Укротитель Драконов II

Глава 9

Зала была большой.

Нет, не так. Зала была огромной. Такого я в этом клане ещё не видел. После бараков, после Ямы, после каменных коридоров, где потолок можно достать рукой, это место ударило по глазам масштабом. Высокий свод, грубо вырубленный в скале, но вырубленный с размахом, с пониманием того, что пространство над головой давит или освобождает, и тот, кто строил, выбрал второе. Или первое, просто по-другому. Потому что свобода этой залы была холодной, каменной, и в ней чувствовалась та же рука, что вела весь клан.

Стол стоял посередине. Длинный, тяжёлый, из тёмного дерева, такого тёмного, что казалось чёрным в свете факелов. Дерево в горах — роскошь, я уже это знал. Дрова жгут брикетами из торфа и навоза, мебель сколачивают из того, что притащат караваны из ближайших деревень. А этот стол был из цельных досок, толстых, широких, пригнанных друг к другу без щелей. Столешница отполирована до тусклого блеска, но по краям видны глубокие зарубки, некоторые старые, побелевшие, некоторые свежее. Кто-то бил по этому столу чем-то тяжёлым, и не раз.

На стенах висели вещи — не украшения, нет, здесь украшений не вешали. Цепи. Четыре комплекта, на железных крюках, вбитых в скалу. Толстые, с кольцами, с зажимами, каждый комплект отличался размером, от тонких, почти изящных, до таких, что звенья были толщиной в мой палец. Драконьи цепи. Рабочие, со следами ржавчины и царапинами от когтей. Повешены ровно, на равном расстоянии, как трофеи. Или как напоминание.

Над головой Грохота, прямо за его креслом, на стене крепился череп. Драконий, большой. Нижняя челюсть отсутствовала, и от этого череп выглядел так, будто замер в крике или в хохоте. Тот самый Штурмовой, те что значительно больше Дрейков. Ранг три, не меньше. Я не знал какой, но размер говорил сам.

Справа от двери, у стены, стояла стойка с оружием. Шесть штук Кнутов, развешанных по длине, от короткого, в полтора шага, до длинного, свёрнутого кольцами. Кожа на них была разной, от тёмно-бурой до почти белой, и я понял, что каждый сделан из шкуры дракона другого вида. Личная коллекция Главы Клана.

Я сидел посередине стола на тяжёлом табурете, который кто-то подставил мне, когда я вошёл. Слева, во главе, в массивном кресле с подлокотниками, вырезанными в форме когтистых лап, сидел Грохот.

Справа, по другую сторону стола, расположились имперцы. Молодой с ухоженной бородкой, откинувшись, положив руку на стол. Старший, с залысинами, прямой, как столб, ладони сложены перед собой. И третий — тот, что был в капюшоне на арене. Теперь капюшон откинут, и лицо открыто.

Лучше бы не открывал.

Лицо было обычным, в этом и была проблема. Ни шрамов, ни особых примет, ни возраста, который можно было бы определить. Сорок? Пятьдесят? Тридцать пять? Кожа гладкая, чуть смуглая, волосы тёмные, коротко стриженные. Черты правильные, ровные, и абсолютно пустые. Глаза открыты, смотрят перед собой, и в них ничего. Ни интереса, ни скуки, ни оценки. Живой камень с глазами.

Девушки вошли тихо, через боковую дверь, которую я не заметил. Три. Молодые, все в одинаковых серых платьях, длинных, до щиколоток, подпоясанных верёвкой. Симпатичные, все три, и это было не случайностью. Их наверняка отбирали. Откуда-то привезли, или взяли при набеге, или купили, и поставили сюда, потому что нашли им применение получше, чем таскать навоз из загонов.

Они двигались одинаково. Быстро, бесшумно, с опущенными глазами. Первая несла глиняный кувшин, тяжёлый, двуручный, и разливала из него в кружки, стоявшие перед каждым. Жидкость была мутной, желтовато-бурой, густой, и пахла резко, с травяным привкусом и чем-то ещё, от чего щипало в носу. Вторая расставляла плошки с мясом, тёмным, нарезанным толстыми кусками, и к каждой плошке клала вилку и нож. Третья шла следом с горшком и плюхала на мясо соус, густой, красно-бурый, с кусочками чего-то, похожего на ягоды.

Руки у первой дрожали едва заметно, но кувшин тяжёлый, и дрожь передавалась жидкости, которая подрагивала в горлышке при каждом наклоне. Вторая держала плошки двумя руками, прижимая к животу, и ставила на стол аккуратно, точно, как человек, которого научили, что неточность стоит дорого. Третья просто не поднимала глаз ни разу. Смотрела на горшок, на ложку, на край стола, на пол. Куда угодно, только не на людей за столом.

