Тринадцатая Мара

Глава 20

Он не знал, что все начнется так быстро, так яростно. Да, он заранее выставил щиты, но они прогнулись уже под первым её ударом.

И понеслось.

Сидд не бил – он защищался. Делал вид, что тянется через поле щупальцами, старается дотянуться до шеи – иллюзия. Он не успевал даже удержать её, сконцентрироваться – через его броню уже пробралось заклятие удушья, и моментально выбило из легких воздух. А дальше – ледяные иглы, огонь в лицо, удар справа, удар слева – мара дралась достойно. Он нейтрализовал одно, второе, третье заклятие, но она уже использовала четвертое, пятое. Приходилось прыгать, уворачиваться, нагибаться, изменять траекторию ужасающих, летящих в него шаров. Сидд такого напора не ожидал – пришлось включить свой настоящий боевой режим, его легкая «демо-версия» не прокатила.

– Ну держись… – Он дразнил её своим рыком, делал вид, что пытается скрутить, и даже иногда сжимал тело соперницы, провоцируя новые крики ярости. Что ж, ему нужны были её черные чувства, её настоящий гнев – не детская игра, не полумеры. Она должна была бить по-настоящему…

И Мариза била.

Эти инферно, эти пожирающие плоть черные сгустки – не будь он Инквизитором, будь обычным бедолагой без магии, давно лежал бы уже кучкой отбросов на собственных ботинках, похожий на гнилые листья.

Бах – слева, бах – в грудь! У него слезились от какой-то едкой дряни глаза, он восстанавливался параллельно чужим выпадам, формировал новую защиту – прочнее предыдущей. Пусть мара выдохнется, пусть иссякнет её бешеный фонтан. Что-то опалило его волосы и ухо, что-то взорвалось у плеча – он опять не успел отбить. Она двигалась как разъяренная кошка, как настоящая черная ведьма со стажем, – черными от темного огня были ее ладони, все еще блестели красным глаза.

Удар, удар, удар…

Сидд наращивал мощность обороны, отрастил, кажется, еще три пары внутренних глаз. Двигался и реагировал молниеносно, на автомате: давно, оказывается, не сталкивался нос к носу с сестрой по крови тем товаркам, которых истребляли его предки. Жуткие в прошлом, должно быть, были столкновения.

Еще одно проклятие – не заклятие даже – он отвел от себя, едва успев не дать проникнуть под кожу, зато после ощутимо промялись ребра. Давай, бей, девочка, еще, еще, еще…

Аркейн не знал, в какой момент все закончилось – Мариза стояла напротив него, опустив руки, дышала тяжело, как бегун. А сам он, кажется, разучился смотреть не в триста сторон разом; вился над выжженной поляной, оседая, пепел.

Тишина. Бой завершен? Передышка?

Наверное, ей нужна минутка. Или же уловка…

Одно Сидд знал наверняка – защиту снимать нельзя.

Мариза

Весь этот бой, вся эта ни к чему не приводящая «резня» – мне хватило. Да, гнев уходил, но его место заполняла собой пустота. И не поймешь, что лучше.

Мне надоело ткать огненные шары для того, кто мог погасить любой из них, кто, кажется, этим шоу лишь выставил напоказ собственное благородство – мол, давай, девочка, выпусти пар, я дам тебе такую возможность.

– Хватит. – Я больше не собиралась в это играть. – Побыл рыцарем? Замечательно. Закончили.

Пустое.

Аркейн медленно выдохнул. Его помяло – да, но не настолько, чтобы вечером у телевизора он забыл о том, что «поединок» вообще случался. Благородный Инквизитор – смешно. Даже про цепи мне напомнил, чтобы разозлить, сказал про вилку… Наверное, мне должно было стать легче, но почему-то стало противно. Меня намеренно раздраконили, как цирковую обезьянку.

Он подходил все ближе, и не поймешь, отчего так мрачен его взгляд. Подошел, остановился рядом.

– Я просто хотел…

И замолчал.

– Хотел, чтобы я выпустила пар? Я его выпустила. Все, поехали назад.

– Мариза …

Он протянул к моей щеке руку – я дернулась, увернулась от его касания.

– Что тебе нужно от меня, Сидд? – спросила с ощущением, что меня ранили опять. – Хватит меня «лечить».

– Я просто хотел, чтобы этой боли внутри тебя не осталось.

У него настоящий, искренний тон тихого голоса – такому легко поверить, вот только думать об этом не хотелось.

– Я… был не прав тогда. Не мог вести себя иначе. Мне жаль.

– А сейчас сыграл в благородство?

– Подумал, это поможет тебе избавиться от того чувства униженности, беспомощности.

– Что ты знаешь о беспомощности?! Ты? – вдруг заорала я в новом приступе злости. – Ты, который щелчком пальца мог на самом деле уложить десяток таких мар, как я!

