Тринадцатая Мара

Глава 21

Эта девчонка вошла в кафе под вечер, уже в седьмом часу. Совсем молодая, в плаще, в белой блузке, с укладкой, но в растрепанных чувствах. От неё за километр фонило разбитым сердцем. А ведь день так здорово начинался – с цветов, со звонка любимого. Любимого, который, оказывается, провел ночь не дома – об этом сообщила подруга. Призналась, что Димас зашел к ней накануне, чтобы спросить совета, они выпили, разговорились, обнялись, и всё как-то само собой… Предательство умеет бить быстро, оно раскалывает пополам. Посетительница заказала латте, отказалась от десерта, зная, что он не поможет, потому что теперь ни парня, ни подруги. Девятнадцать, и, кажется, жизнь под откос…

Я варила ей кофе, считывая историю из ауры. Да, так бывает, не все и не всегда идет согласно твоим собственным планам. Я сама четвертый день пребывала в нерешительности, неспособная двинуться ни в сторону, ни туда, куда теперь постоянно указывала стрелка внутреннего компаса, которая приклеилась к дому Инквизитора, постоянно напоминая, вопрошая.

Девчонка заняла дальний столик – самый уединенный, пустой. А я, повинуясь порыву, нырнула на изнанку. Ощутила холодок оборотной стороны кафе и кристальную ясность невидимого людям пространства. Подсела, незамеченная, на диван с противоположной стороны, и какое-то время любовалась женственной красавицей-студенткой, влюбленной в жизнь. Здесь, на изнанке, она никогда не растеряет свою восторженность, но в яви, возможно, на долгие годы запрет себя от новых отношений в клетке, чтобы не опять, чтобы не больно.

Здесь та, которая грустила в реальности, до сих пор балдела от каждой минуты, потому что помнила о том, что жизнь – игра, что не стоит серьезно и тяжело воспринимать то, что на самом деле легко и просто. А легко и просто – это любить себя. Это не зависеть от внешних обстоятельств, помнить о собственных целях и амбициях, помнить о том, что они значат для тебя самой. И все, что я сделала, – протянула руку, набрала пригоршню искр этой честной любви к себе и подмешала их в латте. Пусть посетительница вспомнит то, о чем должна, в реальности, пусть сделает глоток кофе и вдруг осознает, что обиды – это пустое. Что будет помимо Димаса кто-то другой, да и подруга новая найдется. Лучше, честнее предыдущей.

К стойке я возвращалась с чувством выполненного долга. И ведь почти никакого колдовства, потому что иногда все, что требуется людям, – это пробудить воспоминания о важном.

Взяла новый заказ; Кьяра наблюдала за мной с одобрительной хитрецой в зеленых глазах и улыбкой. Этим вечером, сразу после закрытия, придет на собеседование Элина, которую я все-таки отыскала, которой предложила с нами работать. Пообещала достойную зарплату, как рекламный агент, обрисовала выгодные условия – наша будущая ассистентка после недолгих раздумий согласилась заглянуть в кафе, осмотреться. Кьяра, конечно же, убедит её в остальном. Значит, все замечательно.

Кроме вопрошающей стрелки, висящей в сознании. Мне иногда казалось, что в моей голове на виртуальную карту города опустились сумерки, и что подсвеченным остался лишь один дом. Его.

Я не торопилась, потому что приказала себе не торопиться, потому что пообещала себе это. Но чем бы ни была занята, чувствовала протянутую в направлении меня теплую ладонь Сидда. Его ожидание. И это отвлекало от занятий с Идрой. На последнем она прямо спросила меня о том, когда я собираюсь принять решение? Застала врасплох.

«Иди к нему».

«Я… – я терялась в словах, в чувствах, путалась в собственных эмоциях. – Идра, я…»

«Что сдерживает тебя? Он ждет».

«Я знаю, что он ждет. Но мары никому и никогда не принадлежат».

«И Аркейн достаточно зрел, чтобы в полной мере понимать это».

«Нужны ли ему такие отношения?»

«Спроси его об этом сама».

«Он не просто мужчина, он… другой крови… Скажи, у тебя когда-нибудь был роман с Инквизитором?»

Старейшая раскряхтелась, рассмеялась.

«Во времена моей молодости Инквизиторы были иными. Проще, злее, жестче. Мы боялись их, как огня, избегали их, прятались. Тогда я и подумать о таком не могла…»

«А сейчас…»

«Сейчас времена изменились. Да, мне попадались хорошие человеческие мужчины, с некоторыми из них я жила десятки лет, растила детей, выпускала их во взрослую жизнь. И если бы мне представился шанс…»

«Ты согласилась бы искушать судьбу?»

