Укротитель Драконов II

Глава 18

Я отдышался, сплюнул горькую слюну и пошёл к Трещине. Ноги слушались. Голова гудела, но держалась. Вокруг Черви лежали на камнях, скрюченные, мокрые, кто-то хрипел, кто-то блевал. Я шёл мимо них и чувствовал разницу. Тело после первого круга Закалённого восстанавливалось быстрее.

Трещина стоял у кромки, спиной ко мне.

— Трещина. Кто не вышел?

Старик обернулся. Лицо стянуто так, что морщины превратились в глубокие борозды.

— Кха. Репей не вышел. И эта. Тихоня. Ещё один, из новых, но того Рыжая уже вытянула, лежит вон, дышит. А эти двое, — он мотнул головой в сторону Пелены, — нету.

— Сколько Тихоня уже там?

Трещина прищурился, глянул на небо, будто прикидывал по солнцу.

— Глоток. Почти полный глоток. Кха. Может, чуть меньше. Для неё это край. Если Псари не найдут прямо сейчас…

Он не закончил.

— А Репей?

— Репей должен был выйти с тобой. По четвёртому гонгу. Первый круг Закалённого, столько же, сколько ты. Но его нет. Псари пошли, двое. Седой и Крот.

Я повернулся к Пелене. Подошёл на два шага ближе. Серо-лиловая масса лежала тяжело и неподвижно, только рваные языки ползли по мокрому камню. Запах бил в нос, кислый и горький.

— Она другая сегодня, — сказал я через плечо. — Гуще. Темнее. И этот сон на выходе — меня в сон срубало, готов был упасть прям там — оказалось Морок. Раньше такого не было.

Трещина не ответил. Я обернулся. Старик смотрел на Пелену, и на его лице было выражение, которого раньше не видел. Он знал. Будто тоже чувствовал что-то.

Я вгляделся в лиловую муть. Ничего. Силуэтов Псарей не видно, и Тихони не видно, и Репья. Пелена лежала глухая, непроницаемая, будто стена.

В углу зрения мигнуло.

[СТАТУС УКРОТИТЕЛЯ]

[Системы организма: ОБНОВЛЕНЫ]

[Лёгкие: функциональны (87 %)]

[Сердечно-сосудистая: стабильна (79 %)]

[Мышечный тонус: удовлетворительный]

[Расчётное время повторного погружения: 8 мин 12 сек]

[Условие: избегание глубоких слоёв, контроль дыхания, игнорирование мороков]

Я уставился на окно Системы. Она ответила на вопрос, который я даже не успел сформулировать. Где-то на дне сознания, пока я смотрел в Пелену и думал о Тихоне, мелькнуло: могу ли вернуться? И Система услышала.

Восемь минут. Этого хватит.

Я шагнул вперёд. Мокрый камень под босыми ногами, маслянистый налёт, знакомое покалывание в щиколотках.

— Эй! — голос Трещины хлестнул по спине. — Ты куда⁈ Назад, обмылок! Кха! Назад!

— Нормально, — сказал, не оборачиваясь. Ещё шаг. Пелена по колено. — Пройдусь недалеко. Погляжу.

— Стоять! Стоять, я сказал!

Я ждал. Если сейчас Трещина рявкнет по-настоящему, если скомандует Псарям, если потребует, придётся остановиться. Лезть в открытый конфликт с наставником на Купании, это не просто наказание. Это Яма или хуже. Трещина имеет полное право приказать, и приказ будет исполнен.

Пелена по пояс. Тяжёлая, тёплая и давящая.

Трещина молчал.

Я сделал ещё шаг. И ещё. Молчание за спиной. Ни окрика, ни топота ног. Старик видимо стоял на берегу и смотрел, как я ухожу в лиловую муть. Молчаливое добро или молчаливое «делай что хочешь, сам виноват».

Я ускорился.

Пелена по грудь. По шею. Макушка ушла под поверхность, и мир снаружи пропал. Лиловый сумрак сомкнулся вокруг,

Бегом. Так я ещё ни разу не входил в Пелену. Всегда медленно, осторожно, шаг за шагом, контролируя дыхание. Сейчас было не до контроля. Я побежал. Ноги месили густую тяжесть, каждый толчок давался с усилием, будто бежишь по воде, но я бежал. Короткий вдох носом, пауза, длинный выдох через зубы. Ещё вдох. Ещё выдох.

Давление навалилось сразу. Сердце сжало, будто кто-то обхватил его ладонью и стиснул. Знакомо, но пока терпимо.