Это было правдой, он знал. Аркейн – самый сильный из потомков Древних Инквизиторов. И все эти его: «О, ты меня почти ударила, ты почти пробила мою защиту» – противны.

– Я терпеть не могу игры! – Вот теперь из моей раненой души по-настоящему пошел наружу гной. – Ты обесточил меня тогда, девчонку. Ты издевался надо мной – беспомощной, неспособной тебе слово в ответ сказать! Ни двинуться, ни защитить себя! Что ТЫ знаешь о беспомощности?!

Он смотрел на меня тяжело.

Мне почему-то вспомнился лес, вспомнилась Топь. Те дни, когда для меня не существовало ни единой родственной души.

А Сидд тем временем погасил щиты – я не увидела этого, почувствовала. Деактивировал их полностью, один за другим, будто снял с себя доспехи.

– Ты права, – произнес глухо. – Я ничего не знаю об этом чувстве, и это неправильно.

Я лишь хмыкнула, меня опять душила ярость. Та самая, беспомощная – этот гад умел толкать меня в болото раз за разом, даже когда старался что-то делать «для меня», а не против.

Он погасил в себе магический потенциал, будто вытащил изнутри октановый стержень. Сначала боевой, после нейтральный.

– Что ты делаешь? – мне просто хотелось уехать и забыть обо всех моментах, когда мы с ним пересекались.

– То, что должен был сделать с самого начала.

Сейчас он стоял передо мной совершенно обычным человеком, и ни одна руна не была на его теле активирована – ни боевая, ни защитная.

– Теперь я такой же, как ты тогда? Беспомощный. Давай, бей.

Он думал, я не ударю? Прорвалась вдруг наружу вся боль, корнями вросшая в самую душу, – в один слой за другим, до самого дна. Как мне надоели его игры, его визиты, собственные чертовы воспоминания. Чужая отстраненность, холодное безразличие и придавившее как надгробный камень ощущение собственного ничтожества! Кто взрастил его во мне? Кто не единожды вытер об меня ноги?

Я полосовала мужскую грудь невидимыми когтями, как безумная кошка, – рубаху в клочья, кожу рассекло в нескольких местах, хлынула кровь.

Сколько можно издеваться надо мной? Дразнить, как обезьянку? Надоело! НАДОЕЛО!

Я, как обезумевший от издевательств бессердечных опекунов ребенок, перестала себя контролировать, помнить и понимать, знала только, что обидчик должен быть наказан. Должен, должен, должен! Кажется, я начала рыдать… Торс Аркейна стал холстом безумного художника-абстракциониста, детищем ополоумевшего маньяка – раны одна поверх другой, лохмотья кожи, кровь… А после я шибанула поверх рваной рубахи огнем Гази – едкой смесью, частицами лавы, которая пожирает кожные покровы медленно, сантиметр за сантиметром. Огонь Гази – это адова боль, это пытка. Он жжется углями, он снимает с человека верхний телесный слой, и его не погасить водой, прижатым одеялом, его не погасить ничем, кроме магии…

Аркейн был похож на ноговоднюю елку с зажженной поверх гирляндой – запах горящей плоти, брюки залиты кровью, как и земля у ног. Он не издал ни звука, не отступил ни на шаг, лишь взгляд его стал взглядом человека, испытывающим агонию. Замутненным, как у раба, в которого горящими факелами тыкает толпа.

Наверное, этот взгляд вернул меня к жизни, заставил остановиться. Взгляд, направленный не на меня, но внутрь себя – я вдруг поняла: он умрет здесь с таким взглядом, если я продолжу. Он упадет, поверженный, но не активирует ни единой руны.

И застыла, чувствуя, как рвется наружу плач.

– Что ты делаешь? – спросила срывающимся голосом. – Что… ты… делаешь?

Он молчал.

От его рубахи осталось одно название. Сильные мышцы иссечены так, будто на них практиковался неумелый, но очень злой хирург. Я видела, как грудь медленно съедает огонь, кожа плавится, как бумага. Как переливается оранжевый, зловещий отсвет магических углей.

– Ты понимаешь, что я – нестабильная я, мара, которой держать свои чувства в узде еще учиться и учиться, – могу ударить тебя по-настоящему? Я могу рассечь тебя… пополам…

Он посмотрел на меня. Посмотрел как человек, который, решаясь на свой финальный поступок, знал, что может умереть. Великий Инквизитор… Цепочка погашенных рун на груди порвана ранами, частично сожрана пламенем.

Он ничего мне не скажет, он не вернет щиты – «бей, если хочешь». Он был к этому готов. И я вдруг поняла, что ему в этом мире тоже не за что держаться. Что мы чем-то похожи, мы всегда, вечно одиноки, мы окружены людьми, но не наполнены любовью.

