Водный барон. Том 2

Глава 1

Ночь была глубокой и холодной. Я стоял на безлюдном берегу, вдали от Обители, вдали от Слободы, там, где река делала широкий изгиб и берег покрывал густой тростник.

Егорка остался в укрытии, у костра, который мы развели в овраге. Я попросил его не следовать за мной. Мне нужно было побыть одному.

С рекой.

Я спустился к самой воде, присел на корточки, опустил руку в холодную, тёмную воду. Она текла медленно, мерно, как всегда текла, как текла тысячи лет до меня и будет течь после.

Всё потеряно. Производство закрыто. Партнёры разбежались. Серапион отказался от меня. Я изгнан. У меня нет ничего — только Егорка, пятнадцать рублей серебром и память Глеба, которая бессильна против системы, заточенной на уничтожение таких, как я.

Я посмотрел на реку.

Луна отражалась в воде, дробилась на рябь, исчезала и появлялась снова.

Ты спасла меня тогда, в детстве. Ты выплюнула меня на берег, когда я тонул. Ты дала мне второй шанс.

Я сжал кулак, вода просочилась между пальцев.

А я что сделал? Я построил бизнес. Логистику. Схемы. И всё это рухнуло за один день. Потому что я играл по правилам людей, а не по правилам реки.

Я поднял голову, посмотрел на тёмную воду, на течение, которое уносило прочь всё — листья, ветки, обломки.

Касьян использует бюрократию. Бумаги. Печати. Он играет через систему, которая защищает власть.

Но река — это другая система. Древняя. Не написанная. Не подчинённая Волостному двору.

Я встал, шагнул ближе к воде, так, что она омыла мои сапоги.

— Река, — сказал я вслух, тихо, но твёрдо. — Я знаю, что ты слышишь меня.

Вода текла. Молчала.

Я продолжал:

— Ты спасла меня тогда. Ты — живая летопись. Ты видела всё. Ты видела, как они убили моего отца. Как они топили людей. Как они грабили суда.

Моя рука сжалась в кулак.

— Покажи мне, чем тебе помочь. Покажи, что они с тобой сделали.

Тишина растянулась.

Только плеск воды, шорох тростника, далёкий крик совы.

Я стоял, глядя на реку, ожидая.

Глупо. Я говорю с водой. Как безумный.

Но память Мирона, память мальчика, который утонул и вернулся, подсказывала мне, что река — это не просто вода. Это живое существо. Древнее. Могучее.

Ты взяла что-то у меня тогда. Ты взяла мою жизнь и вернула её.

Значит, между нами есть связь.

Ветер усилился, зарябил воду.

И вдруг — я увидел.

Видение пришло не словами, не звуками, а ощущениями, образами, которые заливали мой разум, как вода заливает низину.

Сначала — свет.

Яркий, чистый, тёплый. Вода, прозрачная, как стекло. Я вижу дно — камни, песок, водоросли, которые колышутся на течении. Рыба плывёт стаями — серебристая, живая, изобильная.

Река. Чистая. Какой она была.

Образ меняется. Я вижу лодку — старую, крепкую, с парусом, раскрашенным в синий цвет. На носу стоит мужчина — высокий, широкоплечий, с бородой. Он смотрит на реку с любовью, с уважением.

Отец.

Он ведёт лодку уверенно, знает каждое течение, каждый изгиб реки. Он не борется с водой — он движется вместе с ней, как часть её.

Гармония. Так было когда-то.

Образ дрожит, начинает темнеть.

И вдруг — резкая смена.

Вода стала мутной. Грязь, ил, что-то маслянистое плавает на поверхности. Запах гнили, смерти. Рыба исчезла — только редкие, больные особи, которые мечутся, задыхаясь.

Боль.

Я чувствую это — физически, как удар в грудь. Река страдает. Её осквернили.

Образы мелькают быстрее.

Суда, горящие. Люди, тонущие, кричащие, их руки тянутся к поверхности, но их тащит вниз. Кровь в воде — тёмная, густая, растворяющаяся в течении.

Убийство. Грабёж. Насилие.

Я вижу лодки — быстрые, узкие, с чёрными парусами. Ушкуйники. Они нападают, таранят, режут, топят. Берут добычу и исчезают в темноте.