Сломаны как и драконы. Двадцать лет видел это в глазах зверей, а теперь видел в человеческих. Та же пустота и выученная покорность, когда тело выполняет задачу на автомате, а внутри что-то выключено. Может навсегда, может нет. Затравленный зверь и затравленный человек выглядят одинаково.

Когда закончили, девушки отступили к стене. Встали в ряд, руки сложены перед собой, головы опущены. Ждали.

Тишина. Факелы шипели. Сквозняк тянул по полу, холодный, и зала при всём своём размахе была ледяной, каменной, как пещера.

Грохот сидел в своём кресле и смотрел на девушек долго. Водянисто-серый глаз двигался медленно, от одной к другой, без выражения, как человек, который проверяет, всё ли на месте. Ожоговый шрам на левой половине лица стягивал кожу, и от этого казалось, что он постоянно щурится, будто прикидывает что-то.

Имперцы тоже смотрели. Молодой откровенно, с ленивым интересом, чуть откинув голову, и взгляд у него скользил по фигурам так, как скользит по товару на рынке. Старший с залысинами глянул коротко, потом отвёл глаза к своей кружке, будто ему это было не особенно интересно или он хотел, чтобы так казалось. Третий, каменнолицый, не смотрел вообще. Сидел и смотрел перед собой, и выражение на лице было то же самое, что и минуту назад, и час назад, и, вероятно, вчера.

Грохот повернулся ко мне.

Серый глаз нашёл мой и задержался. Я не знал, что у меня на лице, но, видимо, достаточно, чтобы читать. Он смотрел секунду, другую, и в этом взгляде работало что-то тяжёлое и точное.

Я знал о нём мало. Слухи, обрывки, шёпот по баракам, то, что роняли Псари между собой, когда думали, что никто не слышит. Тридцать лет во главе клана. Поднял его из руин. Лично укротил нескольких штурмовых, ранг три, голыми руками и кнутом, и после каждого на стену вешал цепи. Жесток, прагматичен — считает людей и драконов одинаково, по весу пользы, которую можно из них выжать. Ходили слухи, что развратен, но Черви такое шептали про всех, кто стоял выше, и отделить правду от страха было невозможно. А ещё говорили, что силён. Силён так, что Бычья Шея, здоровый, как скала, при нём держится тихо. Что однажды ударил кулаком в стену загона и каменная кладка треснула. Что Закалённый пятого круга, последнего, и что за этим стоит что-то большее, чего никто не может назвать вслух.

Грохот смотрел на меня, и я смотрел на него, в зале было холодно, а девушки стояли у стены, и ждали.

Мужчина улыбнулся. Улыбка вышла кривой, стянутой шрамом на левой стороне, и от неё лицо стало ещё страшнее, но в глазу мелькнуло что-то почти человеческое. Он кивнул девушкам, коротко, одним движением подбородка, и махнул рукой. Свободны.

Они двинулись к боковой двери. Тихо, быстро, как пришли. Одна за другой, глаза в пол, руки прижаты к бёдрам, шаги мягкие и выверенные.

Я успел поймать взгляд последней. Та, что разливала из кувшина. Карие глаза, большие, на белом, почти бескровном лице. Лицо прямое, с чёткими скулами, симпатичное, и брови светлые, настолько светлые, что казались прозрачными на фоне тёмных волос. Высокая. Можно было сказать стройная, но скорее худая, той худобой, которая приходит от недоедания, когда кости начинают проступать под кожей на ключицах и запястьях.

Она поймала мой взгляд на секунду. Глаза метнулись ко мне, зацепились, и тут же спрятались, ушли вниз, к полу и серому подолу платья. Дверь закрылась за ними без звука.

Тишина.

Факелы потрескивали. Сквозняк тянул по ногам. Мясо на плошках остывало, и соус на нём застывал тёмной коркой.

Грохот взял кусок мяса пальцами. Большими, толстыми, с обломанными ногтями и мозолями, покрывавшими ладони, как кора дерево. Откусил. Жевал медленно, основательно, челюсть двигалась тяжело, с хрустом, будто перемалывала камень. Проглотил. Потянулся к кружке, отпил. Вытер рот тыльной стороной ладони.

Молодой имперец последовал примеру. Подцепил мясо вилкой, отрезал ножом, положил в рот, прожевал. Причмокнул. Глаза блеснули, он кивнул сам себе и потянулся за вторым куском.

