Укротитель Драконов II

Глава 7

Гонг раскатился под сводами, тяжёлый и гулкий, и звук этот долго не хотел умирать. Он уходил вверх, к дымным факелам, к трибунам, к серому небу над краем арены, и затихал медленно, слой за слоем, как круги по воде.

На трибунах было почти тихо. Покашливание, шорох одежды, чьё-то сопение, но голосов не было.

Я встал. Колени разогнулись, мокрый камень отпустил ладони нехотя. Спину ломило, и в рёбрах ещё горело то место, куда дрейк ткнулся мордой. Выпрямился, покачнулся, но устоял.

За спиной лязгнуло. Скрежет засова, потом тяжёлый скрип петель. Дверь, через которую я вышел, отворялась.

Дрейк поднял голову.

Медленно, будто нехотя. Оторвал подбородок от передних лап, и жёлтые глаза с вертикальными зрачками нашли меня — смотрел ровно, без агрессии или напряжения. Просто смотрел, как смотрит зверь на того, кого уже оценил и решил не трогать.

Я кивнул ему. Коротко и спокойно.

— Спасибо.

Тихо, так, чтобы дошло до него и ни до кого больше. Слово растворилось в сыром воздухе арены, в запахе палёного гранита и минеральной кислоте драконьего дыхания.

Каменный держал голову на весу, тяжёлую, размером с бочонок, и продолжал смотреть. Жёлтый глаз, ближний ко мне, чуть сузился, зрачок дрогнул и расширился обратно. Я не знал, что это значит. Система молчала. Может быть, ничего не значит. Может быть, всё.

— Забери!

Голос сверху — резкий и чёткий, привыкший, что его слушают. Пепельник.

Я поднял голову.

Мужчина стоял у края верхнего яруса, руки на каменном ограждении, пепельные волосы свесились вдоль лица. Красные глаза смотрели вниз, на меня, и в них было что-то, чего я раньше не видел. Что-то личное.

— Забери у него то, что ты дал ему, Червь.

Грохот, рядом с ним, подался к Пепельнику. Огромная ссутулившаяся фигура, бритая голова в шрамах. Губы шевельнулись, быстро и тихо. Я не разобрал ни слова. Пепельник даже не повернулся. Смотрел на меня.

Я посмотрел на камень.

Серый, шершавый, зажатый между грудью дрейка и его передними лапами. Пар от него поднимался в холодном воздухе тонкими нитями, и дрейк лежал вокруг него, обхватив изгибом тела, как вокруг чего-то ценного. Чего-то своего.

Забрать.

Подойти к тонне живого камня, которая только что решила меня не убивать, сунуть руки между лап и вытащить предмет, который зверь определил как свою собственность. На своей территории. Каменные крайне редко пересматривают решения, так написала Система. Это работает в обе стороны. Он решил, что камень его. Он решил, что я допущен. Второе решение держится, пока я не нарушу первое.

Отнять у каменного дрейка то, что он считает своим, на его территории. Я предполагал, чем это кончится. Любой, кто хоть раз видел медведя над добычей, знал.

— Я не могу этого сделать.

Голос вышел ровный. Громче, чем я ожидал, арена подхватила и разнесла по стенам.

Гул на трибунах, негромкий ещё, но нарастающий. Кто-то одобрительно крикнул, кто-то свистнул. Им похоже нравилась идея. Забери камень и зверь тебя раздавит. Зрелище так или иначе.

Я смотрел на Пепельника.

— Если нужно, подойди и забери сам.

Без злости. Без вызова. Просто факт, произнесённый достаточно громко, чтобы услышали и на верхнем ярусе, и на нижнем. Факт, с которым можно было делать что угодно.

Пепельник не шевельнулся. Красные глаза, впалые и воспалённые, держали меня внизу. Губы чуть дрогнули. Вдоль скул прошло что-то, тень движения, будто тот стиснул зубы и тут же расслабил челюсть.

Грохот рядом с ним заговорил снова. На этот раз увидел, как двигаются его губы, быстро и жёстко. Единственный водянисто-серый глаз смотрел на Пепельника, и в повороте массивной головы, в том, как железный браслет на запястье качнулся при движении руки, было что-то, от чего Пепельник наконец отвёл взгляд на секунду — полторы.