Это то, что делают Авиновы. Используют реку как инструмент грабежа.

Река показывает мне ещё больше — склады на берегу, где разгружают краденое. Тюки, бочки, меха — всё это перегружают, перепаковывают, отправляют дальше.

Преступление. Систематическое. Организованное.

И вдруг — образ фокусируется.

Протока.

Узкая, скрытая, заросшая тростником и ивами. Её не видно с основного русла. Но я вижу её — чётко, ясно. Устье протоки, куда заходят лодки с чёрными парусами. Где они прячутся.

Логово.

Голос — не словами, но ощущением — проникает в мой разум:

«Там. Источник яда. Там найдёшь ответы».

Образ держится несколько мгновений, я запоминаю каждую деталь — изгиб берега, два старых дуба, поваленное дерево, которое торчит из воды как палец.

Я знаю это место.

А потом — видение исчезает.

Я очнулся, стоя по щиколотку в воде, держась за тростник, чтобы не упасть. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Я был весь мокрым — то ли от пота, то ли река окатила меня брызгами.

Я выбрался на берег, упал на колени, тяжело дышал.

Что это было?

Видение. Река показала мне. Она ответила.

Память Глеба пыталась найти рациональное объяснение — галлюцинация, гипоксия, психологический стресс.

Но память Мирона знала правду.

Река живая. Она говорила со мной. Она показала мне, где искать.

Я встал, покачнулся, выпрямился. Руки дрожали. Я посмотрел на реку — она текла спокойно, безразлично, как будто ничего не произошло.

Но я знал.

Протока. Устье. Два дуба. Поваленное дерево.

Логово ушкуйников.

Там ответы.

Я развернулся и пошёл обратно к Егорке.

Костёр догорал. Егорка сидел, подбрасывая ветки в огонь, когда я вернулся. Он поднял голову, увидел меня, вскочил.

— Мирон! Ты весь мокрый! Что случилось?

Я сел рядом с огнём, протянул руки к теплу.

— Я знаю, куда идти.

Егорка уставился на меня.

— Куда?

Я посмотрел на него.

— Протока, верстах в трёх отсюда вниз по течению. Скрытая, заросшая. Там база ушкуйников. Там они прячут краденое. Там я найду доказательства против Авиновых.

Егорка моргнул.

— Откуда ты знаешь?

Я замолчал, подбирая слова.

— Река показала мне.

Егорка посмотрел на меня долго, затем медленно кивнул.

— Ты всегда был странным, Мирон, с тех пор, как утонул и вернулся. Но я тебе верю.

Он подкинул ещё веток в огонь.

— Когда идём?

Я посмотрел на небо — луна уже клонилась к горизонту, рассвет был близко.

— Утром. Нужно подплыть к протоке незаметно, днём будет проще разглядеть, что там.

Егорка кивнул.

— Хорошо, тогда поспим немного, пока можем.

Я лёг, укрывшись плащом, но сон не шёл. Я лежал, глядя на звёзды, вспоминая видение.

Река показала мне правду.

Авиновы используют ушкуйников. Грабят суда. Убивают людей. Оскверняют реку.

И моя задача — остановить их.

Не через бюрократию. Не через волостной двор. Не через бумаги.

Через доказательства. Улики. Свидетелей.

Через правду, которую нельзя замять.

Я закрыл глаза.

Река дала мне последний шанс.

Я не могу его упустить.

Рассвет окрасил реку в серо-розовые тона. Мы с Егоркой сидели в маленькой лодке, которую я взял взаймы у рыбака на дальнем причале за две серебряные монеты. Лодка была старая, текла, но держалась на воде.

Егорка греб осторожно, почти бесшумно, вёсла едва касались воды. Я сидел на носу, всматриваясь в берег, ища ориентиры.

Два дуба. Поваленное дерево. Протока.

Река делала широкий изгиб, берег здесь был дикий, необжитый — густой тростник, ивы, которые свисали до самой воды, заросли кустарника. Место, где редко бывают люди.

Идеальное для тайного логова.

Я увидел первый дуб — старый, могучий, с раздвоенным стволом. Затем второй, чуть дальше.

— Егорка, — шепнул я. — Вон там, между дубами.

