Укротитель Драконов II

Глава 20

Молчун вдруг поднял палец резко, будто вспомнил что-то важное. Показал наверх, на каменные ступени, ведущие к Среднему ярусу. Потом провёл ладонью горизонтально перед горлом. Нельзя. Ткнул пальцем в сторону Псарей, которые всё ещё возились с багряным в десяти метрах от нас. Обвёл рукой загоны. Сжал кулак и ударил им по открытой ладони.

Без разрешения нельзя. Опасно. Если что-то пойдёт не так, дрейка будут укрощать их методами.

Я замер.

Парень прав. Если каменный вырвется, если кинется на кого-то, если просто испугается и начнёт крушить всё вокруг, Псари не будут ждать. Они сделают то, что умеют. Крюки, цепи, кнуты. И всё, что мы строили, сгорит за минуту. А без разрешения Рук любой шаг с дрейком за пределы клетки ляжет на мою голову. И на Молчуна.

Внутри поднялась злость, тупая и бессильная. Только что был готов действовать, видел план, чувствовал, как всё складывается. И вот.

Выдохнул через зубы.

— Ты прав.

Молчун кивнул. Потом качнул головой в сторону, показал рукой: отойдём.

Мы отошли от клетки на десяток шагов, к стене загона, где было чуть тише. Каменный проводил нас взглядом, клацнул зубами недовольно, но не зарычал.

Молчун повернулся ко мне, прижал журнал к боку локтем. Свободной рукой показал на каменного. Потом на меня. Потом изобразил что-то вроде рукопожатия, но иначе, обхватил запястье одной руки другой и покачал. Связь. Контакт. Потом поднял обе ладони вверх, развёл пальцы. Вопрос. «Как?»

Как я это сделал. Почему дрейк ведёт себя со мной так, будто мы знакомы полжизни.

Он показал на свои глаза, потом на меня. «Я вижу, что ты его понимаешь. Как?»

Я потёр обожжённую кисть. Кожа саднила, но терпимо. Думал, что сказать. Систему раскрывать нельзя. Вообще ничего конкретного раскрывать нельзя. Ни про другой мир, ни про двадцать лет работы с хищниками, ни про интерфейс, который висит перед глазами и подсказывает цифры и дает навыки.

— Не знаю точно, — сказал я. — Когда мы заснули у решётки, что-то изменилось. Я проснулся и стал слышать. Звуки, жесты. Будто угадываю, что он имеет в виду. Не всегда точно, но… чувствую направление.

Молчун нахмурился. Показал на себя. Потом раскрыл обе руки, растопырив пальцы. Десять. Десять лет. Ткнул себя в грудь, покачал головой. «За десять лет я такого не добился. Как?»

За стеной загона загремело. Псарь заорал что-то на багряного, кнут хлестнул, и эхо прокатилось по каменному коридору. Каменный в клетке дёрнулся, гребень пополз вверх, из горла пошёл утробный рокот.

Я шагнул ближе к Молчуну, чтобы не перекрикивать шум.

— Думаю, есть что-то, что мы все упускаем. Я пока сам до конца не понимаю что именно. Но вот о чём я думаю: они умнее, чем мы считаем. Умнее по-другому. Мы ищем в них послушание, покорность, выполнение команд. А у них внутри целый язык, система отношений, иерархия. Они думают. Решают. Запоминают обиды и благодарности. Каменный помнит, кто его бил и кто сидел с ним в клетке, и ведёт себя соответственно.

Молчун слушал, не шевелясь. Глаза тёмные, глубоко посаженные, без выражения.

— С ними нужно обращаться как с равными сразу, с первого дня. Учить их язык, а не заставлять учить наш. Как если бы мы встретили людей из другой земли, с другим говором, другими обычаями. Мы же не стали бы их бить кнутом, пока они не начнут кланяться. Хотя так наверное и с людьми поступают, но…

Молчун долго смотрел мимо меня, на клетку каменного, где дрейк снова начал мерить шагами своё тесное пространство. Потом перевёл взгляд на меня, нахмурился ещё сильнее. Я видел, как он прокручивает сказанное, примеряет к своим десяти годам, к своему журналу с пометками «чудом, чудом, чудом».