Потом кивнул коротко и сухо. Чуть подался назад от ограждения, выпрямился, сложил руки за спиной. Лицо закрылось. Снова лёд и расчёт, снова Железная Рука Обучения, а не человек, которого что-то задело.

— Иди, Червь.

Голос Грохота — хриплый, раскатистый и низкий. Он не кричал, так как попросту не нужно было — этот голос и без этого заполнял арену, как вода заполняет яму, от дна до краёв, без усилия.

— Ты показал всё, что можешь. Свободен.

Толпа затихла снова. Будто кто-то накрыл арену тяжёлой крышкой и придавил.

Я стоял.

Ноги не двигались. Я смотрел вверх, на Пепельника, и пытался понять, что только что произошло. Он прагматик. Холодный, расчётливый, из тех, кто взвешивает каждое слово на весах. Он сам меня сюда поставил, сам устроил это зрелище для имперцев. Сам сказал: «Делай то, что умеешь лучше всего». И тут же, когда я сделал, потребовал забрать камень. Зачем? Чтобы зверь меня раздавил прямо на глазах у всех? Какой в этом расчёт?

Никакого. Вот в чём дело. Расчёта не было. Было что-то другое. Что-то в том, как он смотрел, как дрогнул угол рта, как напряглись скулы. Личное. Я задел его чем-то. Тем, что у меня получилось? Тем, что получилось без кнута?

Дрейк рыкнул негромко, где-то в глубине грудной клетки, короткий и низкий звук. Я повернулся к нему. Голова всё ещё поднята, жёлтые глаза смотрят мимо меня. Рык был не мне.

Обернулся. Хруст стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, руки скрещены.

Я повернулся обратно к дрейку.

Камень лежал между его лап. Тёплый, серый, с тонкими нитями пара в морозном воздухе. Мой камень, камень Молчуна. Единственная вещь, которая грела в Яме, и сейчас, глядя на него, я чувствовал, как поднимается изнутри что-то горячее и злое, и руки сами сжимаются в кулаки.

Я могу его взять. Система сказала: девяносто три процента. Зверь принял решение, что я допущен. Если подойти осторожно, если медленно, если правильно. Я могу забрать камень, выйти с ним, поднять над головой, и пусть все видят. Пусть Пепельник видит, пусть имперцы, пусть Черви в серых рубахах на нижнем ярусе. Вот вам. Вот так это работает — без кнута, без крюка и без ямы.

Мысль была яркая и горячая, и я ухватился за неё обеими руками, как хватаешься за верёвку в темноте. А потом разжал пальцы.

Нет.

Это не про дракона, а про меня. Про моё эго, про желание ткнуть их лицом, доказать, показать, унизить в ответ. Двадцать лет работы с хищниками, и если я чему-то научился, так это одному: в ту секунду, когда ты начинаешь думать о себе, ты перестаёшь думать о звере. И тогда зверь тебя убивает. Или ты убиваешь доверие. Что, в общем-то, одно и то же.

Я здесь, на этом мокром камне, в трёх метрах от тонны бурой чешуи, живой, потому что десять минут назад думал о нём. О том, что он чувствует, чего боится, что ему нужно. В ту секунду, когда я начну думать о том, как эффектно выглядит мой трюк с трибун, всё рухнет.

И тут я вспомнил.

У загонов Пепельник, близко, запах кожаного плаща и Горечи. Красные глаза в упор. «Не думай о себе слишком много. Это тебе навредит. Делай то, что умеешь лучше всего. Думай о нём.»

Проверка. Мужик проверял, не сорвусь ли я? Не полезу ли обратно к зверю, чтобы покрасоваться. Не решу ли, что я умнее всех, и не подставлю ли шею ради аплодисментов. Или нет, может, и не проверял. Может, его и правда что-то задело. Я не знал. Не мог знать.

Посмотрел наверх. Пепельник стоял, руки за спиной, лицо закрытое. Грохот рядом, массивный и неподвижный, один глаз на мне. Имперцы чуть левее, тот, что с бородкой, наклонился к соседу и что-то говорил, шевеля губами быстро. На нижних ярусах шёпот, переговоры, кто-то негромко сказал вслух: «Ну и что это было?»

Я кивнул тем, кто наверху коротко, без слов.