Егорка посмотрел, кивнул, развернул лодку ближе к берегу.

Я увидел поваленное дерево — огромная ива, которая упала в воду, её корни торчали на берегу, а ствол лежал в реке, наполовину затопленный. Течение обтекало его, создавая водоворот.

Точно как в видении.

За поваленным деревом, скрытое зарослями тростника и ив, виднелось устье — узкое, не больше трёх метров в ширину, почти невидимое с основного русла.

Протока.

— Останови здесь, — шепнул я Егорке. — Дальше пойдём пешком.

Мы причалили к берегу, вытащили лодку в тростник, укрыли ветками. Я огляделся — никого. Только шум воды, шелест листвы, крики птиц.

Мы двинулись вдоль берега, пригибаясь, стараясь не шуметь. Протока уходила вглубь берега, петляя между деревьями. Я шёл первым, Егорка следовал за мной.

Если видение правдиво, здесь должна быть база. Логово.

Мы прошли метров сто, и тропа расширилась. Деревья отступили, открывая небольшую поляну на берегу протоки.

Я остановился, присел за кустом, кивнул Егорке.

Вот оно.

База была небольшой, но обжитой. Три избы — низкие, сложенные из дерева, потемневшего от времени, с покосившимися крышами. Перед избами — помост, где сушились сети, лежали вёсла, стояли бочки.

У протоки были привязаны две лодки — узкие, быстроходные, с чёрной обшивкой.

Ушкуйники.

Я огляделся, считая людей. Дым валил из трубы одной избы — кто-то готовил еду. У помоста стоял мужчина — молодой, лет двадцати пяти, в потрёпанном кафтане, с топором за поясом.

Стражник.

Он скучающе глядя на протоку. Рядом никого больше не было.

Один. Только один человек на посту. Либо они слишком уверены в скрытности базы, либо большинство людей ушли по делам.

Я посмотрел на Егорку, показал пальцем на стражника, затем приложил палец к губам. Егорка кивнул.

Я тихо поднялся, вышел из-за куста, направился к стражнику. Шёл уверенно, не крадучись, как будто имел право здесь быть.

Стражник услышал шаги, обернулся, увидел меня, напрягся, схватился за топор.

— Стой! Кто ты⁈

Я остановился в нескольких шагах от него, поднял руки, показывая, что не вооружён.

— Мы к старосте, — сказал я спокойно, твёрдо. — Слово есть. От людей, которых он знал.

Стражник нахмурился, смотрел на меня подозрительно.

— Каких людей?

Я сделал шаг вперёд, мой голос стал холоднее, жёстче.

— От тех, кто платит за то, чтобы вы здесь сидели тихо. Староста знает, о ком речь. Мне нужно с ним поговорить. Срочно.

Стражник колебался, его рука всё ещё была на топоре.

Я давил дальше:

— Ты хочешь, чтобы я рассказал тем, кто платит, что ты не пропустил меня? Что задержал важное сообщение?

Память Глеба подсказывала — психологическая атака, использование неопределённости, страха перед начальством.

Он не знает, кто я. Не знает, откуда я пришёл. Но он боится ошибиться. Боится, что если я правда от «тех людей», то за отказ пропустить меня ему достанется.

Стражник сглотнул, отпустил топор.

— Хорошо, но староста Гракч не любит, когда его беспокоят с утра. Он там, в крайней избе, наверное, ещё спит.

Он кивнул на самую дальнюю избу, из трубы которой валил дым.

Я кивнул.

— Спасибо.

Я пошёл к избе, Егорка следовал за мной. Стражник смотрел нам вслед, всё ещё сомневаясь, но не останавливал.

Первый барьер пройден.

Я подошёл к двери избы, остановился, прислушался. Внутри слышались голоса — хриплые, грубые, кто-то ругался, кто-то смеялся.

Я толкнул дверь.

Изба была полутёмной, пахло самогоном, дымом, потом. У очага сидели двое мужчин — оба пожилые, небритые, в грязных рубахах. Один из них — высокий, с длинной седой бородой, со шрамом через всё лицо — повернулся к двери, увидел меня, нахмурился.

— Ты кто такой? — рявкнул он.

