие деньги — не в дивидендах. Мои деньги — в управлении. Я владею землей. Я управляю производством. Я решаю, с кем торговать. Это стоит больше любых процентов.

Егорка медленно кивнул.

— Понял. Ты целую державу замышляешь, а не просто зарабатываешь.

Я усмехнулся.

— Именно.

Мы пошли к коптильням. Рабочие трудились, не останавливаясь. Ванька чистил рыбу, Семен таскал, Петр вешал. Конвейер работал безупречно.

Я остановился, посмотрел на дым, поднимающийся в небо.

Через неделю Тихон вернется. Заберет пятьдесят бочек. Повезет в столицу. Продаст. Вернется за новой партией.

Я усмехнулся.

Савва думает, что победил. Что Речной Ценз загнал меня в угол. Но пока он играл в политику, я построил бизнес. Настоящий, прибыльный, растущий.

Я сжал кулаки.

И даже если в Академии меня попытаются убить — Артель выживет. Потому что она больше не зависит от меня. У нее есть система, люди, клиенты. Она работает сама.

Я повернулся к Егорке.

— Три дня готовим партию для Тихона. Пятьдесят бочек, лучшего качества. Это наш первый настоящий успех. Первые большие деньги. Ошибок быть не должно.

Егорка выпрямился.

— Понял. Буду следить за каждой бочкой лично.

Я кивнул.

— Хорошо. А я займусь подготовкой к отправке. Нужно продумать маршрут, проверить лодки, договориться с гребцами.

Я пошел к складу, где стояли пустые бочки, ожидающие наполнения.

Работа продолжалась.

Ночь была тихой, безлунной. Только звезды прокалывали черноту неба, отражаясь в реке дрожащими бликами. Я шел к причалу, держа в руке факел. Пламя трещало, отбрасывая длинные тени на песок и доски.

Завтра утром Тихон придет за партией. Пятьдесят бочек уже стояли на складе, упакованные, запечатанные, готовые к отправке. Но перед большим делом я всегда проверял всё лично. Старая привычка из прошлой жизни — никогда не доверять только словам подчиненных, всегда смотреть своими глазами.

Я дошел до причала. Струги стояли на приколе — четыре лодки, крепкие, просмоленные, готовые к походу. Три для бочек, одна запасная. Я обходил их по очереди, проверяя днища, борта, уключины.

Первый струг — в порядке. Второй — тоже. Третий…

Я остановился.

«Стерлядка» — моя личная лодка, та самая, на которой я ходил в самые рискованные рейды — сидела в воде слишком низко. Не критично, но заметно. Словно внутри был лишний груз.

Я нахмурился, поднес факел ближе.

Борт был мокрым, но не от речной воды — от той, что просочилась изнутри. Я наклонился, заглянул в лодку.

Дно было в воде. Не по щиколотку, как бывает после дождя, а по колено. Лодка медленно тонула.

Сердце ёкнуло.

Я прыгнул в лодку, пробрался к центру, присел, ощупал дно руками. Нашел быстро — дыра размером с кулак, рваная, неровная. Топором. Кто-то прорубил днище, аккуратно, в самом незаметном месте, под скамьей.

Я выругался вполголоса.

Саботаж. Чистый, профессиональный саботаж.

Я выбрался из лодки, встал на причале, держа факел высоко. Осмотрелся. Никого. Только ночь, река, тишина.

«Кто-то был здесь. Недавно. Пока я спал, или пока рабочие ужинали. Пробрался на причал, изуродовал лодку, ушел».

Я опустил факел к песку возле причала. Смотрел внимательно, так, как учил меня отец в детстве, когда мы ходили на охоту. «Земля всегда помнит, кто по ней прошел. Нужно только уметь читать».

И я читал.

Следы. Три пары.

Первые — тяжелые, глубокие, с четкими отпечатками каблуков. Сапоги кованые, армейские или стрелецкие. Шаг широкий, уверенный. Человек крупный, привыкший ходить в тяжелой обуви.

Вторые — легкие, почти незаметные, с узкими носками. Мягкая кожа, может быть, войлочная подошва. Ушкуйник или вор. Тот, кто умеет ходить тихо, не оставляя следов. Но на влажном песке даже самая легкая нога оставляет отпечаток.

Третьи — неровные, с волоком. Правая нога ступала нормально, левая — волочилась, оставляя длинную борозду. Хромой. Или покалеченный.

Я присел на корточки, изучая следы ближе.

«Три человека. Разные. Не случайная шайка бродяг. Это команда. Подобранная специально для этой работы».

Я проследил направление следов. Они вели от причала в сторону Слободы, теряясь на твердой земле за пределами моей территории.

Я встал, гася факел в песке. Мысли крутились быстро, собирая картину из разрозненных кусков.

«Стрелец. Ушкуйник. Калека. Это не люди Саввы напрямую — он не стал бы рисковать, посылая своих стрельцов после того, как Воевода встал на мою сторону».

Я усмехнулся горько.

«Но он мог нанять. Или натравить тех, кого уже выгнал. Касьяна и его людей. Или независимых бандитов, которым пообещал деньги за мою голову».