Он кивнул осторожно и медленно.

Я присел на корточки, привалился спиной к стене. Молчун опустился рядом на табурет, который так и стоял тут с прошлого раза. Каменный в клетке притих, улёгся, положив голову на лапы. Смотрел на нас одним глазом.

— Вот что я вижу, — сказал я негромко. — Пока он в клетке, мы топчемся. Он принял меня, да. Но он заперт, и каждый день слышит, как бьют других. Каждый крик, каждый удар кнута напоминает ему, где он. И что с ним могут сделать то же самое в любой момент. Он не расслабится здесь. Не до конца.

Молчун вытащил карандаш из-за уха. Раскрыл журнал, написал крупно, развернул ко мне:

«ТОГДА КАК?»

— Ему нужно выйти. Почувствовать, что это место, этот загон, это пространство вокруг, безопасное. Что он тут по-своему хозяин. Понимаешь? Пока он в клетке, он пленник. А пленник либо бьётся, либо ломается. Третьего не дано. Нам нужно третье.

Молчун постучал карандашом по странице. Написал:

«ВЫПУСТИТЬ = УБЕЖИТ?»

— Может. На цепи, конечно. С поводком. Но суть в другом. Если он почувствует, что выход из клетки — это спокойно, безопасно, никто не бьёт, тогда он начнёт связывать сотрудничество с нами и с другими. С прогулкой, с воздухом, с движением. Это основной принцип. Хочешь, чтобы зверь с тобой работал, дай ему причину хотеть.

Молчун долго смотрел на свои записи. Перелистнул несколько страниц назад, пробежал глазами. Я видел строчки с рыжими пометками, зачёркнутые абзацы, восклицательные знаки на полях. Десять лет попыток. Десять лет вопросов без ответа.

Парень поднял голову и показал наверх: на ступени, ведущие к Среднему ярусу. Ткнул пальцем вверх, потом провёл ладонью горизонтально. Только через них. Только с разрешения.

Я кивнул.

В прошлой жизни я проходил через это десятки раз. Каждый новый метод, каждая попытка изменить протокол упиралась в начальство, в комиссии, в людей, которые никогда не стояли рядом с вольером, но точно знали, как правильно. Бюрократия. Она одинаковая в любом мире.

— Пошли, — сказал я. — Нужно говорить с Руками.

Молчун захлопнул журнал, сунул за пазуху и встал. Каменный в клетке поднял голову, проводил нас взглядом. Коротко клацнул зубами. «Куда?»

— Вернусь, — сказал ему. — Скоро.

Мы поднялись по ступеням. Снег усилился, мелкий и колючий, сыпал наискось. Ветер гнал позёмку по камням. На Среднем ярусе было пусто, только из кузни тянуло жаром и стуком. Мы прошли мимо казарм, мимо кожевенного навеса с натянутыми шкурами, свернули к приземистому зданию Зала Рук.

Молчун остановился у входа, поднял ладонь. Подожди. Толкнул дверь и вошёл один.

Я остался снаружи.

Снег ложился на плечи и капюшон. Я стряхнул его, засунул руки поглубже в рукава. Обожжённая кисть ныла на холоде. Мысли крутились вокруг одного: четыре дня. Из них полдня уже ушло на разговоры. Если Руки согласятся, если дадут хотя бы пару часов в день без посторонних, можно попробовать. Если нет…

Игла. Вот кто портит всё. Пока она рядом, пока её люди шатаются по загонам и лупят зверей через стенку от каменного, любой прогресс будет откатываться. И она это знает, поэтому наверняка делает нарочно.

— Ну что, Падалька? Стоишшшь-шь-шь, ждёшь-шь?

Голос прилетел сбоку, с тропы, ведущей от Верхнего яруса. Я обернулся.