«Да судьба давно ждет, чтобы полюбоваться на вашу любовь. На ваше „вместе“ наконец».

Этот диалог состоялся сегодня.

Кажется, принятия моего решения ждала Кьяра, ждали посетители кафе, ждал весь мир.

Опускалась ночь.

Я привычно сидела на лавке, ни о чем не думала, просто чувствовала, просто позволяла себе быть. Прохладным ветром, досками скамейки, прилипшими к асфальту листьями, лужами.

Почему я так легко сумела напомнить незнакомой девушке о том, что закрываться нельзя, а себе об этом напомнить не удосужилась? Можно бояться будущего, но все же идти в него, опасаться боли, но держать сердце открытым. Мы уже не те, он уже не ударит, не обидит. Я сколько угодно дней могу держаться вдали, но буду помнить об Аркейне каждый день, каждую минуту, я могу провести годы, делая вид, что он не нужен, не интересен, и всегда буду знать о том, что лгу себе самой. Он не приблизится, уважая мой выбор, но останется рядом. Защитит, если мне будет грозить опасность, вынырнет из темноты. Всегда в нужный момент сверкнут его мечи…

«Он зрелый, – сказала Идра, – он все понимает…»

Зрелый – это когда принимаешь себя вместе со страхами, когда говоришь себе: «Что ж, пусть будет так». И вновь делаешь выбор идти туда, где тепло, а не туда, где холодно.

Мне было тепло с ним. Его объятия, хоть я и пыталась их не чувствовать, не замечать, сделали-таки свое дело – обволокли ощущением защищенности. Проникли внутрь трепетностью, чувственностью, заронили внутрь крохи понимания того, как хорошо нам будет, если я позволю Аркейну коснуться меня по-настоящему. Если откроюсь для него той нежной незащищенной стороной, уязвимой, бесконечно мягкой. Той, куда бить уже нельзя.

Я ведь решусь?

Как это получилось, когда? Но метры асфальта под ногами уже скрадывали мои шаги. К черту трамваи, автобусы, хотелось пешком. Мелькнули перед глазами знакомые улицы, слились в единый вечерний блик фонари, витрины, лампы декоративных гирлянд, лучи фар.

Я очнулась, уже стоя перед его дверью.

После того, как постучала в неё.

Он открыл, отступил внутрь, позволяя войти.

Дверь позади меня закрылась сама собой тихо, но плотно, будто ей кто-то невидимой рукой помог. Всегда стильный, всегда сильный, элегантный и мужественный Инквизитор. И впервые для меня обычный мужчина. Вранье: очень желанный мужчина. Я казалась себе девчонкой, слишком долго бродившей у витрин магазина, где за стеклом высился самый вкусный на свете десерт – такой, от которого слюни в пол и потеря способности мыслить. Попробуешь, а дальше, как наркоман, любые деньги за кусочек…

Нужно было поздороваться, нужно было что-то сказать. Напротив человек, чей взгляд так глубок, что невозможно дышать.

«Пришла. Ко мне».

Я пропустила вступление. Впервые ощущая себя совершенно беззащитной, лишившейся всякой брони, я тихо спросила:

– Когда? Когда… это изменилось для тебя? – «Твои чувства. Ко мне». – После того, как я показала тебя воспоминания из прошлого?

На нем белая рубаха, темные брюки. Мой взгляд против воли лип к мускулистым плечам, к расстегнутой верхней пуговице, к кадыку, к подбородку.

– Прошлое не имеет для меня значения. И власти надо мной тоже. Только настоящее.

Он понял, что ответ на вопрос я не получила, втянул воздух тихо, и я поняла, что хочу делить с ним этот один на двоих воздух. Очень близко к его губам.

– Я не знаю точно. Может, когда мы шли с тобой бок о бок в Топи. У меня было время разглядеть тебя всю изнутри, узнать…

Он мог говорить часами, и я могла бы его слушать. Но спросила шепотом:

– Это ведь по-настоящему, да? Иногда мне кажется, что все это – продолжающийся сон, что я все еще подвешена на цепях. И сейчас, стоит мне приблизиться, ты скажешь: «Наконец-то, я проник тебе под кожу по-настоящему». Станешь ледяным, циничным, а после размахнешься и ударишь…

Мне не нужно было добавлять, что подобный удар, нанесенный в самый центр, будет для меня фатальным.

Сидд развел руки в стороны, приглашая шагнуть к нему в объятия. Взгляд серьезный, почти жгущий чувствами.

– Иди ко мне. И ты все почувствуешь сама.