Я шагнул внутрь, Егорка закрыл дверь за нами.

— Ты Гракч? — спросил я, глядя на высокого с бородой.

Мужчина встал, его рука потянулась к ножу за поясом.

— А если я? Кто спрашивает?

Я выпрямился, мой голос стал твёрдым, холодным:

— Мирон Заречный. Сын Степана Заречного, которого вы убили три года назад.

Тишина обрушилась на избу.

Гракч замер, его глаза расширились. Второй мужчина вскочил, схватился за топор.

Я поднял руку, останавливая их.

— Я не пришёл мстить. Пока. Я пришёл за правдой. И ты мне её расскажешь.

Гракч усмехнулся, но в его глазах была настороженность.

— С чего бы мне рассказывать тебе что-то, мальчишка?

Я сделал шаг вперёд.

— Потому что если ты не расскажешь мне, ты расскажешь княжескому воеводе. И я знаю, что воевода делает с ушкуйниками.

Гракч побледнел.

— Воевода? Откуда ты…

Я перебил его:

— Я знаю многое, Гракч. Я знаю, что вы работаете на Авиновых. Я знаю, что вы грабите суда по их приказу. Я знаю, что вы храните краденое в их амбарах на причале.

Я сделал ещё шаг.

— И я знаю, что княжеский воевода за одно только упоминание об ушкуйниках вешает без суда.

Гракч сжал кулаки, его лицо исказилось.

— Ты… ты угрожаешь мне?

Я покачал головой.

— Нет, я даю тебе выбор. Авиновы? Или князь? Чья расправа страшнее?

Я посмотрел на него прямо.

— Решай, Гракч.

Гракч стоял посреди избы, его рука была на рукояти ножа, лицо искажено яростью и страхом. Второй мужчина держал топор наготове, глядя на меня с ненавистью.

— Ты пришёл сюда, на нашу территорию, и угрожаешь мне? — прорычал Гракч. — Да я могу убить тебя прямо сейчас, бросить в реку, и никто не узнает!

Я не двинулся с места, мой голос был спокойным, холодным:

— Можешь. Но тогда княжеский воевода всё равно придёт сюда. Потому что я не один пришёл в эти леса. Человек ждёт меня на берегу. Если я не вернусь через час, он поедет прямо к воеводе с тем, что я знаю.

Я блефовал, но Гракч не знал этого.

Он колебался, его рука дрожала на ноже.

Я продолжал, медленно, методично:

— А теперь слушай внимательно, Гракч. Я расскажу тебе, как вы убили моего отца. И если я ошибусь хоть в одной детали, ты можешь не верить мне.

Я сделал шаг вперёд.

— Три года назад. Начало осени. Туман на реке был густой, видимость — не больше десяти метров. Вы подошли с севера, против течения, тихо, на вёслах, без парусов.

Гракч побледнел.

Я продолжал:

— Флотилия Заречных шла вниз по течению. Три струга. Грузовой, с товаром — соль, железо, ткани. Два сопровождающих — защита, рыбаки.

Память Глеба анализировала логистику нападения, память Мирона вспоминала обрывки разговоров, слухов, которые он слышал ребёнком.

— Вы не атаковали грузовой струг первым. Вы атаковали лодку моего отца. Первой. Таранили её, перевернули, топили людей в воде.

Я посмотрел Гракчу прямо в глаза.

— Это было не ограбление. Это было убийство. Целенаправленное. Вамне нужен был товар — вы хотели уничтожить соперника.

Тишина стояла мёртвая.

Гракч смотрел на меня, его лицо стало серым.

— Откуда ты знаешь? — выдохнул он хрипло. — Откуда ты знаешь всё это? Никто… никто не должен был выжить…

Я усмехнулся холодно.

— Но один выжил. Мальчишка, которого река выплюнула на берег. Я. Мирон Заречный.

Гракч отступил на шаг, нож выпал из его руки, звякнул о пол.

— Ты… ты сын Заречного… Но ты утонул…

— Я вернулся, — ответил я просто. — И теперь я здесь. Перед тобой. И ты расскажешь мне всё.

Второй мужчина посмотрел на Гракча.

— Гракч, не слушай его! Он хочет запутать тебя!