Ржавая Игла спускалась по обледенелым ступеням, придерживая полу чёрного плаща. За ней шли двое Псарей. Молодые, ухоженные по кланским меркам, с аккуратно подстриженными бородками и начищенными серьгами-крюками в ушах. Держались чуть позади, по бокам, как почётный эскорт. Один из них улыбался лениво, сыто, будто только что хорошо поел или хорошо поспал. Второй смотрел на меня так, как смотрят на муху, севшую на стол.

Игла остановилась в трёх шагах. Когти на ожерелье звякнули.

— Всё каменного приручаешь-с-с, — склонила голову набок, разглядывая меня, как разглядывают дохлую крысу на дороге. — Ну и как? Ложится-с-с по команде? Лижет руки? Или всё ещё кидается-с-с на каждого, кто мимо пройдёт?

Я молчал. Женщина выждала секунду, потом усмехнулась тонкими губами.

— Вот и я так думаю. Зверь дикий, зверь злой, зверь видит вокруг врагов, потому что вокруг и есть-с-с враги для него. Ты ему можешь хоть в пасть залезть, хоть колыбельную спеть, а он всё равно будет рвать любого, кто подойдёт к нему кроме тебя. И знаешь-шь почему? Потому что ты его не укротил. Ты его приласкал. А приласканный зверь, это зверь, который решает с-с-сам, кого жрать, а кого нет. Дракон должен видеть хозяев-с-с. Всех. А не одного юродивого с мягкими руками.

Один из Псарей за её спиной хмыкнул.

— С грозовым получилось, — сказал я ровно. — Получится и тут.

Игла рассмеялась коротко и сухо, будто кашлянула.

— С грозовым-с-с? Грозовой сейчас на цепи в имперском обозе, полпути до столицы. Ты думаешь-шь, он там сидит и вспоминает, как ты ему песенки пел? Думаешь-шь, он не кусается-с-с? Не рычит? Не бьётся? Три недели в дороге, чужие руки, чужой запах, чужие команды. Сколько от твоей ласки осталось-с-с, а? — Она наклонилась чуть ближе. — Ничего не ос-с-сталось. Просто ещё не донесли. Когда донесут, Грохот спросит, зачем он на тебя время тратил. И что ты ответишь-шь?

Я чувствовал, как внутри поднимается жар. Баба била точно, в самое больное. Я не знал, как там Искра, не мог знать и она это понимала.

— Это домыслы, — сказал я. — Ты не знаешь, что с грозовым. Драконы умнее, чем ты считаешь. Умнее некоторых людей, которые…

Я не договорил.

Женщина двинулась так быстро, что я даже не успел отшагнуть. Только что стояла в трёх шагах, и вот уже её пальцы впились в ворот моей рубахи, скрутили ткань, дёрнули вверх. Костяшки упёрлись мне в горло. Лицо Иглы оказалось в ладони от моего. Бледно-жёлтые глаза, водянистые, с расширенными зрачками. Запах какого-то едкого масла от кожи.

Закалённая — четвёртый круг, как минимум. Скорость, с которой она преодолела расстояние, была нечеловеческой. Я даже моргнуть не успел.

— С-с-слушай меня, Падаль, — она шептала, и шипение стало почти неслышным, мягким. — Слуш-шай внимательно. Я Железная Рука Ломки. Я тридцать лет ломаю зверей, которые были больше, злее и умнее твоего Каменного. Я ломала штурмовых, от которых ты бы обос-с-срался на третьем вдохе. А ты, Червь, вчерашний выкидыш-ш из барака, полез мне рассказывать что драконы умнее нас? Учишь меня ремеслу⁉ Ты вообще понимаешь-шь, с-с-с кем говоришь-шь? Или у тебя в Яме мозги вытекли?

Сердце колотилось. Я чувствовал, как пальцы её сжимают ткань, как от костяшек на горле расходится тупая боль. Двое Псарей стояли позади, не шевелясь. Ленивый больше не улыбался.

Я заставил себя дышать. Вдох носом, медленный. Выдох ртом, длинный. Ещё раз.