Впервые во мне не осталось ни капли гнева, а место пустоты заполнило что-то еще… Осознание? Сострадание?

– Так нельзя, – прошептала я и сделала шаг вперед. Даже сквозь рукав водолазки был виден свет белой руны, сейчас скорее зеленоватый, залечивающий. Я положила ладонь на страшные раны на груди Сидда, приложила – и он не удержался, зашипел. Излечивающий холод обжег сейчас сильнее, чем огонь.

Я дрожала. Я стояла посреди поля, далеко от города – здесь ни фонарей, ни гула машин, – я лечила того, кто позволил мне в порыве ярости сотворить с собой все. И это «все» выглядело страшно.

От правой стороны к левой, выше, к шее… Пламя Гази остывало под пальцами, стягивалась кожа – Аркейн смотрел чуть в сторону. Внутри меня не умещалось тяжелое удивление – он был готов умереть здесь. Умереть, но позволить мне выпустить наружу черноту, обиду, гнев… Уже не игра, не театр, не роли. И эти эмоции впервые ушли из меня по-настоящему.

Мы молчали все то время, пока я латала глубокие порезы от невидимых когтей, осторожно сращивала рисунок из рун. Рун, любая из которых – я чувствовала – могла создать обезглавливающее меня заклинание.

Что у нас за связь такая? Почему, встретившись, мы не можем уйти друг от друга?

И, кажется, в этой жизни я напортачила снова…

Спустя несколько долгих минут грудь Сидда была цела, а взгляд его оставался темен, печален и нечитаем.

– Пойдем к машине, – попросила я тихо.

И он, с залитой кровью рубахой, болтающей у пояса лоскутами, повисшей обрывками на плечах, достал ключи.

В салоне мы сидели молча.

А потом он произнес:

– Тебе стало легче. – Утверждение, не вопрос. Абрис подвесного инквизиторского креста, подвешенный на зеркале.

– Стало. – Мне было тоскливо, я жевала губы, смотрела в сторону. – Если ты хотел извиниться, ты извинился.

Сейчас он отвезет меня домой и оставит одну. Все, извинения приняты, грехи отпущены – можно по домам.

– Мариза… – Этот оттенок теплоты погладил меня внутри, там, где плакало. – Я делал это не для того, чтобы извиниться.

– Нет?

– Не… только.

– Для чего тогда?

Он вывернул меня наизнанку, как носок. Все то черное, что во мне осталось, что саднило, что кололось. Вот только теперь было тяжело.

– Для того чтобы дальше мы могли идти вместе, а не врозь.

Я не верила тому, что слышала.

– Если ты благодарен мне за то, что я вылечила тебя тогда, я услышала. Если ты восхитился мной, принесшей себя в жертву на благо новому ходу событий, я услышала. Я тоже рада, что Лира жива, что все… хорошо. Но тебе не обязательно идти со мной дальше… рядом.

– Я так хочу.

Я не удержалась, повернулась к нему – жалобно покоились на его коленях обрывки ткани от белоснежной некогда сорочки.

– Ты, наверное, не соображаешь…

«… с кем связываешься… Ты же видел, что я только что сделала…»

– Я тот, с кем ты можешь быть любой.

Опять туда, где мягко, где слишком чувствительно для любых последующих ударов.

– Не делай так больше, – попросила я глухо. – Никогда не снимай свои щиты.

– Если ты однажды захочешь завершить то, что не закончила сегодня, – нанести фатальный удар…

– Не смей… – спазм перехватил горло.

– … я предоставлю тебе такую возможность.

– Нет.

Для него это не игра, не позерство, не декоративная жертвенность, но осознанный выбор. Отчего-то очень сложно понимать, что кто-то готов доверить тебе решение – жить ему или умирать.

– Обещай мне, что не сделаешь так больше… – Я сморгнула чертовы слезы, обжигавшие веки.

– Не буду.

Он был непреклонен. Он был все так же тяжел, силен.

– Ты хочешь со мной вместе… – Я же не ослышалась?– … как друг?

– Нет, не как друг.

– Как враг?

Я рассмеялась сквозь хлюпанье носом. Как враг – это хотя бы привычно…

– Как тот, кто всегда рядом. В любой момент времени. Для тебя.

Как мой… мужчина? Я давно перестала верить в то, что это возможно. Неужели в это начал верить он?

– Когда… все изменилось для тебя? – Я не могла не спросить. – Тогда, когда я показала тебе воспоминания из прошлого?

– Прошлое не имеет для меня значения. Только настоящее.

Водитель завел мотор. Не глядя на меня, добавил:

– Просто ты кое о чем забыла.

Я? Забыла?

Я не хотела, чтобы он сейчас уходил, оставив меня у подъезда, я вообще больше не знала, чего именно хотела.