…вернулся… вернулся…

Шёпот фоновый, неразборчивый.

…останься… останься…

Я не слушал. Считал шаги. Прикидывал, где стояла Тихоня перед погружением. Дальний ряд, правый край. Если от последней ступени прямо, потом взять левее, метров двадцать…

[ДВОЙНОЕ ПОГРУЖЕНИЕ]

[Культивация: +0.4 % (бонус за повторное воздействие в рамках одной сессии)]

[ВНИМАНИЕ: рекомендовано сократить время пребывания]

[Безопасный остаток: 5 мин 00 сек]

[Условие: игнорирование мороков, поддержание ритма дыхания]

Пять минут уже? И то хорошо.

Я двигался вдоль площадки, примерно на той глубине, где стояли Черви во время Купания. Лиловый полумрак вокруг, силуэты камней по бокам, смутные и расплывчатые. Псарей не видно. Тихони не видно. Тени мелькали на периферии, крупные, плавные, знакомые. Я не обращал внимания.

Бежать в Пелене оказалось паршиво. На третьем десятке шагов лёгкие начали хватать воздух рывками. Горечь и тяжесть забивали дыхание, и каждый вдох приходилось выталкивать из себя резким толчком диафрагмы, будто откашливаешь мокроту. Вдох. Толчок. Выдох. Вдох. Толчок. Выдох. Ноги тяжелели с каждым шагом.

Добежал до утёса. Рука упёрлась в шершавый камень, мокрый и скользкий. Стена. Край площадки. Тихони здесь нет.

Я развернулся. Нужно глубже.

Пять шагов вниз по склону. Шесть. Семь. Пелена сгустилась, потемнела. Давление на грудь усилилось, и сердце забилось чаще, будто пыталось вырваться из тисков. Я снова двинулся вдоль площадки, теперь параллельно берегу, но метров на шесть глубже.

Шаг. Ещё шаг. Ещё. Лиловая муть перед глазами, камни под ногами. Ничего. Пусто. Тени на границе зрения отступали при приближении, расплывались клочьями. Гул из глубины давил на уши ровным вибрирующим фоном.

Я прошёл всю длину площадки. От утёса до противоположной стены. Никого.

Остановился. Согнулся, упёрся руками в колени. Сердце колотилось рвано и больно. Тошнота подкатила к горлу. Я сглотнул и выпрямился.

[Безопасный остаток: 3 мин 08 сек]

Три минуты. Ещё глубже? Разумом понимал: Тихоня на Непробужденном. Она не могла уйти так далеко. Даже мне тут тяжело, а ей, с её худым телом и тонкими жилами… Не могла она туда забрести. Физически не могла.

Но ноги уже несли вниз. Ещё пять шагов. Пелена стала вязкой, будто жидкая глина. Каждое движение давалось с усилием, ноги переставлялись медленно, тяжело. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Гул нарастал, заполнял череп, вибрировал в зубах и костях. Дышать приходилось с силой, вырывая каждый вдох из плотной массы вокруг.

Я снова двинулся вдоль площадки. Параллельно берегу, ещё глубже, ещё дальше от воздуха и света. Ноги переставлялись как в киселе, тяжёлые и непослушные. Каждый шаг стоил усилия, от которого темнело в глазах.

[Безопасный остаток: 2 мин 01 сек]

Тени сгущались. Именно здесь, на этой глубине, Пелена была другой. Темнее, плотнее, будто дно колодца. Лиловый полумрак превратился в бурый, почти чёрный. Гул вибрировал в костях так, что зубы ныли.

Я увидел силуэт.

Метрах в трёх, может, в четырёх — кто-то сидел неподвижно, сгорбившись, склонившись над чем-то на земле.

Я остановился и прищурился. Контуры расплывались в мути, но фигура человеческая, сидящая.

— Эй! — голос вышел глухим, будто в подушку. Гул сожрал звук. — Эй!

Ничего. Фигура не шевельнулась.

Я шагнул ближе. Ещё шаг. Под сидящим, на камне, лежало тело. Вытянутое, неподвижное. Худые ноги, бледные ступни. Девушка. А над ней, склонившись низко, почти касаясь лицом, сидел парень. Что-то делал. Я не мог разобрать что.

Ещё шаг.

Я схватил сидящего за плечо и рванул вверх. Тело было лёгким, податливым, будто тряпичное. Голова мотнулась, и лицо оказалось прямо передо мной.