Старший ел сдержанно, мелкими кусками, промакивая губы пальцами после каждого. Каменнолицый сидел с вилкой в руке и жевал с тем же выражением, с которым сидел, смотрел и дышал. Лицо не менялось. Челюсть двигалась, глаза на плошке, и всё.

Я посмотрел на свою порцию. Мясо тёмное, волокнистое, в красно-буром соусе с ягодами. Пар не шёл, уже подостыло. Вилка металлическая, тяжёлая, с грубой ручкой.

Есть надо. Больше ничего не остаётся.

Подцепил кусок и положил в рот.

Вкус был странным. Мясо в бараках я знал. Жёсткое, серое, жилистое, похожее на свинину или на вепря, который бегал по горам всю жизнь и умер злым. Его можно было жевать и проглотить, и оно давало силу, и на этом всё.

Это было другое. Мясо было мягким, почти нежным, и при этом плотным, с текстурой, которую рот не узнавал. Ни на что похожее. Привкус дымный, глубокий, с чем-то горьковатым, и соус добавлял сладость и кислоту одновременно, ягоды лопались на языке и отдавали жаром, от которого поднялось тепло по нёбу.

Вкусно. По-настоящему вкусно, я жевал и не мог определить, что именно ем. Дичь? Какая? В горах водились козы, горные бараны, мелкие грызуны.

Потянулся к кружке. Жидкость была тёплой, мутной, и запах ударил в нос ещё до того, как поднёс к губам. Отпил.

Горло обожгло. Крепкое, очень крепкое, и за крепостью солёное, с привкусом трав, горьких, резких, и чего-то ещё, земляного и тяжёлого. Я сморщился, воздух втянулся через зубы сам, и в голову ударило сразу, с первого глотка, тупо и горячо, как будто кто-то положил нагретый камень между глаз.

Поставил кружку. Проморгался.

Грохот поставил свою кружку на стол грузно, с глухим стуком. Помолчал. Жевал, смотрел перед собой, молчание заполняло залу так же плотно, как холод. Потом повернулся к имперцам.

— Ну. Как мясо.

Молодой откинулся на табурете, провёл языком по губам.

— Превосходно. Давно такого не пробовал. На Небесном Троне за подобное блюдо отдали бы мешок чешей.

Старший кивнул. Промакнул пальцы о край стола, коротким движением.

— Достойно. Выдержка хорошая. Соус удачный.

Каменнолицый поднял взгляд от плошки. Губы дрогнули, коротко, и вышло что-то похожее на улыбку, как трещина на скале, которая тут же закрылась. Склонил голову — ни слова не сказал.

Грохот повернулся ко мне. Серый глаз остановился неподвижно.

— А тебе, Падаль? Такое пробовал?

Я посмотрел на кусок, наколотый на вилку. Тёмные волокна, красный соус и ягоды. Вкус ещё стоял во рту, дымный, сладковатый, ни на что не похожий.

Покачал головой.

— Нет. Кажется, нет.

Грохот улыбнулся. Шрам стянул левую щёку, обнажив зубы с той стороны, жёлтые, крупные, и улыбка вышла такой, от которой хотелось отвести взгляд. Но я не отвёл.

— Багряный, — сказал Грохот. — Молодняк. Полтора года ему было. Лучшее мясо, какое бывает. Нежнее телятины. Мягче горного барана. Только знать надо, как готовить.

Я держал ложку. Пальцы не двигались. Слова дошли с задержкой, как звук после удара молнии. Сначала вспышка, потом гром. Багряный. Полтора года. Молодняк.

Дракон.

Мясо на языке стало чужим. Дымный привкус, который минуту назад казался вкусным, теперь заполнил рот целиком, густой и жирный, желудок качнулся вверх, медленно и тяжело. Я сглотнул п положил вилку на край плошки.

Грохот жевал, наблюдая за мной тем единственным глазом, спокойно, как наблюдают за чем-то ожидаемым.

— Бычья Шея притащил с охоты. Самец, дикий. Крылья повредили при поимке, обе перепонки порваны. Задняя лапа сломана в бедре. Негоден ни к ломке, ни к продаже, ни к чему. — Он откусил ещё кусок и прожевал. — Разве что мне на стол.

Пауза. Грохот проглотил, запил из кружки, утёрся.

— Нравится, Падаль? Драконье мясо? Или ваши племенные такого не едят?

Внутри поднялось что-то тёмное и тяжёлое, похожее на тошноту, но глубже, в том месте, где живёт отвращение. Полуторагодовалый багряный. Подросток. Живой, рычащий, с горячей чешуёй и огнём в глотке, которого поймали, сломали и зарезали, потому что повредили при ловле. Брак. Списан. Мясо на стол Главе Клана.

Я покачал головой.