Потом посмотрел на дрейка.

Ему хотелось сказать что-нибудь. Что я вернусь, что вытащу его, что вытащу их всех, каждого зверя в этих загонах, каждую виверну с обрезанными крыльями и каждого дрейка с ожогами от кнутов на морде. Слова подкатывали к горлу, и я их давил обратно. Потому что это враньё. Я говорил то же самое Искре. Обещал. И где Искра сейчас? Продан. Увезён столичными в чёрных плащах, за двойную цену, благодаря мне. Благодаря тому, что я его «усмирил».

Слишком мало сил. Слишком мало влияния. Червь в сером тряпье, с разбитыми костяшками на мокром камне арены.

— Держись, — сказал я тихо, одними губами.

Развернулся спиной к дрейку. Пошёл к двери.

Шаг. Ещё шаг. За спиной тяжёлое дыхание зверя, влажное, с присвистом, и мелкий скрежет когтей по камню. Он двигался или просто переложил лапу. Я не оборачивался.

Шаги по мокрому граниту мои собственные — шлёпающие и неровные. Ботинки хлюпали, обмотки размотались на левой ноге. На трибунах стало тише. Отдельные голоса, приглушённые, как за стеной. Кто-то кашлянул. Кто-то шаркнул сапогом по дереву.

Дверь. Тёмный проём, за ним полумрак коридора. Хруст у косяка, руки скрещены, челюсть щёлкает.

Я остановился.

Сам не знал зачем. Ноги встали, и всё. В двух шагах от проёма, от темноты коридора, от конца этого спектакля. Встали, и я стоял.

— Ну всё, Падаль, — сказал Хруст лениво и равнодушно. — Давай, вали с арены.

Я стоял. Потом обернулся.

Каменный держал голову поднятой. Жёлтые глаза на мне, ровные, спокойные и тяжёлые. Цепь свисала с ошейника мёртвым грузом, кольца лежали на мокром камне.

Сейчас сюда запустят новичков. Затем оставят этого дрейка или приведут другого. Может, виверну, голодную, с обрезанными маховыми перьями, бьющуюся в клетке от ужаса. Выпустят на арену и следом выпустят перепуганного мальчишку в серой рубахе, и мальчишка побежит, и зверь побежит за ним, потому что так устроен хищник, загнанный в угол. Бей то, что бежит. Убей то, что боится. И на трибунах будут орать и топать, и кто-то будет блевать в углу коридора, а кто-то скалиться и ставить на то, сколько рёбер сломает.

Виноват ли зверь? Я смотрел на эту бурую гору чешуи, лежащую вокруг тёплого камня, и думал о том, что через час или два на этом самом месте, может быть, будет кровь человеческая. Его когти, его пасть, его тонна мышц сделают то, для чего его сюда притащили. Убьёт или покалечит защищая территорию, которую ему навязали, от людей, которых ему навязали. На арене, куда его бросили в цепях.

Каменный смотрел на меня. Глаза с вертикальными зрачками, каждый размером с кулак. Жёлтая радужка с тёмными крапинами, и в глубине зрачка что-то, от чего по спине прошло. Я видел это раньше у волчицы Марты, которую привезли из бродячего цирка с выбитыми клыками, видел это в первый день, когда она перестала скулить и посмотрела на меня в упор через решётку. Ум. Внимание. Решение, принятое там, за этими глазами, в голове, устроенной совсем иначе, чем моя, но работающей.

Только здесь это было крупнее и глубже. Честнее, если слово «честнее» вообще применимо к существу с другой биологией и другой логикой. Волки умеют хитрить. Тигры умеют притворяться. Каменный дрейк решил, что я свой, и лежал спокойно, и в этом не было ни хитрости, ни притворства, ни расчёта. Было решение. Окончательное.

На краю зрения, бледное золото:

[Напоминание: Каменные дрейки КРАЙНЕ редко]

[пересматривают принятые решения.]

[Текущая классификация удерживается.]

Уже видел это. Знал. Но сейчас, стоя между дверью и зверем, глядя в эти жёлтые глаза, я вдруг понял кое-что ещё.

Я хочу взять камень.