Я вспомнил слова Анфима. «Савва официально отошел, но его „псы“ объединились с разбойниками».

Я кивнул сам себе.

«Это они. Смешанная группа. Бывшие служивые, которых Савва выгнал после конфликта с Воеводой. Бандиты, которым нужны деньги. Калека, наемник со старой раной».

Я пошел вдоль берега, проверяя остальные лодки.

Остальные три струга были целы. Только «Стерлядка» пострадала.

Я усмехнулся.

Они выбрали мою личную лодку. Не ту, на которой Тихон повезет груз. Мою. Это послание. «Мы можем добраться до тебя. Даже здесь, на твоей земле, под защитой Воеводы».

Я вернулся к «Стерлядке», снова осмотрел дыру. Края рваные, но удар был точным, сильным. Один или два взмаха топором. Профессиональная работа.

«Они не хотели потопить лодку сразу. Иначе прорубили бы больше дыр. Они хотели, чтобы я нашел её так — медленно тонущей. Чтобы понял: мы здесь были, мы можем вернуться».

Я сжал кулаки.

«Психологическая война. Савва не может атаковать меня открыто — Воевода прикрывает. Но он может давить исподтишка. Порча имущества, угрозы, диверсии».

Я вспомнил другие случаи. Пожар в хижине Серапиона. Подброшенные гвозди в мешке со щепой. Мелкие пакости, которые я списывал на случайность или недосмотр.

«Но это не случайности. Это система. Савва ведет войну нервов. Он хочет, чтобы я постоянно оглядывался, боялся, терял концентрацию».

Я усмехнулся.

«Он не знает, что в прошлой жизни я работал в условиях постоянного стресса. Дедлайны, конфликты, саботаж конкурентов. Я научился не ломаться под давлением».

Я достал из кармана небольшой кусок мела, начертил на борту «Стерлядки» крест — пометку для рабочих.

«Завтра утром Прошка заделает дыру. Лодка будет как новая через день».

Я обошел причал еще раз, проверяя каждый угол, каждую тень. Никого. Диверсанты ушли, растворились в ночи.

Я пошел обратно к избе. Шаги были тихими, но мысли — громкими.

«Три человека. Стрелец, ушкуйник, калека. Они знают мою территорию. Знают, где лодки, где склад, где я сплю. Это значит, что кто-то из местных помогает им. Дает информацию. Указывает цели».

Я вспоминал лица рабочих, купцов, соседей. Кто мог предать? Кто боялся Саввы настолько, чтобы шпионить?

«Прошка? Нет. Он слишком прямой. Ванька? Слишком молодой, не хватит ума. Тихон? Возможно, но он заинтересован в прибыли, не станет рисковать».

Я покачал головой.

«Может, никто из моих? Может, просто наблюдали со стороны. Слобода маленькая, все на виду. Легко проследить, когда я ухожу, когда рабочие расходятся, когда причал пустеет».

Я дошел до избы, толкнул дверь. Внутри было тепло, пахло дымом и хлебом. Агафья спала за печкой. Егорка храпел на лавке.

Я сел за стол, достал бересту, начал писать.

«Диверсия. Ночь перед отправкой. „Стерлядка“ прорублена. Три человека: стрелец (кованые сапоги, тяжелый шаг), ушкуйник (мягкая обувь, легкий след), калека (волочит левую ногу)».

Я записывал приметы, детали, всё, что мог вспомнить.

«Цель — запугать, дестабилизировать, показать уязвимость. Савва не атакует напрямую, но давит исподтишка».

Я отложил перо.

«Что делать? Усилить охрану? Нанять стражу? Поставить дозорных на ночь?»

Я покачал головой.

«Это дорого и ненадежно. Любого стражника можно подкупить или запугать. А дозорные будут засыпать после полуночи».

Я задумался.

«Нужно другое решение. Не защита, а нападение. Не ждать следующей диверсии, а найти тех, кто её устроил».

Я вспомнил приметы. Калека с волочащейся ногой — это заметная особенность. Таких в Слободе немного. Может, Анфим знает кого-то.

«Завтра поговорю с Анфимом. Он копается в грязном белье всей Волости. Если есть калека, работающий на Савву, он знает».

Я свернул бересту, засунул за пояс.

Но сон не шел.

Я сидел в темноте, слушая тишину, разбавленную храпом Егорки и потрескиванием углей в печи.

«Савва играет жестко. Он понял, что открытая война ему невыгодна — Воевода на моей стороне. Но он не сдался. Он ведет партизанскую войну. Мелкие удары, постоянное давление, подрыв изнутри».

Я усмехнулся.

«В прошлой жизни я сталкивался с таким. Конкуренты, которые не могли победить честно, начинали играть грязно. Порча репутации, саботаж контрактов, подкуп сотрудников».

Я сжал кулаки.

«Я научился бороться с этим. Документировать каждую атаку. Искать закономерности. Находить слабое звено в их системе. И бить по нему».

Я посмотрел в окно, где начинало светать.