Он был теплым душой, он был горячим телом. Его руки были крепостью, воздух вокруг звенел от несказанных слов: «Я не ударю тебя никогда. Я никогда больше не причиню тебе боли». Эти объятия были пропитаны раскаянием за прошлое, раскаянием, льющимся из души, прочувствованным до самого дна. А еще всепоглощающей любовью, расплавившей меня до самых подошв. Я впервые не противилась ей, и она, проникая внутрь, залечивала все мелкие шероховатости, оставшиеся от былого, она наполняла меня идиотической легкостью. Заставляла ощущать себя ребенком, которого после долгой разлуки отыскали родители: в одной руке папина ладонь, в другой мамина – и все навсегда хорошо.

Эта любовь стерла прошлое подчистую, она заставила забыть о будущем, вообще о целом мире снаружи – лишь я, лишь мой мужчина… Мой… мужчина. Я впервые согласилась с этими своими чувствами, распахнула запертые до того внутренние дверцы. Все верно, чувство из прошлой жизни не имеет над тобой власти, но то, что родилось здесь…

Его плечи под моими пальцами, его запах – я опьянела, я больше не хотела возвращать способность думать. И меня тянуло к тому, кто стоял так близко, так плотно, бесконечно. Хотелось слиться с ним, наконец, в одно целое во всех непошлых смыслах этого слова. И пошлых тоже.

Беда под названием «Нет пути назад» пришла, когда Аркейн приподнял мой подбородок пальцами. Теперь я понимала, почему так плотно захлопнулась за спиной дверь: один поцелуй – и я лужа из лавы, я, учуявшая запах самого сильного самца, самка. Сразу ни логики, ни воли, сразу оплавился мозг. Это был другой поцелуй, показывающий намерения мужчины, говорящий о том, что отступать уже никто не будет.

Он, гурман внешнего вида, был и гурманом чувств, он не торопился, не нес меня в постель сразу же. Целовал, заставлял внутреннюю пелену падать все плотнее, а после какое-то время стоял напротив. Позволял себя касаться, и мне не верилось, что я действительно расстегиваю эту рубаху, касаюсь этого тела. Идра даже не думала о том, чтобы когда-либо коснуться кожи инквизитора, – я же сейчас проводила пальцами по цепочке рун, проявленных на груди. Я чувствовала, что то, что произойдет дальше, свяжет нас так, как ничто иное.

– Ты понимаешь, что наша связь, … что мы после этого уже не «развяжемся»?

Наша ауры сплетутся и родят между собой такие взаимосвязи, которые вновь и вновь будут заставлять нас искать друг друга. Это не на месяц, не на год – это на жизнь. Даже если мы разъедемся по разным континентам, будем так тосковать друг по другу, что будни станут невыносимыми.

– Мы уже связаны сильнее некуда. Пора просто это признать.

Я знала, что сейчас будет: что сейчас я позволю этому мужчину увести меня в спальню, что я позволю ему себя. Я впущу его внутрь, опробую тот самый запрещенный десерт «Мара – Инквизитор» и пойму, что это наркотик, сильнее которого нет. Меня порвет от чувств, я уже никогда не смогу от них отказаться.

Всего на момент Сидд притормозил, так и не отняв пальцев от моего подбородка.

– Почему у меня чувство, будто я собираюсь лишить тебя девственности?

Наверное, странная фраза, но я знала, о чем он говорит: все бывшие партнеры, даже если бы у меня их были десятки, не в счет. Наш контакт будет другим, он распишет пространство вокруг нас такими знаками, которые никогда не сотрутся.

– Наверное, потому что во многих наших воплощениях мы чаще доходили до смерти, чем до этого.

У него поразительные глаза – светлые, взгляд бездонный. А у меня удивительное чувство правильности. Я уважала этого человека, я ему доверяла как мужчине, я перед ним в каком-то смысле преклонялась. Он был главным, он всегда был сильнее, и сейчас меня впервые штормило от этой силы, я наслаждалась, как никогда ранее. Я сдалась ему еще до спальни, стоя в гостиной, я сказала ему «да» воздухом вокруг себя, и я чувствовала, какой глубинной волной удовольствия прошибало сейчас Сидда.

– Знаешь, я думаю, ты сделала это еще в начале времен…

У него адски сексуальные губы. А еще эта сносящая крышу мощь. Хриплый, расслабленный голос.

– Что именно?

– Приворожила меня. Чтобы из века в век…

– Какая я молодец, – прошептала в ответ. – Застолбила для себя самого лучшего мужчину в мире.

И нас поглотила спальня.