Мысль пришла тихо. Просто проявилась, как проявляется очертание предмета, когда глаза привыкают к темноте. Хочу взять камень, и на этот раз причина другая. Пять минут назад я хотел забрать его, чтобы доказать, чтобы ткнуть носом, чтобы показать трибунам, на что я способен. Я поймал себя на этом и остановился. Правильно остановился.

Сейчас было иначе. Я хотел взять камень, потому что хотел узнать. Потому что зверь, лежащий передо мной, принял решение, и я хотел проверить, насколько далеко оно заходит. Хотел понять, кто передо мной. Доверит ли он мне то, что считает своим? Подпустит ли так близко? И если подпустит, если позволит, значит, всё, что я думал о драконах с первого дня в этом лагере, правда. Значит, они те, за кого я их принимаю.

Я шагнул от двери назад. К центру арены нормальным шагом, ровным и уверенным, как ходят по знакомой дороге.

Гул сверху. Кто-то ахнул. Кто-то выругался вполголоса. Шёпот, переговоры, шорох тел на скамьях. Я шёл и не смотрел наверх.

Дрейк следил за мной. Голова чуть повернулась, отслеживая движение. Когда я подошёл на два метра, он издал звук. Низкий, протяжный, из самого нутра, где-то между горлом и грудиной. «Хм-м-м-м.» Вопросительный и тягучий, такой, что камень под ногами завибрировал.

Я остановился рядом с ним. Совсем рядом. Если бы он мотнул головой, достал бы.

— Послушай, — сказал я очень тихо, так, чтоб между нами и больше нигде. — Я сейчас возьму то, что тебе дал.

Жёлтый глаз. Зрачок дрогнул, сузился на долю, расширился обратно.

— Не потому, что забираю. А потому, что хочу, чтобы ты мне доверился. А я хочу довериться тебе.

Мышцы вокруг глазницы чуть сократились едва заметно, на миллиметр. Нижнее веко поднялось и опустилось.

— Мы ведь на одной территории. Да?

Ноздри раздулись. Короткий вдох, рыжая кайма вздрогнула. Он слушал. Я не знал, сколько он понимает из слов. Может, ничего, а может, всё. Но он слушал интонацию, ритм, высоту голоса, дыхание между фразами. Как слушают все, кто жил рядом с людьми веками и научился читать их лучше, чем они читают друг друга.

— Я готов доверить тебе свою жизнь, брат.

Я шагнул ещё на полшага. Голова дрейка оказалась совсем близко. Пасть, способная перекусить бревно, в полуметре от моего лица. Ноздри работали, и из них вырывалось дыхание, горячее и влажное, с тяжёлым кислым запахом, от которого жгло глаза. Минеральный и земляной, будто дышит сама порода.

— Вот мой дар. Моя жизнь.

Я повернул голову медленно влево, от него. Подставил шею, открыл её полностью, от подбородка до ключицы, тонкую, с бьющейся жилкой на боку. Стоял так.

Дыхание из ноздрей обдавало ухо и висок, горячее, как пар из кипящего котла. Я чувствовал каждый выдох — тяжёлый, ритмичный и ровный. Раз. Два. Три. Мышцы на шее дёргались, и я не мог их остановить, тело требовало повернуться, закрыться, отскочить, и я стоял, стиснув зубы, и считал выдохи.

Четыре. Пять.

Дрейк фыркнул.

Резко, коротко, с хлопком, будто кто-то выбил пробку из бутылки. Горячая взвесь ударила в шею и щёку, капли слизи, тёплые и густые, запах серы и мокрой глины, от которого защипало кожу. Я дёрнулся, удержался на месте. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

Что это. Отказ? Он отвергает? Или отказывается убивать? Или вообще что-то третье, чего я со своим человеческим мозгом и двадцатью годами работы с земными хищниками просто не в состоянии прочитать?

Я не знал.

Продолжил движение. Будто фырканье было частью разговора, будто ничего не случилось, будто так и надо. Наклонился. Медленно, позвонок за позвонком, опуская корпус к полу. Рука пошла вниз, к камню, к серому шершавому булыжнику между передних лап дрейка.

Пальцы коснулись.

Фырканье опять. Короткое, с хлопком, и горячая взвесь по тыльной стороне ладони. И рык, тихий, глубокий, идущий откуда-то из середины этого огромного тела, из того места, где лёгкие переходят в грудину. Звук шёл через камень пола в мои колени, в кости, в зубы — ровный и непрерывный, как работающий двигатель грузовика.