Гракч покачал головой, опустился на лавку, схватился за голову.

— Нет… он знает… он действительно знает…

Он посмотрел на меня снизу вверх.

— Что ты хочешь?

Я присел напротив него, мой голос стал тише, но не менее твёрдым:

— Правду. Кто заказал нападение на флотилию Заречных?

Гракч молчал долго, затем вздохнул.

— Савва Авинов. Он пришёл к нам за год до того. Предложил работу. Хорошую плату. Сказал, что есть соперник, которого нужно убрать с реки.

Он поднял голову.

— Твоему отцу принадлежал северный участок реки. Возил товар из столицы в Слободу и обратно. Хорошо возил, честно, люди ему доверяли. Авиновы хотели этот участок себе. Хотели все прибрать к рукам.

Я сжал кулаки.

Монополия. Всё ради монополии. Мой отец был конкурентом, и его убили.

— Продолжай, — сказал я глухо.

Гракч кивнул.

— Мы сделали, что нам сказали. Напали. Потопили лодки. Взяли товар. Савва заплатил нам сто рублей серебром. Сказал, что если кто узнает — он нас не знает, мы действовали сами.

Он усмехнулся горько.

— Типичная схема. Нанять кого-то, сделать грязную работу, потом отречься.

Я кивнул.

— А сейчас? Вы всё ещё работаете на Авиновых?

Гракч вздохнул.

— Да. Касьян, сын Саввы, умнее отца. Он наладил порядок. Мы грабим суда — те, что идут мимо Слободы, не заходя к Авиновым. Берём товар, приносим сюда, прячем. Потом люди Касьяна забирают товар, везут на их причал.

Он посмотрел на меня.

— Там у них нижний амбар. Весь этот амбар — наш склад. Там переупаковывают товар, счищают клейма, меняют маркировку. Потом продают как свой.

Я напрягся.

— Клейма? Какие клейма?

Гракч усмехнулся.

— Княжеские. Большая часть товара, который мы берём, идёт от княжеских торговцев. Соль, пушнина, ткани. Всё с клеймами князя. Если бы княжеский воевода узнал, что Авиновы торгуют краденым княжеским товаром…

Он провёл пальцем по горлу.

— Повесили бы всех. Без суда.

Я откинулся на спинку лавки, обдумывая.

Княжеский товар. Это улика. Это то, что может уничтожить Авиновых полностью. Не через Волостной двор, который они контролируют, а через князя, через центральную власть.

Я посмотрел на Гракча.

— Где этот товар сейчас?

Гракч пожал плечами.

— В амбаре, на причале Авиновых. Там всегда есть товар, партии приходят и уходят каждую неделю.

Он задумался.

— Хотя… сегодня ночью как раз должна быть большая отгрузка. Касьян велел нам принести три тюка пушнины, отборной, с княжескими клеймами. Сказал, что покупатель едет из столицы, заплатит хорошо.

Я выпрямился.

— Сегодня ночью? Когда именно?

Гракч посмотрел в окно, где солнце уже поднялось высоко.

— После полуночи. Обычно они грузят телеги в темноте, чтобы никто не видел. Вывозят товар на дальний тракт, там передают покупателям.

Я встал.

Сегодня ночью. Это мой шанс. Если я поймаю их с краденым княжеским товаром, я смогу вызвать воеводу. Доказать преступление. Уничтожить Авиновых.

Но времени мало. До ночи — часов десять, не больше.

Я посмотрел на Гракча.

— Ты пойдёшь со мной. Ты свидетель. Ты расскажешь всё воеводе, когда он приедет.

Гракч побледнел.

— Я? Ты хочешь, чтобы я сдал Авиновых? Они убьют меня!

Я покачал головой.

— Не убьют, если воевода арестует их первым. А он арестует, если ты дашь показания.

Я склонился ближе.

— Выбирай, Гракч. Либо ты идёшь со мной и получаешь шанс на помилование от князя за сотрудничество. Либо я иду к воеводе один, рассказываю всё, что ты мне сказал, и воевода приходит сюда. Арестовывает тебя. И вешает без суда за ушкуйничество.

Гракч смотрел на меня долго, затем опустил голову.

— Проклятье… Ты загнал меня в угол, мальчишка…

Он вздохнул.