«Здесь будет так же. Я буду записывать каждую диверсию. Собирать улики. Искать паттерны. И когда найду их слабое место — ударю так, что они пожалеют о каждой мелкой пакости».

Я встал, подошел к окну. Рассвет окрашивал небо в серо-розовые тона. Река просыпалась, начинала свой бесконечный бег к морю.

«Сегодня Тихон заберет партию. Пятьдесят бочек. Первый большой караван. Если всё пройдет успешно, Синдикат получит свою первую серьезную прибыль».

Я усмехнулся.

«Но Савва попытается помешать. Он знает о караване. Знает маршрут. Знает, что груз ценный».

Я вспомнил следы на песке. Три человека. Стрелец, ушкуйник, калека.

«Они прорубили лодку не просто так. Это разведка. Они проверяли, насколько легко пробраться на мою территорию. Насколько я защищен. Насколько бдителен».

Я сжал кулаки.

«Следующий удар будет серьезнее. Не просто дыра в лодке. Может, нападение на караван. Может, пожар на складе. Может, покушение на меня».

Я повернулся к столу, где лежала береста с записями.

«Нужно быть готовым. Нужно думать на шаг вперед. Не ждать удара, а предугадать его».

Егорка зашевелился, открыл глаза, сел на лавке.

— Мирон? Ты не спал?

Я кивнул.

— Не спал. Проверял лодки.

Егорка насторожился.

— Что-то случилось?

Я показал ему бересту с записями.

— «Стерлядка» прорублена. Кто-то пробрался ночью на причал. Три человека — стрелец, ушкуйник, калека.

Егорка побледнел.

— Господи… Савва?

Я кивнул.

— Скорее всего, его люди. Или те, кого он нанял. Они начали войну диверсий.

Егорка встал, подошел ко мне.

— Мирон, что будем делать? Может, отложить отправку? Подождать, пока найдем их?

Я покачал головой.

— Нет. Если отложим — они выиграют. Покажем слабость, страх. Нельзя.

Я посмотрел на него.

— Караван уйдет по расписанию. Сегодня. Но мы изменим маршрут.

Егорка нахмурился.

— Как?

Я усмехнулся.

— Тихон планировал идти основным фарватером. Широким, безопасным, известным. Но там могут ждать засады.

Я достал карту реки, которую нарисовал сам за последние недели.

— Мы пойдем старым руслом. Узким, заиленным, опасным. Там, где обычные лодки садятся на мель. Но я знаю этот путь. Я пройду.

Егорка посмотрел на карту, на извилистую линию старого русла.

— Мирон, там же мели! Ночью особенно опасно!

Я кивнул.

— Да. Но у меня есть преимущество.

Я постучал пальцем по виску.

— Водослух. Я вижу дно, не глядя на воду. Я проведу караван через старое русло ночью, в полной темноте. Обойдем любую засаду.

Егорка медленно кивнул.

— Это… рискованно.

Я усмехнулся.

— Да. Но безопасных путей больше нет. Савва перекрыл очевидные дороги. Остаются только неочевидные.

Я свернул карту.

— Иди, разбуди рабочих. Скажи, чтобы готовили лодки к отправке. Тихон придет через час.

Егорка кивнул, вышел.

Я остался один, глядя в окно, где солнце уже поднималось над рекой.

«Савва думает, что диверсии меня сломают. Что я испугаюсь, отступлю, откажусь от каравана».

Я усмехнулся.

«Но он ошибается. Я не отступаю. Я адаптируюсь. Я нахожу новые пути, когда старые перекрыты».

Я сжал кулаки.

«Сегодня караван выйдет. Пятьдесят бочек пойдут в столицу. Через старое русло, в ночи, мимо засад».

Я усмехнулся.

«И Савва увидит: его маленькие диверсии — не более чем комариные укусы. Неприятные, но не смертельные».

Я надел кафтан, вышел на улицу, где рабочие уже сновали, готовя лодки.

Война началась. Но я был готов.

Ночь накрыла реку, как черное одеяло. Луны не было — тучи заволокли небо плотным слоем, не пропуская даже звездный свет. Идеальная темнота для того, кто умел видеть без глаз.

Я стоял на носу головного струга, держась за мачту. Позади меня — три лодки, нагруженные бочками под завязку. Пятьдесят бочек «золотого дыма», каждая весом в пуд. Целое состояние, плывущее по реке в кромешной тьме.

Тихон сидел у руля, сжимая его побелевшими пальцами. Рядом — два гребца, напряженные, испуганные. Они не видели ничего, кроме черноты впереди и черноты позади.

— Мирон, — прошептал Тихон хрипло, — это безумие. Мы не видим ни берегов, ни мелей, ни коряг. Мы сядем на дно и потеряем весь груз!

Я не ответил сразу. Закрыл глаза, сосредоточился.

И открыл водослух.

Мир изменился.

Темнота не исчезла, но перестала быть препятствием. Вместо глаз я стал видеть рекой. Чувствовал её кожей, костями, каждой клеткой тела. Река стала частью меня, а я — частью её.