Баба была права в одном конкретном смысле. Она Рука. Я подмастерье. И то, что я сказал, было глупостью. Можно думать что угодно, но говорить вслух, в лицо, человеку, который может сломать мне обе руки и списать это на тренировку… Это не храбрость, а идиотизм.

— Понял, — сказал я. Голос вышел хриплым из-за давления на горло. — Дал лишнего. Больше не повторится.

Она смотрела мне в глаза долго, секунд пять или шесть. Водянистые зрачки, неподвижные, как у рептилии. Будто проверяла или скала что-то. Злость, вызов, враньё.

Я держал взгляд, но без вызова: ровно и спокойно — так, как смотришь на зверя, который может убить, но пока решает.

Она разжала пальцы резко, будто обожглась. Ворот рубахи упал обратно на грудь. Я сглотнул.

— Когда провалишься-с-с, — она отступила на шаг, поправила плащ, — а ты провалишься-шь, покровительство Грохота уйдёт. И тогда будет другой разговор. И с каменным, и с-с-с тобой.

Женщина развернулась и пошла вверх по ступеням. Двое Псарей двинулись за ней, по бокам, чуть позади. Один шагал слева, и Игла на ходу, не оборачиваясь, положила ему руку на задницу. Ладонь легла привычно, по-хозяйски. Парень не дёрнулся, даже шаг не сбил. Привык видимо.

Меня замутило — не от страха, от него уже отходил, а от чего-то другого. От того, как буднично и обыденно тут всё перемешано: власть, насилие, тела. Всё инструменты, всё ресурс. Драконы, люди, парни с начищенными серьгами.

Захотелось просто развернуться, пройти мимо Врат и идти вниз по хребту, пока ноги несут. Куда угодно. Подальше от этого места, от кнутов и клеток, от Иглы с её масляными глазами. Глупое желание, детское. Я его узнал. Оно приходило и в прошлой жизни, каждый раз, когда я видел, как дрессировщик входит в клетку с хлыстом, каждый раз, когда начальство отказывало в финансировании, когда зверя усыпляли, потому что так дешевле. Приходило и уходило. Потому что уходить некуда. Мир суров. Этот, тот, любой. Суров, и населён людьми, часть которых отвратительна, часть равнодушна, и только малая доля стоит того, чтобы ради них оставаться.

Идеалист во мне скулил. Я привычно придавил его. Не убил, конечно, его убить невозможно. Просто отодвинул, чтобы не мешал работать. Всю жизнь так — обе жизни.

Делай то, что можешь. Там, где ты есть. С тем, что у тебя есть.

Я выдохнул. Развернулся к двери Зала.

Молчун как раз выходил, придержав тяжёлую створку плечом. Увидел меня, кивнул. Махнул рукой: заходи.

Я пошёл за ним. В животе было пусто и холодно.

Внутри всё выглядело иначе, чем на допросе. Тот же зал, те же грубые стены, те же два факела. Но порядок сломался. Бычья Шея стоял у дальней стены, привалившись плечом, руки скрещены на груди. Пепельник сидел на краю стола, свесив ногу, крутил в пальцах что-то мелкое, то ли монету, то ли пуговицу. Трещины не было. Тень сидел в том же углу, на том же табурете, будто не двигался с прошлого раза. Грохот за столом, локти на столешнице, подбородок на сцепленных кулаках.

Когда вошли, разговоры оборвались. Пепельник поднял голову, красные глаза скользнули по мне, по Молчуну. Бычья Шея повернулся, хрустнув шеей. Грохот смотрел из-под бровей, водянисто-серый глаз неподвижен.

— Говори, — сказал Грохот. Голос сухой, без интонации. Потом пауза в полсекунды: — Быстро.

Я шагнул вперёд, на середину зала, чтобы видеть всех.

Собрался. Секунда, две.

— Ну? — Грохот стукнул кулаком по столу негромко, но гулко.

— Каменный меня принял, — начал я. — Подпускает, ест при мне, охраняет территорию. Это хорошо, но этого мало. Он признаёт меня одного. Любой другой человек для него враг. Любой звук кнута, любой крик Псаря в соседней клетке откатывает его назад. Он нервничает, срывается, и нужно начинать сначала.