— Хорошо. Я пойду. Я дам показания. Но если Авиновы выкрутятся, я мёртвый человек.

Я кивнул.

— Они не выкрутятся. Я прослежу за этим.

Я повернулся к Егорке.

— Егорка, ты останешься здесь с Гракчом. Следи, чтобы он никуда не ушёл. Я иду к Серапиону, нужно отправить гонца к воеводе.

Егорка кивнул.

— Хорошо, Мирон.

Я посмотрел на второго мужчину, который всё это время молчал, держа топор.

— А ты?

Мужчина сплюнул.

— Мне всё равно. Я здесь временно, меня это не касается.

Он бросил топор на пол, вышел из избы.

Я посмотрел на Гракча.

— До ночи у нас есть время. Воевода должен приехать как раз к моменту, когда Авиновы начнут грузить товар. Тогда их возьмут с поличным.

Гракч кивнул мрачно.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Заречный.

Я усмехнулся.

— Я всегда знаю, что делаю.

Почти всегда.

Я вышел из избы, направился обратно к лодке.

Солнце стояло высоко, когда я вышел на берег реки. Лодка была там, где мы её оставили, спрятанная в тростнике.

Я сел в неё, взялся за вёсла, начал грести вверх по течению, обратно к Слободе.

План складывается. Гракч — свидетель. Его показания — улика. Княжеский товар в амбаре — доказательство. Если воевода приедет сегодня ночью и застанет Авиновых с краденой пушниной, он арестует их. Без суда. Без возможности откупиться.

Это конец Авиновых. Конец Касьяна. Конец их монополии.

Но оставалась одна проблема.

Если они вывезут товар до прибытия воеводы, доказательств не будет. Гракч даст показания, но без физических улик его словам могут не поверить. Авиновы скажут, что это клевета. Найдут свидетелей, которые подтвердят их алиби.

Я должен убедиться, что товар останется в амбаре до прибытия воеводы.

Я греб быстрее.

Времени мало. Нужно действовать быстро.

К Обители я добрался к полудню. Солнце стояло в зените, жгло спину, пока я вытаскивал лодку на берег и бежал через поле к монастырю.

Ворота были открыты. Я ворвался во двор, увидел Агапита, который нёс воду из колодца.

— Агапит! — крикнул я. — Где Серапион?

Агапит обернулся, увидел меня, удивился.

— Мирон? Ты вернулся? Отец Серапион в церкви, но…

Я не дослушал, побежал к церкви.

Серапион стоял у алтаря, молился, когда я ворвался внутрь. Он обернулся, увидел меня, его лицо напряглось.

— Мирон, ты не должен здесь быть, я же сказал…

Я перебил его:

— Отец, мне нужна твоя помощь. Срочно. Это важнее, чем всё остальное.

Серапион замолчал, видя мою решимость.

— Что случилось?

Я выпалил быстро, почти задыхаясь:

— Я нашёл базу ушкуйников. Я говорил со старостой. Он признался. Авиновы заказали убийство моего отца. Они используют ушкуйников для грабежей. Хранят краденое в нижнем амбаре на своём причале. Княжеский товар. Пушнина с клеймами князя.

Серапион побледнел.

— Мирон, ты… ты уверен?

Я кивнул яростно.

— Уверен. У меня есть свидетель. Гракч, староста ушкуйников. Он даст показания. Но этого недостаточно. Нужно поймать Авиновых с поличным. Сегодня ночью они вывозят партию пушнины. Если княжеский воевода приедет и застанет их с краденым товаром, он арестует их. Без суда.

Серапион медленно кивнул, осмысливая.

— Княжеский воевода… Это центральная власть, он не подчиняется Волостному двору…

— Именно, — сказал я. — Савва не сможет откупиться. Не сможет использовать бюрократию. Это конец Авиновых.

Серапион посмотрел на меня долго.

— Что тебе нужно от меня?

— Гонец, — ответил я. — Нужен быстрый всадник, который доедет до воеводы и приведёт его сюда к ночи. К причалу Авиновых. Там он застанет их за погрузкой краденого.

Серапион задумался.

— У нас есть Фёдор, трудник, он хорошо ездит верхом. Но воевода в столице, это день пути отсюда…

Я покачал головой.