Не допускаешь ли ты ошибку, Серёжа. Не снесло ли тебе крышу от Ямы, от Горечи, от Мглы, от этого мира, где ты уже больше месяца и до сих пор жив только потому, что везёт. Снесло, наверное. Нормальный человек не стоял бы сейчас согнувшись перед мордой дикого дрейка, запуская пальцы под его подбородок.

Пальцы сомкнулись на камне — горячий, тяжёлый и такой знакомый.

Рык продолжался. Шёл ровно, из глубины, и я чувствовал его рукой через камень и собственные кости.

Я начал разгибаться. Медленно, очень медленно, вытягивая камень из-под дрейка сантиметр за сантиметром. Зверь не двинулся. Голова осталась на месте, жёлтые глаза следили за моими руками, за камнем. Рык гудел и гудел. Я выпрямлялся, камень поднимался, выше, к груди, к лицу. Встал. Ноги держали. Руки тряслись мелко, и камень подрагивал в ладонях.

Стоял рядом с ним, в полуметре от морды, и держал камень перед собой. Посмотрел ему в глаз в левый ближний. В два смотреть невозможно, они слишком большие, слишком далеко друг от друга на этой широкой плоской голове. Жёлтая радужка, тёмные крапины, вертикальный зрачок, который сейчас был чуть шире, чем минуту назад.

Поднял камень к лицу. Прижал к щеке, к скуле, ощутил жар и шершавую поверхность. Втянул воздух. Запах камня, минеральный, тёплый, и под ним что-то ещё, звериное, кислое, тяжёлое, впитавшееся от лап и от подбородка дрейка. Мой запах и его запах, вместе.

Потом протянул камень вперёд к морде, к раздутым ноздрям с рыжей каймой.

Дрейк втянул воздух длинно и основательно, по-своему, как видимо делают все каменные, въедливо, снизу и сбоку. Ноздри раздулись, рыжая кайма задрожала. Я чувствовал, как воздух уходит от камня к нему и камень в руках будто стал легче.

Пауза долгая. Мы стояли так, лицо к морде, камень между нами, и я слушал его дыхание, а он нюхал мой запах на камне.

— Я ухожу, — сказал я очень тихо. Почти без голоса, одним движением губ и воздуха. — И забираю камень с собой.

Молчал и вглядывался. Огромная морда в полуметре, бурая чешуя, надбровные гребни, стёсанные до серого, ноздри, челюсть, способная раздробить гранит. Понять, что происходит за этим лицом, за этими глазами, было невозможно. Мышцы вокруг глазниц не двигались. Ноздри замерли после последнего вдоха. Зрачок застыл.

Дрейк фыркнул снова. Хлопок, горячая взвесь мне в лицо, капли слизи на лбу и переносице, густые, чуть жгучие. Я зажмурился, открыл глаза, смахнул рукавом.

И он начал опускать голову.

Медленно. Тяжёлая голова пошла вниз, подбородок к полу, к своим лапам. Он ложился обратно, как ложился раньше, укладывая голову на передние лапы, только теперь между ними не было камня, а он всё равно ложился, грудь его опускалась, бока осели, и хвост лёг тяжело на мокрый гранит.

Звук, который он издал, прошёл по всему моему телу. Низкий, тягучий, на выдохе, из самого дна грудной клетки. Похожий на стон. Длинный, медленный стон, от которого загудел пол под ногами.

Грусть. Я слышал грусть. Не рык, не предупреждение, не вопрос. Зверь загрустил. У него забирали то, что он принял, что он охранял, что грело его грудь на холодном мокром камне арены, и он не бросился, не ударил, не раскрыл пасть. Он лёг и застонал.

Я стоял с камнем в руках и не мог пошевелиться. Горло сжалось. В глазах защипало, и я моргнул, моргнул ещё, и не мог выдавить из себя ни слова. Тонна бурой чешуи лежала на полу арены и тосковала по тёплому камню, который я держал в трясущихся руках, и в этом было что-то, от чего внутри у меня всё перевернулось и встало не на то место.

Что происходит. Что, чёрт возьми, происходит.

Я поднял голову.