Дно проступало перед внутренним взором, как рельефная карта. Я видел каждую яму, каждую отмель, каждую корягу, торчащую из ила. Не глазами — чем-то другим. Эхолокацией? Магическим восприятием? Я не знал правильного слова. Но это работало.

Я видел глубины. Темно-синие провалы, где дно уходило на три, четыре сажени. Там можно было идти спокойно, не боясь сесть на мель.

Я видел мели. Светло-желтые пятна, где песок и ил поднимались почти к поверхности. Там киль лодки зацепится, застрянет, сорвет днище.

Я видел коряги. Темные клыки, торчащие из дна, как зубы в пасти зверя. Одно неверное движение — и они распорют борт, затопят лодку за минуты.

И я видел путь. Узкий, извилистый, петляющий между опасностями, как змея между камнями. Старое русло, которым никто не ходил уже лет двадцать — слишком опасно, слишком непредсказуемо.

Но для меня оно было как освещенная дорога.

Я открыл глаза, повернулся к Тихону.

— Влево на два пальца.

Тихон дернулся.

— Что?

— Руль влево. На два пальца. Сейчас.

Тихон замешкался. Я повторил жестче:

— Сейчас! Иначе сядем на мель!

Тихон дернул рулем влево. Лодка послушно повернула, скользнув в сторону.

Через секунду справа от нас что-то скрипнуло — киль второго струга чиркнул по песчаной отмели, но не сел. Прошел вскользь, по касательной.

Тихон выдохнул с облегчением.

— Господи… как ты узнал?

Я не ответил. Снова закрыл глаза, погружаясь в водослух.

Река открывалась передо мной, показывая себя. Впереди — поворот. Резкий, крутой. Течение там сильное, прижимает к правому берегу, где торчат коряги.

— Готовься к повороту, — сказал я тихо. — Сейчас течение потянет вправо. Не сопротивляйся. Дай лодке идти по течению до середины поворота, потом резко влево, против воды.

Тихон кивнул, не споря. Он уже понял — я вижу то, чего не видит он.

Лодка вошла в поворот. Течение схватило её, потащило к правому берегу. Гребцы напряглись, готовые бороться с водой.

— Не грести! — приказал я. — Дайте течению нести!

Гребцы замерли, сжимая весла. Лодка неслась к берегу, к корягам, которые я видел внутренним зрением — темные, острые, смертельные.

Тихон побледнел.

— Мирон, мы же…

— Жди, — оборвал я.

Лодка приблизилась к корягам. Еще метр. Еще полметра.

— Теперь! Руль влево, резко! Гребцы — полный загреб влево!

Тихон дернул руль. Гребцы ударили веслами по воде, синхронно, с силой. Лодка развернулась, вырвалась из захвата течения, метнулась влево.

Коряги проплыли справа — так близко, что я мог бы дотянуться и коснуться. Но мы прошли. Чисто. Без царапины.

Позади раздался всплеск — второй струг повторил наш маневр, проскользнув мимо опасности. Третий и четвертый тоже прошли.

Тихон сидел, тяжело дыша.

— Мирон… ты… как ты это делаешь?

Я усмехнулся.

— Дар. Водослух. Я вижу реку изнутри.

Тихон покачал головой.

— Я слышал про таких. Мастера Реки, лоцманы, которые ведут корабли в шторм. Но думал, это легенды.

Я пожал плечами.

— Не легенды. Просто редкость.

Я снова закрыл глаза, погрузился в реку.

Впереди — длинный прямой участок. Глубокий, чистый, безопасный. Можно идти спокойно.

— Прямо, — сказал я. — Две минуты прямого хода. Потом снова поворот.

Лодка скользила по воде, почти бесшумно. Только плеск весел, дыхание гребцов, скрип уключин. Позади — три струга, следующие за нами гуськом, доверяя моему видению.

Я думал о том, что происходило сейчас на основном фарватере. Там, где обычно ходили торговые караваны. Широкое русло, хорошо известное, безопасное днем.

«Но ночью там могут ждать. Ушкуйники, бандиты, люди Саввы. Они знают, что Тихон повезет груз. Знают маршрут. Ждут в засаде, готовые напасть».

Я усмехнулся.

«Но мы не там. Мы здесь, в старом русле, которое считается непроходимым ночью. Мы идем мимо них, невидимые, неслышимые. Как призраки в темноте».

Я открыл глаза. Справа виднелся слабый огонек — костер на берегу. Я присмотрелся, используя водослух, чтобы расширить восприятие.

Там были люди. Пятеро, может шестеро. Сидели у огня, грелись, ждали. Лодки вытащены на берег — две, легкие, быстрые, для погони.

Засада.

Я повернулся к Тихону, приложил палец к губам. Тихон кивнул, понимая. Передал знак гребцам — тихо, бесшумно.

Гребцы замедлили ход. Весла входили в воду мягко, почти без всплесков. Лодка скользила, как тень.

Мы проходили мимо костра. Сто метров. Пятьдесят. Тридцать.

Я видел силуэты у огня. Слышал обрывки разговора, долетающие с берега.