— Не в столице. Я знаю, что княжеские стрельцы патрулируют тракт к северу от Слободы. Там их застава, в двух часах езды отсюда. Если Фёдор поедет туда, найдёт начальника стражи, объяснит ситуацию, они могут прислать отряд к ночи.

Серапион кивнул.

— Хорошо, я пошлю Фёдора. Но Мирон, если ты ошибаешься, если Авиновы не вывезут товар сегодня, стрельцы придут зря, и это навлечёт гнев Воеводы на Обитель.

Я встретил его взгляд.

— Я не ошибаюсь. Гракч сказал точно — сегодня ночью, после полуночи.

Серапион вздохнул.

— Хорошо. Я доверяю тебе. Иди, найди Фёдора, объясни ему, что говорить стрельцам. Я подготовлю письмо от Обители, это придаст весомость его словам.

Я кивнул.

— Спасибо, отец.

Я развернулся, побежал к воротам.

Фёдор оказался молодым крепким мужиком лет тридцати, с быстрыми глазами и уверенным видом. Он выслушал меня внимательно, кивнул.

— Понял, Мирон. Заставу найду, передам. Письмо от отца Серапиона у меня будет. Стрельцы придут, если начальник поверит.

Он взял письмо, которое Серапион написал на бересте, запечатал воском с печатью Обители, сунул за пояс.

— Поезжай быстро, — сказал я. — Времени мало.

Фёдор кивнул, вскочил на коня, помчался к воротам. Я смотрел, как он исчезает за поворотом дороги.

Первая часть плана в действии. Гонец отправлен. Если Фёдор найдёт стрельцов и убедит начальника, они будут здесь к ночи.

Но оставалась вторая часть.

Если Авиновы вывезут товар раньше, до прибытия стрельцов, доказательств не будет.

Я повернулся к Серапиону, который стоял у ворот.

— Отец, мне нужно следить за причалом Авиновых. Мне нужно знать, когда они начнут грузить товар.

Серапион кивнул.

— Будь осторожен, Мирон. Если Касьян увидит тебя…

— Он не увидит, — ответил я. — Я буду в тени.

Я побежал к реке.

День тянулся мучительно медленно. Я нашёл укрытие на холме, с которого виднелся причал Авиновых — большой, с несколькими амбарами, складами, где стояли телеги, бродили люди.

Я лежал в траве, наблюдая.

Солнце катилось к горизонту. Тени удлинялись. Я ждал.

Стрельцы должны прибыть к полуночи. Если Фёдор нашёл их. Если они поверили. Если они едут сюда.

Слишком много «если».

Сумерки сгустились. На причале зажгли факелы. Я увидел, как появился Касьян — высокий, массивный, он отдавал команды людям, указывал на амбары.

Началось.

Люди открыли нижний амбар — тот самый, о котором говорил Гракч. Начали выносить тюки — большие, тяжёлые, завёрнутые в холст.

Пушнина. Краденая. С княжескими клеймами.

Телеги подъехали к амбару. Люди начали грузить тюки на телеги, аккуратно, быстро.

Я сжал кулаки.

Где Егорка? Он должен был вернуться с Гракчом.

Шорох сзади. Я обернулся, увидел Егорку, который полз ко мне через траву.

— Мирон, — прошептал он. — Гракч у Серапиона, под охраной Агапита.

Я кивнул.

— Хорошо. Смотри.

Я показал на причал, где люди продолжали грузить телеги.

— Они вывозят товар. Сейчас. Раньше полуночи.

Егорка побледнел.

— Но стрельцы… они не приедут раньше полуночи, ты же сам сказал…

Я сжал зубы.

Да. Я ошибся. Авиновы начали грузить раньше. Может, Касьян почувствовал опасность. Может, покупатель потребовал раньше. Неважно.

Важно, что если они уедут сейчас, стрельцы приедут на пустое место. Доказательств не будет.

Я посмотрел на телеги — три телеги, уже почти полностью загруженные. Люди закрывали амбар, готовили лошадей.

Минут десять, и они уедут.

Егорка посмотрел на меня.

— Мирон, что делать?