Невозможно было лежать под ним – я казалась себе опоенной дурманом. Я жаждала любого его касания с таким рвением, с такой нуждой, что казалась себе ошалевшей. И он «поил» меня своими губами, своим неторопливым напором, своей неумолимым намерением сделать то, чего хотели мы оба. Соединиться. Его ладони горячие, его поцелуи обжигающие, его внутренняя сила сносила любые проявления моего самообладания. Мне нужно было оказаться без одежды, нужно было почувствовать его тело сверху, и впервые наплевать на знаки, которые начертит в пространстве наш контакт. Он родит нечто непреодолимое, он свяжет нас золотыми канатами, мы станем рабами друг друга в лучшем смысле этого слова, мы бросим вызов мирозданию – сформируем связь, которой не должно было существовать. Или же наоборот: создадим то, что Вселенной хотелось увидеть давно.

Я была готова к нему. К его языку, обжигающему мой рот, его языку на своем теле, к покусываниям за мочки ушей, к дорожкам на шее. К стальным захватам вокруг моих запястий, к ощущению раздвинутых бедер другими, мощными, к ощущению проникновения. Кажется, я умерла в этот момент и возродилась заново кем-то другим – женщиной, взятой своим мужчиной. Кем-то, позволившим себе самое главное – касания, вес его тела, его душу. Я впустила его любовь в себя целиком, я дышала ей и знала, что, даже будучи целиком и до макушки одурманенной, никогда не смогу ей надышаться. Не было отдельных ощущений – все смешалось, слилось. Хождение того, что находилось внутри меня, касания нашей кожи, ног, груди, щек, ладоней, губ – всё это было единым процессом, единой волной, единой нуждой и единым ключом к счастью. Я отыскала свою реку, которая качала меня теперь на волнах счастья, я знала, что никогда уже не сольюсь ни в какое другое течение. Сдержанная агрессивность Сидда дразнила мою женскую суть так, что та плакала, та визжала внутри от удовольствия, стояла на коленях, каталась на качелях вульгарного блаженства.

Он был неумолим, он был слишком силен, его было столько, и он заполнял собой так плотно, что дальше был фейерверк из рун на наших аурах, потому что дальше я кричала и содрогалась. Я сдавалась, я говорила тысячекратное «да», я говорила «еще» и «навсегда». Я пахла им, я пропиталась им с гордостью, я текла его семенем счастливо, я фанатела, ощущая себя частью «нас».

Красота есть «во время» – безусловно. Необузданная, необъятная.

И красота есть «после» – тихая, безмятежная. Затишье после урагана. Когда временно угасает бушевание гормонов, становятся видны нежность и обнаженная душа.

Оказывается, так же сильно, как лежать под ним, я хотела лежать просто рядом с ним. На боку я и он, глаза в глаза. В спальне так темно, что почти ничего не видно; поглаживали абрис моего лица его пальцы.

Я дурела от удовольствия и радости – мы к этому пришли, от ощущения нашей команды. Щурилась в довольстве даже моя темная часть – она нашла себе партнера для противостояния общим врагам, уже предполагала, как это будет красиво, зрелищно, забавно. И была еще очень нежная часть меня, вопрошающая: «Ведь это надолго? Навсегда?»

«Не ты ли сама желала независимости?» – задавала я ей встречный вопрос и получала в ответ смущенное молчание. А еще отсвет беспокойства: «Вдруг он станет нужен мне сильнее, чем я ему?» Глупые женские мысли. Но все-таки. Что, если напробовавшись десерта под названием «Мы вместе», мне бесконечно сильно полюбится его вкус? Что, если важнее и безумно приятнее будет находиться рядом чаще, чем я предполагала? Или же вообще далеко не отходить? Я уже сейчас понимала, что далеко отойти от Аркейна я не смогу, не захочу. Да, могу играть в самодостаточность до умопомрачения, но ведь на душе так тепло, когда гладят его руки…

– О чем ты думаешь?

Я ощущала эту связь между нами, связь невероятно глубокую, волшебную – иначе не назовешь. Хотелось открыться, конечно, но ведь не спросишь с разбегу: «Женишься на мне, если я попрошу?» Мары, как кошки, которым иногда неведомо чувство такта, но пугала вариативность возможных ответов.

Я молчала долго. После спросила:

– Думаешь, поймал меня на крючок? – тест-вопрос, и чувство тревоги шевельнулось вновь. В каком мы положении, каким образом сложились детали нашей мозаики – полностью или нет?

– Не думаю, – его ответ тих и спокоен, – но, что бы ты ни решила дальше, я буду рядом.