— Нет. Не едят.

Грохот кивнул удовлетворённо, будто услышал именно то, что хотел. Затем отодвинул плошку. Вытер пальцы о штанину, ту же, в которой сидел на арене, в которой, вероятно, ходил каждый день. Откинулся в кресле. Когтистые подлокотники скрипнули под его весом.

Потом повернулся к имперцам и кивнул в мою сторону.

— Вот он. Падаль. Тот самый, которого вы хотели пощупать. — Голос ровный и хриплый, говорил без всяких церемоний. — Гости мои с Небесного Трона, Падаль. Люди серьёзные. Пришли посмотреть, чем мы тут дышим. Посмотрели. — Серый глаз скользнул по имперцам, обратно ко мне. — Впечатлены они. Твоей работой впечатлены.

Молодой имперец чуть наклонил голову, подтверждая. Старший сидел прямо, ладони на столе.

— Зверь, которого не ломали, — сказал Грохот, — стоит дороже. Это я и без них понимаю. Целый, послушный, без ожогов на морде и переломов в хвосте. Покупатель смотрит и видит товар, а не обломки. Платит больше. Зверь служит дольше. Работает лучше. Всё просто.

Он помолчал. Пожевал что-то, может остаток мяса между зубов, может просто привычка.

— Сам я не люблю этого. Скажу прямо, Падаль, чтоб ты знал. Кнут работает. Кнут проверен. Двести лет работает, и я на нём вырос, и клан на нём стоит. — Голос стал тише. — Но клан — это не я. Клан — это все, кто в нём живёт. И если благополучие клана требует, чтобы я наступил на горло собственному пониманию, я наступлю. Уже наступал. Наступлю ещё.

Железный браслет блеснул, когда он переложил руку на подлокотник.

— Ты показал, что можешь. На Грозовом показал. Сегодня с Каменным показал ещё раз. Заслужил, чтобы тебя заметили. Заслужил, чтобы с тобой обращались лучше, чем с обычным червяком. Вы с Молчуном друг друга нашли, это хорошо. Он десять лет ковыряется, может с тобой у него что-то и сдвинется.

Грохот замолчал. Посмотрел на имперцев. Обратно на меня.

— Они хотят знать, что ты делаешь. Как. Почему дракон лёг, а не разорвал тебя на части.

Пауза повисла над столом. Грохот смотрел на имперцев, потом на меня, и в углу его рта шевельнулась усмешка. Серый глаз блеснул.

— Но клан не раскрывает своих секретов. — Он сказал это легко, почти весело, как будто шутил, но взгляд на имперцах задержался на мгновение дольше, чем нужно для шутки. — Ешь, Падаль. Ешь.

Я сидел. Руки на коленях, вилка на краю плошки. Мясо передо мной, тёмное, в красном соусе, с ягодами — мягче телятины.

Тело не двигалось. Просто сидел, глядя на плошку, плошка глядела на меня, и между нами было то, что не переваривается.

Потом что-то щёлкнуло. Я моргнул, кивнул, посмотрел на мясо и вспомнил заново, что передо мной. Поднял глаза на Грохота.

— Благодарю за приём. За стол, за тепло в вашем доме. Но это я есть не смогу.

Грохот хрипнул. Звук вышел коротким, похожим на смешок, и шрам на левой щеке дёрнулся.

— Дело хозяйское. Суть не в мясе.

Он отпил из кружки и поставил на стол. Облизнул губы и молчал.

Старший имперец подался вперёд. Ладони легли на стол, пальцы сцеплены. Голос ровный и размеренный, как у человека, привыкшего к тому, что его слушают до конца.

— Мы хотели бы обсудить практическую сторону. Небесный Трон заинтересован в стабильных поставках здоровых драконов. Целых. Без следов ломки. Без ожогов, без переломов, без той пустоты в глазах, которую покупатель видит сразу. — Он помолчал, выбирая слова. — Для начала — один зверь в неделю. Дрейки предпочтительнее. Крепкие, рабочие, с полным набором команд. Клан получает оплату за каждого. Ты получаешь лучшие условия содержания. Первый зверь — проба. Второй — подтверждение. Третий — начало цепочки. Если цепочка выстраивается крепко, звено за звеном, Империя рассмотрит поощрение. Лично для тебя. Достойное.

Молодой имперец улыбнулся легко и привычно, как улыбаются за столом переговоров.

— А если не выйдет?

Это спросил я. Голос прозвучал глуше, чем хотелось.

Старший имперец посмотрел на Грохота. Тот сидел, откинувшись, железный браслет поблёскивал на запястье. Имперец пожал плечами.