Я смотрел на телеги, на людей, на Касьяна, который стоял у первой телеги, проверяя груз.

Что делать?

Память Глеба подсказывала — диверсия, саботаж, способы задержать отправку груза.

Если колесо сломается, телега не уедет.

Если лошади испугаются, телеги не сдвинутся с места.

Если поднять шум, привлечь внимание, Авиновы могут отложить отправку.

Я посмотрел на Егорку.

— Они не должны уехать. Пока стрельцы в пути… мы сами устроим им задержку.

Егорка уставился на меня.

— Как?

Я огляделся. Причал был у реки. Телеги стояли на помосте. Лошади привязаны к столбам.

Если поджечь сено у конюшни, лошади испугаются, начнётся паника.

Если перерезать упряжь, телеги не смогут двинуться.

Если…

Идея пришла внезапно, безумная, отчаянная.

Если столкнуть телегу в воду, груз намокнет, испортится. Авиновы не смогут его продать. Придётся разгружать, сушить. Это задержит их на часы.

Я посмотрел на помост — он был длинным, тянулся вдоль воды. Телеги стояли на самом краю. Достаточно толкнуть сильно, и они покатятся в реку.

Но до помоста метров пятьдесят открытого пространства. Охрана. Люди.

Мы не доберёмся незамеченными.

Но если создать отвлечение…

Я посмотрел на Егорку.

— Слушай внимательно. Ты пойдёшь к дальнему краю причала, там, где сложены бочки. Подожжёшь их. Создашь шум, огонь. Все побегут туда тушить.

Егорка кивнул.

— А ты?

— А я, — сказал я, — пока все будут отвлечены, подберусь к телегам и столкну их в воду.

Егорка побледнел.

— Мирон, это безумие! Если тебя поймают…

— Не поймают, — сказал я твёрдо. — У меня будет минута, не больше. Этого достаточно.

Я посмотрел на причал, где люди заканчивали погрузку.

Сейчас или никогда.

Я повернулся к Егорке.

— Готов?

Егорка вздохнул, затем кивнул.

— Готов.

Мы поползли вниз с холма, в темноту.

Ночь укрыла нас. Мы подобрались к причалу с разных сторон — я с ближней, Егорка с дальней, где были сложены бочки и ящики.

Я лежал за телегой, наблюдая. Касьян отдавал последние команды, люди готовили упряжь. Ещё пара минут, и они тронутся.

Где Егорка? Почему он не поджигает?

И вдруг — вспышка. Огонь взметнулся в дальнем конце причала, лизнул бочки, запрыгал по сухому дереву.

Крики.

— Пожар! Пожар!

Люди бросились к огню. Касьян развернулся, побежал туда же, крича команды.

Сейчас.

Я выскочил из-за телеги, подбежал к первой, схватился за край, толкнул изо всех сил.

Телега стояла тяжело, груз давил. Я упёрся ногами в землю, толкнул снова, сильнее.

Телега качнулась, сдвинулась к краю помоста.

Я толкнул ещё раз.

Телега покатилась, набирая скорость, и с глухим всплеском рухнула в воду.

Тюки разлетелись, холст разорвался, вода залила груз.

Я побежал ко второй телеге.

— Эй! — крик сзади. — Кто-то у телег!

Я не оглядывался. Толкнул вторую телегу, она поехала, упала в воду.

Третья.

Шаги за спиной. Грубый голос:

— Стой!

Я толкнул третью телегу изо всех сил.

Она покатилась к краю.

Руки схватили меня за плечи, потащили назад.

Телега упала в воду.

Все три телеги. Весь груз. В реке.

Я вырвался, побежал к краю причала, прыгнул в воду.

Холод обжёг тело. Я нырнул, поплыл под водой, выплыл далеко от причала, за поваленным деревом.

Слышал крики, проклятья, топот ног.

Я выбрался на берег, скрылся в тростнике.

Сделано.

Груз в воде. Телеги разбиты. Авиновы не уедут сегодня.

Стрельцы придут. Найдут их здесь. С доказательствами.

Я лежал в тростнике, тяжело дыша, слушая, как на причале кипит хаос.

Луна вышла из-за облаков, осветила реку.

Я усмехнулся.

Последний шанс. Я его не упустил.