Репей.

Глаза чёрные уеликом, от края до края, без белков и зрачков. Два провала. Рот раскрыт, и зубы тоже чёрные, будто обугленные. Язык тёмный, распухший. Кожа лилово-серая, в пятнах, как у утопленника.

Я отшвырнул его. Репей упал на бок, завалился на камни, и из его горла полез смех. Булькающий, захлёбывающийся, с хрипом и присвистом. Он хохотал, лёжа на мокром камне, и его тело подёргивалось рывками.

Я посмотрел вниз.

Тихоня. Лицо белое, восковое. Губы приоткрыты. Глаза закрыты. А на шее… Там, где шея переходит в плечо, куски мяса вырваны. Рваные, неровные края, будто кто-то грыз. Кровь не текла. В ранах стояло что-то чёрное, густое и неподвижное, как смола.

Руки у меня затряслись от запястий до кончиков пальцев.

Морок. Это морок. Должен быть морок. Пелена показывает то, что ломает. Берёт страхи, лепит из них картинки.

Но запах. Запах гнили и железа, который бил в нос поверх привычной горечи Мглы. И вес тела Репья, когда я его поднимал. Настоящий вес настоящего тела — хоть и непривычно легкое.

Репей перестал смеяться. Поднялся как-то неправильно: сначала выгнулся назад дугой, потом ноги подвернулись, и он встал, будто его дёрнули за нитки. Шея хрустнула, щёлкнула, голова наклонилась под углом, под которым живые головы не наклоняются. Рот растянулся в улыбке, от уха до уха, и чёрные зубы блеснули мокро.

— Падаль, — прошипел он. Голос скрежещущий, с присвистом. Грудь вздымалась и опадала неровными толчками, будто внутри работал кузнечный мех.

Я стоял и смотрел. Кулаки сжались сами, рефлекторно. Отступил на шаг. Ещё на шаг.

— Падаль, — повторил Репей и двинулся ко мне. Ноги переставлялись рывками, тело изгибалось, как у куклы на шарнирах. Голова болталась из стороны в сторону, мотаясь на шее, будто та не держала. — Вку-усная… вку-усная…

Шёпот. Булькающий, с хлюпаньем.

— Жрать. Драконов жрать. Людей жрать. Себя жрать.

Голова Репья дёрнулась влево, вправо, влево, быстро, как у припадочного. Чёрные глаза-провалы смотрели на меня. Или сквозь меня. Или вообще никуда.

[Безопасный остаток: 1 мин 03 сек]

[КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: немедленный выход]

Морок. Это морок. Это тоже морок.

Я метнулся к Тихоне. Подхватил её под мышки, рванул вверх. Тело тяжёлое, мокрое, голова запрокинулась назад. Потащил. Ноги скользили по камням, пелена давила на грудь.

Репей завопил — высоко, захлёбываясь, с рваными паузами, будто кто-то душит и отпускает.

Я тащил. Шаг, ещё шаг, ещё. Спиной к берегу. Держал Репья в поле зрения, его скрюченный силуэт, его дёргающееся тело. Он стоял на месте и выл, и постепенно муть Пелены поглощала его, размывала контуры, пока тотне превратился в пятно, а потом пятно растворилось.

Я тащил Тихоню и смотрел на её лицо. Белое, пустое, с закрытыми глазами. Шея. Рваные куски. Чернота в ранах.

Перевёл взгляд в глубину, где пропал Репей. Снова на Тихоню.

Девушка уже смотрела на меня.

Глаза открыты широко и в них ничего, ни зрачков, ни белков, те же чёрные провалы, что у Репья. Рот раскрылся, и из горла полез смех. Тот же самый: булькающий, захлёбывающийся и неистовый. Она хохотала мне в лицо, и чёрная слюна текла по подбородку.

Сердце сжало так, что потемнело в глазах. Я споткнулся, колено ударилось о камень, чуть не выронил её. Поднялся. Потащил дальше.

Морок. И это морок. Всё морок.

Только одна мысль проскочила, холодная и трезвая: если это морок, то что я тащу? Тащу ли я вообще кого-то?

[Безопасный остаток: 0 мин 31 сек]

Я оглянулся туда, где остался Репей. В лиловой мути что-то двигалось быстро. Силуэт вынырнул из дымки, набирая скорость. Коренастый, низкий, бегущий прямо на меня.

Я отпустил Тихоню. Успел только выставить руки перед собой.