Бычья Шея шевельнулся у стены, но промолчал.

— Грозовой был другой, — продолжил я. — С ним получилось договориться, потому что он по натуре думает наперёд. Каменный устроен иначе. Он проще и прямее. Для него есть свои и чужие, безопасно и опасно. Середины нет. И пока он заперт в клетке, окружён чужими запахами, чужими звуками, для него всё это место, весь загон, одна большая ловушка. Он не расслабится и не начнёт доверять.

Пепельник перестал крутить монету.

— Мне нужно его выводить, — сказал я. — Наружу, из клетки, каждый день, чтобы он видел что бывает по-другому. Бывает воздух, пространство, земля под лапами, и никто не бьёт. Если он свяжет выход из клетки с послушанием, с сотрудничеством, тогда можно формировать привычку. Тогда, может быть, получится вводить других людей. Но начинать нужно с прогулок. И на первых порах в загонах не должно быть никого. Ни Псарей, ни Крючьев.

Бычья Шея поперхнулся. Лицо побагровело, он откашлялся в кулак и уставился на меня круглыми глазами.

— Загоны освободить? — переспросил он хрипло. — Целые загоны? Для одного дрейка? Остановить работу⁉

Пепельник побледнел. Серая кожа стала совсем пепельной. Он медленно положил монету на стол.

— На цепи поведёшь? — спросил Пепельник тихо. — Или как?

Я знал этот вопрос. В центре, когда выводили крупных собак после реабилитации, первая прогулка всегда на длинном поводке — не коротком, чтобы зверь не чувствовал рывков, не без поводка, потому что доверие ещё не выстроено. Длинный поводок, десять, пятнадцать метров, чтобы иллюзия свободы была почти настоящей, но контроль оставался.

— Цепь, — сказал я. — Длинная. Метров двенадцать, пятнадцать. Чтобы он чувствовал пространство, но не мог уйти далеко.

Грохот молчал. Смотрел на меня одним глазом, тяжело и неподвижно.

— Если он тебя прикончит, — сказал Грохот, и голос его был ровный, будто обсуждал погоду, — а потом порвёт цепь и пойдёт по загонам. По клеткам чужим. По стенам. А рядом никого, потому что ты попросил убрать всех. Кто его остановит?

— Он меня не убьёт, — сказал я.

— Откуда знаешь?

— Он грел меня во сне. Охранял клетку, в которой я спал. Обнюхивал мне руку, когда обжёг случайно. Извинялся. Этот зверь считает меня своим. Своих не убивают.

— Убивают, — сказал Грохот. — Видел.

— Я тоже видел, — ответил я. — Когда своих ломают и предают. Я не буду его ломать и не буду предавать. Он это знает, я в это верю. Знает лучше, чем я умею объяснить словами.

Грохот не моргнул.

— А что он не вырвется? Не побежит? Это тоже знаешь?

— Нет. За это не ручаюсь. Цепь будет держать, но каменный сильный. Если захочет, может попробовать. Риск есть.

Я замолчал. В зале повисла тишина. Бычья Шея смотрел на Пепельника. Пепельник смотрел на Грохота. Тень в углу сидел неподвижно, руки на коленях.

— То, чем мы занимаемся, для клана непривычно, — сказал я. — Без рисков тут ничего не выйдет. Можно оставить его в клетке ещё четыре дня, и он будет слушать кнуты и визги через стенку, и к концу срока я приведу вам зверя, который жмётся ко мне и рычит на всех остальных. Это не то, что нужно имперцам. Нужно попробовать по-другому. Всё, что у меня есть, это чутьё, и оно говорит: дайте ему воздух, что бы он мог поверить что здесь безопасно.

Руки переглядывались. Бычья Шея на Пепельника. Пепельник на Грохота. Обратно.

Грохот разжал кулаки, положил ладони на стол.

— Пойти на это, — сказал мужик, — клан не может просто так. Каждый дрейк стоит жизней. Бычья Шея притащил этого каменного, потерял двоих на поимке. Двоих, Падаль. Имена на камне. Если зверь уйдёт, если разнесёт загоны, это не твой убыток, а наш.