— … давно уже должны были пройти…

— … может, передумали…

— … Савва велел ждать до рассвета…

Я усмехнулся про себя.

«Ждите. Мы уже прошли. А вы даже не заметили».

Мы миновали засаду, скрылись за поворотом. Огонек костра исчез из вида.

Тихон выдохнул, утирая пот со лба.

— Господи… это были они? Те, кто должен был нас грабить?

Я кивнул.

— Да. Люди Саввы. Или те, кого он нанял. Ждали нас на основном фарватере. Но мы пошли другим путем.

Тихон засмеялся тихо, с облегчением.

— Мирон, ты голова. Чертов мудрец.

Я усмехнулся.

— Просто умею думать на шаг вперед.

Я снова погрузился в водослух, проверяя путь впереди.

Еще два поворота. Еще одна мель. Еще километр старого русла. А потом — слияние с основным фарватером, широким, глубоким, безопасным.

— Приготовься, — сказал я Тихону. — Сейчас будет сложный участок. Три мели подряд, промежутки узкие. Нужно идти точно по фарватеру, ни на палец в сторону.

Тихон сжал руль.

— Готов.

Я закрыл глаза, полностью отдаваясь водослуху.

Река показывала себя — каждую складку дна, каждый камень, каждую струю течения. Я видел путь — тонкую синюю нить глубины, петляющую между желтыми пятнами мелей.

— Прямо… прямо… чуть вправо… стоп! Влево, на один палец… еще… еще… прямо!

Тихон слушался беспрекословно, двигая рулем, как я велел. Гребцы работали слаженно, доверяя мне.

Лодка шла по нитке, балансируя между опасностями. Киль скользил над мелями — так близко, что я чувствовал, как песок почти касается днища. Но мы не садились. Проходили. Сантиметр за сантиметром.

Позади — три струга, повторяющие каждое наше движение. Я слышал, как гребцы шептали молитвы, как скрипели уключины, как дрожали доски.

Но мы шли.

Первая мель — пройдена. Вторая — пройдена. Третья…

Киль чиркнул. Легко, вскользь. Лодка дернулась, но не остановилась. Прошла.

Я выдохнул. Открыл глаза.

Впереди — широкое русло. Глубокое, спокойное. Основной фарватер. Слияние произошло.

— Всё, — сказал я. — Дальше можно идти спокойно. Опасный участок пройден.

Тихон застонал, опуская голову на руль.

— Господи… я думал, не выживу. Сердце чуть не выскочило.

Гребцы засмеялись — нервно, с облегчением. Один перекрестился.

— Рыбец, ты колдун, что ли? Как ты видишь в такой темноте?

Я усмехнулся.

— Не колдун. Просто знаю реку лучше, чем себя.

Мы шли дальше, уже без напряжения. Основной фарватер был широким, без мелей, без коряг. Даже в темноте можно было идти спокойно.

К рассвету мы прошли половину пути до столицы. Небо посветлело, тучи рассеялись, показалось солнце.

Тихон распрямился, оглянулся на три струга, груженые бочками.

— Всё цело. Все пятьдесят бочек. Ни одна не потеряна.

Он посмотрел на меня.

— Мирон, если бы не ты… если бы мы пошли основным фарватером днем… нас бы ограбили. Или убили. Савва приготовил засаду, я уверен.

Я кивнул.

— Да. Приготовил. Но мы прошли мимо. В темноте, по старому руслу, которое он считал непроходимым.

Я усмехнулся.

— Савва делает ставку на очевидные ходы. Он думает как все — если караван идет в столицу, значит, пойдет основным фарватером. Он не учитывает нестандартные решения.

Тихон засмеялся.

— Не знаю, что такое нестандартные учения, но ты всё учитываешь. Поэтому побеждаешь.

Я пожал плечами.

— Пока побеждаю. Но Савва учится. Рано или поздно он поймет, что я не играю по его правилам. Тогда станет опаснее.

Я посмотрел на восходящее солнце.

— Но пока у меня есть преимущество. Водослух. Дар, который он не может купить, украсть или скопировать. Это моя сила.

Тихон кивнул.

— И это делает тебя незаменимым. Никто больше не проведет караван по старому руслу ночью. Никто не обойдет засады так, как ты.

Он усмехнулся.

— Знаешь, Мирон, я рад, что вернулся к работе с тобой. Да, я испугался тогда. Бросил тебя. Но теперь вижу — ты не просто выжил. Ты стал сильнее.

Я кивнул.

— Спасибо. Но помни — я не забываю предательств. Ты бросил меня, когда было трудно. Я дал тебе второй шанс. Но третьего не будет.

Тихон побледнел, кивнул серьезно.

— Понял. Больше не подведу.

Мы шли дальше, под утренним солнцем. Река блестела, катила свои воды. Караван двигался медленно, но уверенно.

Я стоял на носу, смотрел вперед.

«Водослух. Дар, который я получил в этом мире. Я не знаю, откуда он взялся. От Глеба, моей прошлой жизни? От Мирона, этого тела? От реки, которая приняла меня?»