Но машина уже тронулась.

И вот подъезд моего дома – меня проводили до двери.

Я могла смотреть на его лицо вечно, я опять проваливалась в его слишком глубокий взгляд. Как никогда страшила мысль о том, что он больше не придет: я сама заставила его пообещать.

Но у нас еще есть пара секунд, он пока не уходил. Смотрел на меня долго, и из глаз его ушла тяжесть – в них появилось что-то новое, незнакомое. Отсвет удовлетворения? Азарт?

– Так ты согласна идти по дороге жизни вместе?

Кажется, я слышала насмешку. Какое-то время не отвечала, мялась. Попыталась в итоге свести все к шутке:

– Если ты хочешь учить меня управлять своей силой, чтобы я больше случайно не разрушала здания, так и скажи.

Он ответил серьезно.

– Если ты хочешь познать собственную силу, ее границы и пределы, я помогу тебе с этим. Если ты попросишь об этом.

– О чем еще мне стоит тебя попросить?

Прошла мимо деловитая пожилая женщина, взглянула на рубаху Сидда с осуждением, перекрестилась. Стоящий напротив меня человек плевать хотел на чужие взгляды и мнения.

– О том, чтобы я напомнил тебе главную причину…

– Причину чего?

– Моего желания быть с тобой вместе.

– Напомни… ее мне, … пожалуйста…

Я боялась того, что он сделает, и мечтала об этом – Аркейн меня поцеловал. Сначала взял мое лицо в свои ладони, позволил обмереть от предвкушения того, что случится через секунду. А после коснулся губ, и мне слишком многое стало ясно. Что моя макушка не перестала тлеть от его касаний. О том, что стоит им случиться, и я забываю о том, что было – прошлое, даже настоящее остается за кадром. Остаются только его губы, его запах и мое желание продолжать…

Когда он отстранился, то прищурил глаза:

– Я пообещал тебе не приходить сам. Но я буду ждать тебя.

Моя дерзость, оказывается, никуда не делась, осталась при мне.

– Мы, мары, знаешь ли, как кошки… Ни к кому не привязываемся надолго, приходим и уходим…

Я язвила, зная, что к Аркейну я опять привяжусь любовью длиною в жизнь. Но его ответ был важен.

– Значит, приходи. И уходи.

«А после приходи опять».

Я вдруг впервые ощутила глубину его чувств и намерений, серьезность того, о чем он сейчас думал, на что подписывался. Наверное, ощутила, потому что внутри больше не мешала стена из недоверия. Он обидел меня тогда, но позволил обидеть себя сегодня. Позволил так, что во мне до сих пор саднило от вида пропитанной кровью рубахи.

Сидду было плевать на рубаху. Я ощущала его внутреннее спокойствие: сегодня он поставил на кон все … и выиграл. Вместо одного победителя получил двоих. Что ж, он всегда был хитер и умен.

Мне до боли хотелось еще одного поцелуя, но мы никогда не приближались друг к другу быстро. Решение быть вместе – серьезное решение. Сплетение судеб Инквизитора и мары – это своего рода вызов судьбе.

– Хоть раз сделаем все правильно. – Наверное, он читал мои мысли. После отнял пальцы от моего лица – щекам стало слишком холодно. – Знаешь, наверное, ты права. И я каждый раз это делаю, в каждой жизни…

– Что именно? Начинаешь меня ненавидеть?

– Начинаю тебя любить. Невзирая на логику и обстоятельства.

Он не добавил более ничего, просто зашагал к машине.

Сел внутрь, завел мотор и отъехал от тротуара. Но даже воздух, которого касался силуэт мужской фигуры, напоминал о том, что меня будут ждать.

Меня буду ждать…

«Начинаю тебя любить».

Я мечтала об этих словах, я не думала, что они когда-либо прозвучат. Уж точно не после боя в поле… Мне до сих пор иногда казалось, что все случившееся – иллюзия. Что сейчас я очнусь, понимая, что все еще закована в цепи, что все привиделось, потому что являлось мороком.

Я опустилась на лавку, как пьяная, подкосились ноги. Закурить бы, подумалось впервые, и почему-то захотелось рассмеяться. На меня смотрели провисшие на согнутых стеблях бутоны жухлой марбелии.

«Интересно, а у нас с ним получилось хоть раз сделать все правильно?»

Правильно вместе, а неправильно – отдельно.

В любом случае, я подумаю над его заманчивым предложением, дам себе время и не буду спешить.

«Я буду тебя ждать».

Жди.

Раскинув руки на деревянной спинке лавочки, как будто лечу, я закрыла глаза, ощутила затылком доски.

Жди.

И все время расплывалась по лицу предательская улыбка. Ей вторила робкая улыбка в сердце.