Он помолчал. Почесал шрам на скуле ногтем большого пальца.

— Условие. На уступах будут стрелки. Двое, с сонными стрелами. Если дрейк взбесится, если что-то пойдёт не туда, они его положат.

Я знал про сонные стрелы. Костяник рассказывал: вытяжка из мглистого корня, наносят на наконечники, действует за полминуты. Валит дрейка второго ранга наповал, на два-три часа. Похлеще любого транквилизатора, который я видел в прошлой жизни.

Стрелки на уступах. Это значит, если каменный дёрнется не туда, его уложат в сон. Плохо, конечно. Стрела в бок, чужой запах, потеря сознания, всё это откатит доверие, но зверь останется жив и цел.

Торговаться тут было не о чем.

— Согласен, — сказал я.

— Два часа, — Грохот поднял два пальца. — Каждый день, пока срок не выйдет. В это время в загонах пусто. Ни Псарей, ни смотрителей. Только ты и Молчун.

Он повернулся к Пепельнику.

— Распорядись. Смену перекинь на утро и вечер. Стрелков поставь из охотников Бычьей Шеи, они не промахнутся.

Пепельник кивнул. Лицо белое, губы сжаты.

Грохот махнул рукой в сторону двери.

— Иди. Через час загоны будут свободны.

— Благодарю, — я качнул головой и повернулся к выходу.

— Стой.

Голос Грохота. Я остановился.

— Тень хотел тебе сказать кое-что.

Я посмотрел в угол. Тень сидел на табурете у стены, и в полумраке его почти не было видно. Серая кожа сливалась с камнем. Потом он встал и шагнул к свету факела.

Вблизи выглядел хуже, чем в прошлый раз. Кожа серая с лиловым отливом, будто старый синяк, который не проходит. По вискам и по шее тянулись чёрные линии, похожие на вены, но слишком тёмные и чёткие. Глаза мутные, белёсые, покрытые плёнкой. Но они двигались, и в них было что-то живое и цепкое. Мужчина смотрел на меня, и я чувствовал, как по спине ползёт холодок. От него пахло Пеленой: сыростью, кислотой, чем-то тяжёлым и земляным.

— То, что ты видел внизу, — сказал Тень. Голос тихий, шелестящий, но слышный отчётливо. — Тот, с чёрными глазами. Это мглорождённый.

Он помолчал, облизнув серые губы.

— Бывает. Мгла забирает. Не часто. Раз в несколько лет кто-нибудь уходит слишком глубоко, или задерживается слишком долго, или просто… подходит ей. Забирает, меняет. Что получается, уже не человек. Помнит кое-что. Лица. Запахи. Имена. Ходит по кромке, ищет тех, кого знал. Не для разговора.

Он посмотрел мне в глаза. Зрачков не было видно за мутной плёнкой, но взгляд я ощущал физически, как давление на лоб.

— Он тебя запомнил. Ты его бил, ты от него ушёл. Мглорождённый это не забудет. Он может вернуться. Ночью. По кромке, через верхний слой. Найдёт по запаху. Поднимется в лагерь.

Тень сделал паузу. Почесал чёрную линию на шее задумчиво.

— Дверь на ночь запирай на засов. Засов крепче. На Купание со всеми не ходи. Отдельно пойдёшь. Со мной. Пока я в лагере, недели две, может три. Дальше ухожу. К тому времени должен быть готов сам.

— Готов к чему? — спросил я.

Тень чуть наклонил голову. Мутные глаза блеснули в свете факела.

— К встрече, — сказал он. — Мглорождённый не отпускает. Придёт снова. Вопрос когда.

Он сел обратно на табурет, отодвинулся в тень и замолчал. Разговор был окончен.

Я постоял секунду. Кивнул, повернулся и вышел из зала. Молчун за мной. Дверь закрылась, отрезав приглушённые голоса.

На улице шёл снег.

Продолжение здесь: https://author.today/reader/581302/5525709