Красный сигнал внутри меня начал гаснуть.

– Но думала ты не об этом, – Аркейн не потерял проницательности. Он хотел моих точных мыслей, облаченных в точные слова.

– Частично…

– Но не полностью.

– Ну, еще о том, из тебя выйдет замечательный партнер для БДСМ-игр.

– В самом деле?

– Ты ведь до сих пор имеешь возможность обездвижить меня. Несмотря на полное мое сопротивление. И подчинить волю. Так?

Он не стал врать.

– Так.

Тот бой на поле, когда я «выпускала пар», отнюдь не был показательным. Инквизитор всегда остается Инквизитором. Они во все времена были сильнее нас, и то было оправдание их предназначения – защищать людей от ведьм. Когда-то мы не столько хранили равновесие мира, сколько скатывались в беспредел, поддавались влекущей изнутри черноте.

– Вот об этом я и говорю… – Я помолчала. А после спросила: – У тебя ведь были до меня женщины… Они знали об этом твоем умении? Как реагировали на него?

Он мог не ответить. Мог уйти от темы, сообщить мне, что прошлое не имеет значения теперь, но Сидд, что было для меня бесконечно ценно, остался открытым.

– Были. И они уходили именно из-за него.

– Расскажи мне, – шепнула я, ощущая нежность из-за его честности.

– Первая продержалась дольше всех, но, узнав правду, заявила, что не пожелает отца-тирана собственным детям. Вторую я пару раз грубо «обездвижил» из-за ее собственной глупости. Она начала пить, но желала продолжать отношения, терпеть и справляться. Этого не пожелал я. Третья покинула меня на первом свидании, когда, демонстрируя ей свой «талант», я заставил её высыпать гору перца сверху на блюдо.

Никогда не думала, что буду хохотать в постели. Но мне правда было весело.

– Они считали, что мои эмоции, проявленные вовне, слишком сильны для них…

– Да уж, – с этим я согласилась, – особенно твой гнев. Его можно сделать эталоном всех остальных «гневов» и на него равняться.

– Сомнительный комплимент.

– И все-таки это он.

– Тебя мой гнев больше не пугает.

– Нет. – Я хотела этого мужчину целиком. Вместе с темным, вместе со светлым.

– Так о чем ты думала?

Вот же чертова проницательность: Сидд понимал, что я так и не упомянула причину тревоги, которую он во мне почувствовал.

А с ним слишком тепло, от него не хочется уходить никогда – непривычное для меня чувство.

– Я думала о том, что будет, … если я захочу вдруг выйти за тебя замуж. Совсем как обычная человеческая женщина…

Как же трудно держать свою уязвимую сторону без защиты. Но так нужно, так правильно.

Его пальцы не дрогнули на моей щеке, не застыли, как не застыл в замешательстве его ум.

– Ты получишь мою фамилию хоть сегодня.

Чудовищное облегчение внутри – наверное, я только сейчас поняла, насколько глубоки были намерения Аркейна. Его осознание происходящего, его готовность, его желание иметь нашу с ним «семью».

– Правда? А если через месяц, через год?

– Когда угодно.

«В любой момент времени».

Я впервые в жизни прижалась к нему не как мара, но как обычная девчонка к своему мужу, мужу внутри – по принятию, по крови. Все различия стали не важны, только он, только я. Впервые во мне так ровно и гладко потекла любовь к тому, кто меня обнимал, что проявился истинный смысл слова счастье.

– Ты ведь меня не отпустишь?

Вот и вся моя независимость. Хотя он поймет и её тоже в те моменты, когда она будет нужна.

– Нет, хотя я могу делать вид, что дал тебе полную свободу действий. Не отпущу.

Это все, что мне требовалось знать.

Наверное, пространство вокруг нас пузырилось восторгом и умиротворением, переливалось безмятежным сиянием, наверное, в нем ковался новый смысл и новый оттенок понимания того, что есть любовь.

Мне более ничего было не нужно. У меня было все, о чем когда-либо просила душа.

Или, может, не совсем… Хотелось еще одного поцелуя и того чувства, которое прошибало нас моментальной волной ударного кайфа. Моей женской податливости, его мужского напора. Сидду хотелось того же, потому что он моментально перевернул меня на спину, заковал мои запястья в наручники из собственных пальцев, накрыл таким поцелуем, что схлопнулся внешний мир. Сейчас я снова почувствую это, этот танец, заново обрету ключ к счастью…

И зазвучит обожанием воздух, скажет мне о том, что я «его маленькая мара. Нежно, горячо и обожаемо любимая маленькая мара».