На трибунах было тихо. По-настоящему тихо. Такого за всё время на арене не было ни разу. Ни шёпота, ни покашливания, ни скрипа дерева под задами. Сотни людей на трёх ярусах смотрели вниз, на меня, на зверя, на камень в моих руках, и молчали. Нижний ярус, серые рубахи Червей, лица белые, рты закрыты. Средний, кожаные куртки Псарей и Кнутодержателей, неподвижные, с выражением, которое я не мог прочитать на таком расстоянии. Верхний. Пепельник, руки за спиной, лицо каменное. Грохот, один глаз, без движения. Имперцы, тот что с бородкой, подался вперёд, локти на ограждении.

Все смотрели.

Я мог уйти. Камень в руках, дрейк на полу, дверь за спиной. Зверь принял решение. Девяносто три процента и ничего не поменялось. Я мог развернуться, унести камень с собой, и скорее всего ничего бы не случилось.

Стон ещё стоял в ушах — тягучий и низкий, на выдохе. Дыхание, тяжёлое, с присвистом, дыхание существа, которое лежит на холодном мокром камне и тоскует.

Я посмотрел вокруг, на арену. Гладкие стены в четыре метра, потемневшие от крови. Рыжие подпалины от драконьего дыхания. Кровяная канава по периметру с засохшими разводами. Трибуны, факелы, дым. Где-то наверху, в арсенале, на стойках, кнуты из драконьей кожи с железным сердечником. Крюки на кожаных петлях. Намордники с шипами внутрь. А за стенами арены, в загонах, десятки клеток, в каждой зверь с обожжённой мордой и сломанным хвостом, и каждый день кто-нибудь из людей в кожаных куртках входит к ним с длинным шестом и тычет в ноздри, под крыло, в мягкие ткани, пока зверь не перестанет сопротивляться.

А тут лежит тонна живой скалы и грустит, что у неё забрали тёплый камень.

Они не видят. Никто из них. Двести восемьдесят лет кнута и крюка, и никто ни разу не увидел того, что я увидел за десять минут. Потому что не смотрели. Потому что нечем смотреть, когда в руке кнут, глаза видят только одно: подчиняется или нет.

Посмотрел на дрейка — тот лежал, голова на лапах, глаза полуприкрыты. Бока ходили тяжело и часто. Кончик хвоста скрёб камень мелкими, короткими движениями.

Я опустился на колени. Поставил камень на пол перед его мордой — аккуратно, обеими руками, как ставил десять минут назад, в первый раз.

Жёлтый глаз открылся, нашёл меня, затем нашёл камень.

Я разжал пальцы и убрал руки.

Всё. Мысли путались, прыгали, перескакивали, обрывались на полуслове. Я не мог здесь больше быть. Не мог сидеть на этом полу, на этой арене, где через час будут кричать перепуганные мальчишки, и зверь будет рвать, потому что так его научили, потому что его загнали сюда и не оставили выбора. Не мог быть тем, кем они хотели меня видеть. Крюком, Псарём, укротителем с кнутом на поясе или даже без кнута. Мысль, большая, неповоротливая, ворочалась в голове и не помещалась целиком. Эти драконы. Все. Все они. Должны быть отпущены.

Дрейк задышал чаще. Голова качнулась, ноздри раздулись, потянулись к камню. Я увидел, как зрачок расширился, бока заходили ровнее, а кончик хвоста перестал скрести камень.

Я встал. Колени подломились, я покачнулся и выпрямился. Развернулся и пошёл к двери. Быстро. Шаг, ещё, ещё. Мокрый камень хлюпал под ботинками, размотавшаяся обмотка цеплялась за ногу, я споткнулся и не остановился. Пять метров до двери. Четыре. Три.

Тишина на трибунах плотная, физически ощутимая. Ни звука, ни шороха. Сотни людей смотрели мне в спину, и я чувствовал каждый взгляд между лопатками.

Два метра. Хруст стоял в проёме. Челюсть не щёлкала. Рот закрыт, глаза широко, руки по швам. Смотрел на меня, потом мимо меня, на арену.

Я шагнул в полумрак коридора. Запах факельной гари, сырость, холод каменных стен. За спиной лязгнул засов, дверь закрылась, тяжело и глухо, и прохладный ветер с арены обрезало, будто выключили.