Репей врезался в меня всем телом. Хватка жёсткая, пальцы впились в плечи, ногти продрали кожу. Лицо прямо перед моим, чёрный провал рта, смрад гнили. Всё по-настоящему. Вес, сила, запах, боль. Совсем не похоже на морок.

Его рука метнулась к горлу. Пальцы сомкнулись на кадыке, сдавили. Воздух кончился мгновенно.

[Безопасный остаток: 0 мин 15 сек]

Я рванул правую руку из-под его захвата. Мышцы напряглись, каменная кровь загудела в жилах, и рука вырвалась. Ударил. Кулак вошёл Репью в лицо, в переносицу, с коротким хрустом, мокрым и отчётливым. Голова Репья дёрнулась назад. Ещё удар, левой, в скулу. И я оттолкнул его от себя обеими руками, со всей силы, какая была. Репей отлетел, упал, покатился по мокрым камням.

Сердце схватило резко и больно, будто ледяной гвоздь вогнали между рёбер. Я согнулся, хватанул воздух. Рот полный горечи и железа.

Тихоня лежала рядом. Снова белое лицо, закрытые глаза, бледная и неподвижная.

Я подхватил её и потащил. Уже не думал. Ноги переставлялись сами, тяжёлые, ватные. Каждый вдох отдавал в сердце, и каждый удар сердца казался последним. Будто оно просто остановится на следующем такте и всё.

Пелена светлела. Бурый сменился лиловым, лиловый серым. Я тащил. Тащил. Тащил. Голова показалась над поверхностью, и в лицо ударил ветер, ледяной, режущий, живой. Берег. Мокрые камни. Фигуры людей.

Ещё десять шагов. Пелена сползала с тела, с бёдер, с колен. Навстречу бежали Черви, двое покрепче, уже пришедшие в себя. Краем глаза заметил голову Псаря, показавшуюся из Пелены правее, мокрую, с прижатыми к черепу волосами. Вынырнул подышать или проверить обстановку.

— Давай, давай сюда!

Чьи-то руки подхватили Тихоню, перехватили, забрали вес. Другие руки вцепились мне под мышки, потянули. Ноги подломились, и я упал на колени, потом на бок. Меня аккуратно уложили на камень. Рядом положили Тихоню.

Меня вывернуло. Чёрная, густая жижа хлынула на камень. Желудок сжался ещё раз, и ещё, выворачивая нутро. Казалось, вместе с этой дрянью из меня вытекает всё, каждый орган, каждая кишка. Ещё раз. Горло горело. Глаза слезились.

Наконец я перевалился на спину. Раскинул руки на мокром камне. Ветер обдувал лицо, холодный и чистый, и я просто дышал. Небо надо мной было серым и низким, и оно покачивалось из стороны в сторону, будто весь мир лежал на волнах.

Трещина подошёл. Присел рядом на корточки, глянул в лицо. Губы сжаты, морщины глубже обычного. Глаза цепкие, быстрые.

— Живой?

Я кивнул.

Старик уже поднимался. Развернулся, пошёл к Тихоне. Там суетились двое Червей и Рыжая, стоявшая на коленях.

— Второго нашли⁈ — крикнул Трещина в сторону Пелены.

Из лиловой мути, по пояс в ней, показался Крот. Мокрый, серый, с провалившимися глазами.

— Нет! Пусто! Глубже не пройдём, загустела!

Трещина выругался сквозь зубы коротко и зло.

Я повернул голову. Тихоня лежала метрах в пяти от меня на мокром камне. Рыжая прижала ухо к её груди. Подняла голову.

— Не дышит. Не дышит, Трещина!

Лицо у Тихони было белое и спокойное. Губы чуть приоткрыты. Я смотрел на её шею. Целая. Никаких рваных кусков, никакой черноты. Просто бледная кожа и тонкие жилки под ней.

Морок. Всё было мороком.

Я попытался встать. Оттолкнулся руками от камня, подтянул ногу, начал подниматься. Голова крутанулась, мир перевернулся, и меня швырнуло обратно на землю. Колени подогнулись, и я сел, как мешок. Сердце в груди будто онемело, стучало глухо и редко, через раз.

Лёг обратно. Камень холодный под затылком. Лежал.

— К Костянику её! Быстро! Берите, ну! Ну!

Голос Трещины. Топот ног. Кто-то побежал. Шаги, скрип кожи, хриплое дыхание. Тихоню подняли и понесли. Я слышал, как удаляются шаги по мокрому камню, и звуки делались всё глуше, будто уходили за стену.