— Досадное недоразумение. Вернёмся к прежней схеме. Для нас ничего не изменится.

Грохот качнул головой.

— Для нас тоже мало что изменится. Просто твоё положение станет более шатким, червь. — Голос ровный. — Ты уже показал, что можешь. Это никуда не денется. В утиль тебя не спишут. Будешь пробовать дальше, и ещё, и ещё, пока не начнёт получаться или пока не кончишься сам. Только этих ребят, — кивок в сторону имперцев, — это уже касаться не будет. Это будет наша работа. Внутри клана.

Тишина. Факелы шипели. Ветер гудел снаружи, за толстыми стенами, далёкий и глухой.

Молодой имперец наклонился ко мне через стол. Глаза блестели, улыбка ушла, и под ней обнаружилось что-то жёсткое и деловитое.

— В твоих же интересах стараться, Падаль или как тебя там. Империя ценит крепкие инструменты. Империя ценит оружие, которое бьёт наверняка и служит долго. Если ты способен давать такое, если это в твоих руках — приложи усилия. Лучшие усилия. Других возможностей может не представиться.

Я смотрел на них: на старшего с его сцепленными пальцами и ровным голосом, на молодого, который говорил «инструменты» и «оружие» так же легко, как говорят «хлеб» и «вода», на каменнолицего, который сидел и молчал, и молчание его было тяжелее любых слов. На Грохота, который жевал мясо полуторагодовалого багряного и решал судьбу живых существ между глотками.

Инструменты. Оружие. Крепкие. Надёжные. Бьют наверняка.

Гнев поднялся откуда-то из живота и упёрся в горло. Я почувствовал, как сжались челюсти, как напряглись плечи. Двадцать лет я работал с теми, кого люди превращали в инструменты. Цирковые тигры с выбитыми зубами. Медведи, которых учили танцевать раскалённым железом на полу клетки. Звери из контактных зоопарков, посаженные на транквилизаторы, чтобы дети могли погладить. Все они были инструментами и все они были сломаны.

Здесь то же самое. Другой мир, другие звери, та же логика. Зверь — товар. Зверь — функция. Зверь — расходный материал.

Я проглотил гнев медленно, как глотают «Горечь», давя в себе рвотный рефлекс. Гнев сейчас — роскошь. Гнев — это бараки, яма, или хуже. Слушать, соображать и не торопиться.

То, что они предлагают. Один дракон в неделю. Целый, послушный, без следов ломки. Это значит — мне дадут доступ к зверям и дадут время. Мне дадут возможность работать так, как я умею, а это в любом случае лучше, чем кнут в чужих руках. Каждый зверь, которого я проведу через свои методы, — это один зверь, которого не сломают. Один. Потом второй. Потом третий. А дальше видно будет. Может быть, найдётся способ уйти отсюда, и уйти с ними.

— Понял, — сказал я. Посмотрел на старшего имперца, на молодого, на Грохота. — Я постараюсь.

Грохот смотрел на меня долго и внимательно, серый глаз неподвижен. Потом кивнул серьёзно, без улыбки.

Он поднял руку и щёлкнул пальцами. Сухой, короткий звук, отскочивший от каменных стен.

Боковая дверь открылась. Девушки вошли. Те же три, в тех же серых платьях, с теми же опущенными глазами. Встали у порога.

— Ну а теперь, — сказал Грохот, и голос его стал шире и мягче, как у человека, который переходит от дела к досугу, — как положено достойному хозяину. Мой дар вам. От меня лично.

Ещё щелчок.

Девушки двинулись. Каждая к своему. Одна к молодому имперцу, который откинулся на табурете и смотрел на неё с той же ленивой оценкой, что и раньше. Другая к старшему, который поднялся, коротко поправил плащ. К Каменному никто не подошел, будто бы так и было нужно. Третья шла ко мне.

Та самая: карие глаза, светлые брови, белое лицо. Худые ключицы под серой тканью платья. Она подошла и протянула руку. Тонкая, с выступающими костяшками, пальцы чуть согнуты, ладонь вверх.

Смотрел на её руку. Потом на лицо. Глаза опущены, ресницы подрагивают. Губы сжаты в ровную линию. Всё тело напряжено той неподвижностью, которая говорит одно: она сделает всё, что от неё потребуют, потому что научена, что альтернатива хуже.

Я посмотрел на Грохота — тот уже не смотрел на нас. Допивал бадягу, запрокинув голову, кружка закрыла лицо. Опустил, поставил на стол, потянулся к плошке с мясом. Жевал. Глаза на еде.

Девушка взяла меня за руку и сжала пальцы. Жест маленький, почти незаметный и значил он одно: «пошли».