Я усмехнулся.

«Неважно. Важно, что он работает. Что я могу делать вещи, которые другие считают невозможными».

Я вспомнил засаду, которую мы миновали. Людей у костра, ждущих добычу, которая не пришла.

«Савва потратил деньги, нанял людей, организовал засаду. И всё впустую. Потому что я не пошел туда, где он меня ждал».

Я сжал кулаки.

«В прошлой жизни я был логистом. Я умел находить оптимальные маршруты, обходить пробки, избегать задержек. Здесь я делаю то же самое. Только вместо дорог — река. Вместо пробок — мели и засады».

Я усмехнулся.

«И у меня есть инструмент, которого нет у других. Водослух. GPS этого мира. Навигатор, встроенный в сознание».

Я повернулся к Тихону.

— Сколько до столицы?

Тихон прикинул.

— Если идти без остановок — к вечеру придем. Успеем до закрытия рынка.

Я кивнул.

— Хорошо. Значит, завтра утром продашь груз. Через день вернешься с деньгами.

Тихон усмехнулся.

— С твоими деньгами, Рыбец. Пятьдесят рублей. Целое состояние.

Я усмехнулся.

— Не состояние. Первая прибыль. Начало.

Я посмотрел на реку.

Через неделю уезжаю в Академию. На полгода. Во враждебную среду, где Савва попытается меня убить.

Я сжал кулаки.

Но Артель выживет. Потому что Тихон теперь знает — со мной можно зарабатывать. Безопасно и выгодно. Он будет возить груз, даже когда меня не будет.

Я усмехнулся.

Система работает. Производство налажено. Сбыт организован. Доставка проверена. Всё крутится, как часовой механизм.

Я повернулся к лодкам, груженным бочками.

Савва думал, что диверсии и засады меня остановят. Но они только закалили. Научили быть осторожнее, хитрее, изобретательнее.

Я усмехнулся.

Спасибо, Савва. За уроки. За давление. За то, что заставил меня стать сильнее.

Караван шел дальше, к столице, к успеху, к прибыли.

А я стоял на носу, глядя вперед, готовый к следующему вызову.

Через три дня Тихон вернулся.

Я стоял на причале, смотрел, как его струг подплывает к берегу. Лодка была пустой — ни одной бочки. Всё продано.

Тихон спрыгнул на причал, и его лицо сияло, как у человека, только что выигравшего в кости целое состояние.

— Мирон! — крикнул он, не сдерживая радости. — Всё продал! За два дня! Купцы в столице сметали «золотой дым», как горячие пирожки!

Он достал из-за пояса тяжелый кожаный мешок, бросил мне. Я поймал, почувствовал вес. Много. Очень много.

Развязал, заглянул внутрь. Серебро. Монеты, плотно набитые, до краев.

Я высыпал их на ящик, начал считать. Тихон стоял рядом, переминаясь, явно гордый собой.

Пятьдесят рублей. Ровно. Ни копейкой меньше.

Я кивнул.

— Хорошая работа.

Тихон засмеялся.

— Хорошая? Мирон, это была лучшая сделка в моей жизни! Купцы предлагали рубль двадцать за бочку! Я мог бы продать дороже, но решил не жадничать. Взял рубль десять за каждую. Итого — пятьдесят пять рублей выручки. Пятьдесят тебе, как договорились. Пять — моя комиссия.

Я усмехнулся.

— Справедливо. Ты заработал.

Тихон сел на ящик, вытирая пот.

— Знаешь, что говорили купцы? Что «золотой дым» Мирона Заречного — лучшая копченая рыба в трех волостях. Что Савва может идти лесом со своим товаром. Твое качество выше, цена честнее, и главное — ты не обманываешь. Что обещал, то и продаешь.

Я кивнул.

— Репутация. В торговле она важнее золота.

Тихон усмехнулся.

— Ты прав. И твоя репутация растет. Купцы уже спрашивают — когда следующая партия? Я сказал — через две недели. Они готовы ждать.

Я взял монеты, начал раскладывать по кучкам. Считал внимательно, проверял каждую монету на вес и пробу. Привычка из прошлой жизни — никогда не доверять на слово, всегда проверять лично.

Пятьдесят рублей выручки. Минус затраты.

Рыба — десять рублей на закупку у рыбаков.

Щепа, работа, содержание коптилен — пять рублей.

Пошлина Воеводе — два рубля.

Комиссия Тихона уже учтена — он взял свои пять из выручки.

Итого чистая прибыль — тридцать три рубля.

Я усмехнулся.

«Тридцать три рубля за две недели работы. Это больше, чем кустарь зарабатывает за год».

Я начал делить по паям, согласно Уставу.

Обитель — тридцать пять процентов. Одиннадцать рублей пятьдесят копеек.

Никифор — двадцать пять процентов. Восемь рублей двадцать пять копеек.

Степан — двадцать пять процентов. Еще восемь рублей двадцать пять копеек.

Мелкие вкладчики — десять процентов. Три рубля тридцать копеек.