Ещё что-то. Голоса. Обрывки слов. Всё мутное, тёмное, расплывчатое. Я понимал, что вырубаюсь. Пытался держаться, цеплялся за звуки, за ветер на лице, за холод камня под спиной. Не получалось.

Чьи-то руки подхватили меня и потащили. Мелькнуло серое небо, чей-то подбородок, ступени.

Темнота.

Зал оказался длинным и низким, вырубленным в скале под казармами Среднего яруса. Стены грубо тёсаные, без штукатурки и украшений. Два факела в железных держателях на стенах, масляная лампа на столе. Стол тяжёлый, из тёмных досок, за ним на каменной скамье сидели трое. Перед столом на полу, врезанное в камень железное кольцо для цепей. Сейчас пустое.

Я стоял перед столом. Два дня я провёл в лекарьской у Костяника, и за эти два дня тело собралось. Ноги держали. Голова была ясной. Сердце стучало ровно, хотя иногда ёкало на вдохе, будто напоминало.

Грохот сидел в центре. Огромный, ссутулившийся, руки на столе перед собой. Браслет на запястье тускло блестел в свете факелов. Справа от него Пепельник. Серое лицо, красные глаза, пепельные волосы убраны за уши. Слева Бычья Шея, красно-бурый, с перебитым носом, молчаливый. Трещина стоял сбоку, у стены, скрестив руки. На табурете чуть в стороне, почти в тени, сидел человек, которого я раньше не видел, но сразу понял кто это.

Тень.

Серая кожа, мутные глаза, смотрящие сквозь меня. От него за три шага тянуло сыростью и тяжёлым запахом Пелены. Мужчина сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и слушал. Всё время, пока я говорил, он смотрел в одну точку, куда-то мне в грудь.

Я рассказал всё подробно и по порядку. Как вошёл в Пелену. Как искал. Как нашёл. Репья с чёрными глазами. Тихоню. Рваную шею, которой на самом деле не было. Смех. Нападение. Удар.

Тихоня не выжила. Костяник бился два часа. Не помогло. Лёгкие спались, сердце остановилось, и ничем это было не вернуть. Пелена забрала.

Репья не нашли. Псари прочёсывали площадку до вечера, потом ещё раз на следующее утро. Ничего: ни тела, ни следов.

Пока я говорил, Руки молчали. Когда закончил, Грохот и Пепельник переглянулись. Пепельник наклонился к Грохоту, сказал что-то тихо. Бычья Шея почесал перебитый нос. Тень на своём табурете не шевельнулся.

Грохот кашлянул. Поднял на меня водянисто-серый глаз.

— Свободен. Иди.

Голос сухой и плоский — без вопросов и уточнений.

Я повернулся к выходу. Сделал шаг и остановился. Что-то было в этом зале, чего я не мог ухватить. В том, как Руки переглядывались. В том, как Тень сидел неподвижно и слушал каждое слово. В том, как Трещина стоял у стены и молчал, хотя обычно кашлял, ворчал, шамкал. Смерть Червя в Пелене, это ведь обычное дело. Случалось раньше, случится ещё. Но сейчас в воздухе висело что-то другое. Тяжёлое. Как перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.

Я вышел.

Снаружи всё было белым. Снег навалил за два дня так, что ступени, перила, крыши, скамьи у стен превратились в сплошные сугробы. Средний ярус выглядел незнакомо, будто другое место. Я натянул капюшон, поглубже запахнул накидку. Ветер забирался под мех, холодный и колючий.

На душе было паршиво.

Молчун стоял у стены казармы, привалившись плечом к камню. Когда я подошёл, он просто смотрел.

Я встал рядом. Молчали. Снег сыпал мелкой крупой, оседал на плечах и капюшонах. Где-то стучал молот в кузне, мерно и глухо.

Молчун положил руку мне на плечо — тяжёлую, большую. Подержал и убрал.

Я не знал Тихоню хорошо. Пара разговоров, пара взглядов на построении. Низкий голос с хрипотцой. «Научишь?» Прямая спина и холодные глаза, под которыми пряталось что-то живое. Девчонка, которая выживала в этой мясорубке тихо, упрямо и по-своему. Шестнадцать лет? Семнадцать? Я даже не знал точно.

А вот то, что сидело на сердце по-настоящему, это Репей. Чёрные провалы вместо глаз. Хруст шеи. Улыбка от уха до уха. «Вку-усная». Куда он делся? Что с ним случилось? Псари прочёсывали площадку дважды и ничего не нашли. Ни тела, ни крови, ни следов. Человек вошёл в Пелену и пропал, будто его никогда не было.

Молчун показал рукой в сторону наших домов. Приподнял брови. Отдыхать?

Я покачал головой.

— Дела есть. Надо делать.

Он кивнул.

За два дня, пока я лежал у Костяника, кое-что изменилось к лучшему. Костяник обработал морду дрейка, снял воспаление от яда Иглы. Чешуя на носу всё ещё была тёмной, но опухоль спала, и дышал зверь ровнее. Игле запретили подходить к загонам. Пепельник распорядился лично, после того как Молчун донёс о сорванной работе.

Но Игла и без того нашла способы. Псари, которые кормили зверей в соседних клетках, стали громче обычного. Лупили крюками по прутьям, орали команды так, что эхо разносилось по всему ярусу. Молодого багряного, что сидел через две клетки от моего каменного, нарочно гоняли мимо его загона на длинной цепи, заставляя рычать и биться. Шум, страх, чужая агрессия. Всё то, что бьёт по нервам зверя, который только начал выбираться из ямы. Формально никаких нарушений. Псари работают — дрессируют громко. Обычное дело.

— Аррен.

Голос за спиной — тихий, с певучими гласными.

Я обернулся.

Тила стояла у угла казармы. В зимней одежде, которую я раньше не видел. Бурая шерстяная накидка, слишком большая, подпоясанная верёвкой. Капюшон сбит на затылок. Лицо усталое, тёмные круги под глазами. Но она чуть улыбнулась, когда наши взгляды встретились, и я почувствовал, как что-то отпустило в груди. Совсем чуть-чуть.

Я посмотрел на Молчуна.

— Пару глотков. Подойду к загонам.

Молчун перевёл взгляд с меня на Тилу, с Тилы на меня. Кивнул, затем развернулся и пошёл по тропинке вниз, длинный и нескладный, сутулясь под снегом.

Я подошёл к Тиле и встал напротив.

— Здравствуй.

Девушка кивнула молча. Пальцы теребили край накидки.

— Два дня, — сказал я. — Костяник хорошо латает. Целый, видишь.

Тила не улыбнулась. Смотрела снизу вверх, карие глаза блестели, и в них было что-то такое, чему я не знал названия: не страх и не радость, а что-то между.

— Слыхала, — тихо. — Что в Пелену ты полез. За той девкой.

— Ну, полез. Вылез. Всё при мне. Руки, ноги, голова. Голова, правда… не знаю, не уверен я в ней.

Она опять не улыбнулась. Я ждал. По тропинке мимо прошёл кто-то из Крючьев, не глядя в нашу сторону.

— Тебя не было два дня, — сказала Тила. — Никто не сказывал ничего. Я спрашивала у кухонных. Говорят, Падаль лежит. А чего лежит, живой али нет, того не знают.

— Живой.

— Вижу.

Девушка опустила глаза. Пальцы сжали край накидки и отпустили. Снег оседал на её тёмных волосах и плечах.

Вокруг никого не было. Тропинка пуста, казарма глухая стена. Я шагнул ближе и взял её за руку.

Тила убрала руку мягко, но сразу.

Я посмотрел на неё. Она взволнована. Губы сжаты, на скулах проступил румянец, пальцы снова вцепились в накидку. Будто хотела что-то сказать и не решалась.

— Что случилось?

Молчание. Снег падал.

— Тила. Что?

Она подняла глаза, вдохнула и заговорила очень тихо, почти шёпотом, быстро, будто боялась, что передумает.

— Сон мне снится. Три ночи уже, один и тот же. Пелена идёт быстро — прямо сюда, на лагерь, на загоны, на всё. Снизу поднимается и лезет, как вода в паводок. И драконы кричат все. Я слышу, как они кричат, Аррен, и тебя вижу: ты стоишь, а она подходит, Пелена, а ты не уходишь. Я кричу тебе, кричу, а ты… ты ложишься прямо на землю, и засыпаешь. И не двигаешься больше.

Она замолчала. Дыхание частое и рваное.

— И ты во сне… другой. Лицо твоё, но глаза… не твои. Будто ты и не ты вовсе.

Тила подняла на меня взгляд. Карие глаза в красных прожилках.

— Это дурное, Аррен. Мамка сказывала, коли сон один и тот же три ночи кряду, значит, земля говорит. Предупреждает.