Я — пять процентов за управление. Один рубль шестьдесят пять копеек.

Я отложил монеты по кучкам, записал всё на бересте.

Егорка подошел, посмотрел на груды серебра.

— Это… это же богатство, Мирон.

Я кивнул.

— Да. Первые настоящие дивиденды Синдиката. Ну, то есть Товарищества. Артели. Доказательство, что система работает.

Я встал.

— Собирай Совет. Серапиона, Никифора, Степана. Сегодня вечером. В Обители. Будем делить прибыль.

Егорка кивнул, побежал.

Я остался на причале, глядя на монеты.

«Тридцать три рубля. Это только начало. Если караваны пойдут регулярно — каждые две недели по пятьдесят бочек — за полгода наберется почти четыреста рублей».

Я усмехнулся.

«Савва зарабатывает столько же за год. А я догоню его за полгода. Без политических игр, без давления, без угроз. Просто качественным товаром и эффективной логистикой».

Вечером мы собрались в келье Серапиона. Большой стол, свечи, тишина. За столом — Серапион, Никифор, Степан, три представителя мелких вкладчиков. Я и Егорка.

Я положил на стол бересту с расчетами и груды монет.

— Первая прибыль Синдиката. Тридцать три рубля. Делим по Уставу.

Я начал раздавать.

Серапиону — одиннадцать рублей пятьдесят копеек. Он принял молча, перекрестил деньги, убрал в монастырскую казну.

Никифору — восемь рублей двадцать пять копеек. Он пересчитал, кивнул с удовлетворением.

— Мирон, это больше, чем я зарабатываю за три месяца торговли. И это только первая партия?

Я кивнул.

— Да. Если всё пойдет по плану, через две недели будет еще столько же.

Степану — восемь рублей двадцать пять копеек. Он взял, усмехнулся.

— Я вложил сорок рублей. Уже отбил пятую часть. Если так пойдет дальше, за полгода окуплюсь и начну зарабатывать чистыми.

Мелким вкладчикам — три рубля тридцать копеек. Разделили между собой, каждому досталось по рублю с мелочью. Они радовались, как дети.

— Рубль за две недели! Это же целое состояние для простого рыбака!

Я посмотрел на Егорку.

— Видишь? Одна партия рыбы дает столько же прибыли, сколько целый месяц сбора пошлин на реке. Вот где настоящие деньги, Егор. В производстве, а не в шлагбауме.

Положил в кошелек.

Серапион посмотрел на меня.

— Мирон, ты взял меньше всех. Хотя ты создал всё это, наладил, рисковал.

Я усмехнулся.

— Я взял то, что положено по Уставу. Пять процентов за управление. Этого достаточно.

Никифор нахмурился.

— Но ты заслуживаешь больше. Без тебя не было бы ни Артели, ни прибыли.

Я покачал головой.

— Сейчас важнее показать вам, что система работает. Что ваши вложения приносят доход. Когда вы поверите в Синдикат, вложите больше. Артель вырастет.

Я посмотрел на всех.

— А мои настоящие деньги — не в дивидендах. Они в земле, в управлении производством, в репутации. Это стоит больше любых рублей.

Серапион кивнул медленно.

— Мудрые слова. Ты думаешь о будущем, а не о сиюминутной выгоде.

Степан поднял кружку с квасом.

— За Мирона! За Синдикат! За прибыль!

Все подняли кружки, выпили.

Я сидел, глядя на довольные лица.

«Они счастливы. Они видят, что их деньги работают. Что Артель — не афера, а настоящий бизнес. Теперь они будут защищать её, как свою».

Я усмехнулся про себя.

Это и есть настоящая сила. Не запугивание, как у Саввы. А общая выгода. Когда каждый заинтересован в успехе, потому что от него зависит его собственное благополучие.

Мы разошлись поздно вечером. Серапион благословил меня на дорогу — через неделю я уезжал в Академию.

Я шел домой под звездами, держа в руке свой скромный заработок. Один рубль шестьдесят пять копеек. Смешно мало по сравнению с тем, что получили другие.

Но я не жалел.

В прошлой жизни я понял одну вещь. Владелец компании зарабатывает не зарплатой, а долей. Я владею землей. Я контролирую производство. Я управляю сбытом. Это моя настоящая прибыль.

Я дошел до дома, зашел внутрь. Агафья спала. Егорка дремал у печи.

Я прошел к столу, сел, достал бересту. Хотел записать итоги дня, подвести черту под первым успешным караваном.

Но что-то заставило меня насторожиться.

Тишина была неправильной.

Слишком тихой.

Обычно ночью слышны звуки — лягушки у реки, ветер в деревьях, поскрипывание досок. Сейчас не было ничего.

Я встал, подошел к окну. Выглянул.

Причал был виден отсюда — темный силуэт на фоне реки.

И я увидел.

«Стерлядка» — моя личная лодка, которую Прошка заделал после диверсии — стояла странно. Сидела в воде слишком низко. Так же, как тогда.

Сердце ёкнуло.

Я схватил факел, выбежал из дома. Бежал к причалу, не разбирая дороги.

Добежал. Поднес факел к лодке.

Дно было снова прорублено. В том же месте, что и в прошлый раз. Только теперь дыра была больше — не кулак, а две ладони. Лодка тонула быстрее.

Но главное было не это.

На мачте, приколотый ножом, висел кусок ткани. Черный. С нарисованной красной рыбой — щукой, оскалившейся, хищной.

Знак.

Я снял ткань, развернул. На обороте было нацарапано криво, неровным почерком:

«Рыбец. Ты выиграл битву. Но война не кончилась. Мы вернемся. И в следующий раз ты не убежишь».

Я сжал ткань в кулаке.

Касьян. Или его люди. Или те, кого нанял Савва.

Они были здесь. На моем причале. Пока я праздновал успех, делил прибыль, радовался.

Они пробрались, изуродовали лодку, оставили послание.

Я осмотрелся. Песок возле причала. Следы.

Те же, что и в прошлый раз. Три пары.

Стрелец — кованые сапоги, тяжелый шаг.

Ушкуйник — мягкая обувь, легкий след.

Калека — волочащаяся нога, борозда на песке.

Они не скрывались. Наоборот — хотели, чтобы я знал. Чтобы понял: они могут приходить когда угодно.

Я посмотрел на черную ткань в руке, на красную щуку.

«Это символ. Касьян всегда называл себя Щукой. Хищником реки. Тем, кто пожирает мелкую рыбешку».

Я усмехнулся горько.

«А меня называют Рыбцом. Мелкой рыбой. Добычей».

Я сжал ткань сильнее, чувствуя, как гнев закипает внутри.

«Но я не мелкая рыбешка. Я прошел через Савву, через аукцион, через засады. Я построил Артель, наладил производство, организовал сбыт. Я не жертва».

Я посмотрел на реку, черную, бескрайнюю.

«Они думают, что меня можно запугать. Что я сломаюсь, испугаюсь, отступлю».

Я усмехнулся.

Но они не понимают одной вещи. Я уже умирал. В прошлой жизни, когда Глеб врезался в фуру после победы на чемпионате. Я пережил смерть. И родился заново.

Я повернулся к избе, где спали Агафья и Егорка.

Что может быть страшнее смерти? Угрозы? Диверсии? Мелкие пакости?

Я засмеялся тихо.

Ничего. Всё это — просто шум. Раздражающий, неприятный, но не смертельный.

Я пошел обратно к дому. В руке — черная ткань с красной щукой.

Они вернутся. Это точно. Касьян не из тех, кто сдается. Савва не из тех, кто прощает. Они будут давить, атаковать, пытаться сломать.

Я зашел в избу, сел за стол. Разложил ткань перед собой, смотрел на красную щуку.

«Но я готов. Я записываю каждую диверсию. Собираю улики. Ищу паттерны. И когда найду их слабое место — ударю так, что они пожалеют о каждой мелкой пакости».

Я достал бересту, начал писать.

«Вторая диверсия. Ночь после раздела прибыли. „Стерлядка“ снова прорублена. Черная метка с красной щукой. Угроза от Касьяна или его людей. Те же три человека: стрелец, ушкуйник, калека».

Я записывал методично, подробно. Каждую деталь, каждую примету.

«В прошлой жизни я работал с данными. Я знал: если собирать информацию достаточно долго, всегда проявляется закономерность. Всегда находится слабое звено».

Я отложил перо, посмотрел в окно, где начинало светать.

«Через неделю я уезжаю в Академию. На полгода. Савва попытается меня убить там, на экзаменах, во время обучения».

Я усмехнулся.

«Но пока я здесь, я делаю всё, чтобы Артель была защищена. Я усилю охрану. Поговорю с Серапионом — пусть монастырские люди патрулируют причал ночью. Договорюсь с Егоркой — пусть рабочие дежурят по очереди».

Я встал, подошел к окну. Смотрел на реку, окрашенную рассветом.

«Савва и Касьян думают, что я уязвим. Что моя Артель — хрупкая конструкция, которую можно сломать диверсиями».

Я сжал кулаки.

«Но они ошибаются. Артель — это не я один. Это Егорка, Серапион, Никифор, Степан, рабочие, вкладчики. Это система, которая стала больше любого человека».

Я усмехнулся.

«И даже если меня убьют в Академии — Артель выживет. Потому что она уже не зависит от меня. Она работает сама».

Я повернулся к столу, где лежала черная ткань с красной щукой.

«Касьян. Савва. Вы начали войну диверсий. Хорошо. Я принимаю вызов».

Я взял ткань, свернул, засунул в ящик стола.

«Но помните одну вещь. Я не играю в вашу игру. Я играю в свою. И в моей игре побеждает не тот, кто сильнее. А тот, кто умнее».

Рассвет окончательно вступил в свои права. Солнце поднималось над рекой, обещая новый день.

Я вышел на улицу. Рабочие уже просыпались, начинали новую смену. Коптильни дымились. Бочки готовились к следующей партии.

Жизнь продолжалась.

Война продолжалась.

Но я был готов.