Тринадцатая Мара

Глава 17

Мариза

Меня кто-то держал за руку.

Кровать подо мной мягкая, но непривычная, незнакомая – я улавливала это неведомым шестым чувством. Комната залита солнечным светом, не резким, но таким, когда солнце, миновав пик стояния, уступает время закату. Я открывала глаза, все еще паря в невесомости.

Рядом со мной бабушка… слепая… Я не сразу узнала её, а после выдохнула сухими губами:

– Идра…

И разом хлынул внутрь весь ужас случившегося: разъеденное проклятием нутро, холод во внутренностях, собственная остывающая кровь.

– Я… не должна быть… здесь. Я умерла.

Это помнилось так ясно, будто произошло вот только что – минуту назад, может, две. Мое сознание смел поток ужаса, онемевшего страха, и я принялась задыхаться, всхлипывать.

– Тихо, Мариза, тихо… Ты должна быть здесь. Все хорошо.

– Я…

– Да. Ты умерла. В той жизни. Но переместилась в эту.

– Какую?

– Свою же. – Старая Веда помолчала. – Ты помнишь, что с тобой случилось перед смертью?

Лучше бы я не помнила, но я все помнила отлично.

– Да… Мара номер два. Бой… Её проклятье, Сидд…

– Нет, позже.

– Набережная, лавочка…

– Что происходило с тобой на ней?

– Ничего…

– Ничего? Ты обесцениваешь самый главный момент – ты приняла себя. Может, в последнюю минуту, но ты сделала это. Приняла себя и приняла мир таким, какой он есть. Белый, черный, серый, цветной. Ты позволила ему быть, помнишь?

– Да.

– Потому и случилось… это.

Она показала мне мои же запястья, на которых горели руны. Обе.

– Я… цельная?

– Ты – Равновесная, да. Только потому, что ты выбрала не бороться, ты сумела принять фундаментальные пласты бытия. Именно «не-борьба» обеспечивает гармонию. Темные не могут этого понять, ибо боятся, и страх вынуждает их постоянно сражаться. Светлые отторгают в себе тьму, страшатся её, но принимают свет. Но Света нет без Тьмы – ты это поняла. И Алтарь сделал то, что делает очень редко, – дал тебе второй шанс. Он изменил ход времени, перенес тебя назад, посчитал, что ты исправила свою ошибку.

Я выдохнула так шумно, будто меня ударили под дых. Впервые широко открыла глаза, поняла, что я никогда не находилась в этой маленькой спальне в Доме Мар. А еще со мной никогда так долго не разговаривала Идра, я вообще никогда раньше не видела её столь просветлевшей. Нахлынувший страх испарялся под волной ласкового спокойствия, затопившего меня изнутри, – раньше со мной подобных состояний не случалось. И, правда, нет больше на ладони следа от вилки, а внутри искрится такая плавная тягучая сила, которой я не чувствовала давно. Может, не чувствовала никогда.

«Я жива… Я вернулась… Вернулась в свою же жизнь…»

– Когда… Какой сегодня… день?

Мне нужно было это знать. Не верилось: Алтарь дал мне второй шанс, я что-то смогла, что-то искупила.

– Кьяру еще не похищали.

– Здание …?

– … не рушилось.

– А Мэйсон? Я его уже встретила?

– Нет. Ты его еще не встретила.

Я дышала шумно, как бегун, остановившийся на финише после длинной дистанции. Выдох-выдох-выдох. Я полноценная, я – Мариза, которая ничего не совершала, не оступалась и не была лишена впоследствии силы. Я – Мариза, которая никого не убивала, не лишала восемнадцать человек их любимых детей, родителей, мужей и жен. Я… просто я. От сумасшедшего облегчения я потерла лоб, села на кровати, свесила ноги.

– Какое время сейчас?

– Начало осени.

– Год тот же?

– Конечно. – Веда улыбалась так тепло, будто была мне настоящей бабушкой. – Ты теперь моя преемница. Будущая Верховная Веда.

Я смотрела на неё с шевельнувшимся внутри чувством тревоги.

– Я тоже буду слепой?

Поначалу я думала, что Идра закашлялась, но, оказывается, она давилась смехом.

– Совсем не обязательно. Просто теперь я буду учить тебя тому, что знаю сама. И постепенно ты все постигнешь. Что беспокоит тебя?

Она, конечно же, чувствовала мою тревогу.

– Я… Мне не кажется, что я готова. Я молода, я…

– О, я понимаю. Тебе двадцать два, и ты пока – как ненаигравшийся котенок. Конечно, тебе хочется жить на полную, любить, творить, ошибаться, грустить и радоваться. Так и будет, поверь мне. Ты встанешь у руля нескоро, обучение продлится годы.

«Возможно, не одно столетие. У тебя будет время на „игры“».

– Ты ведь… не собираешься умирать?

– Нет, я собираюсь жить долго.

Меня отпускало. Значит, Идра в прошлой жизни притворилась дряхлой, чтобы спровоцировать ход нужных ей событий, чтобы обстоятельства приняли нужный ей поворот.

– А Мара номер два… – Я только сейчас подумала о ней.

– Её больше нет.

– Совсем?

– Совсем. Инквизитор Аркейн ведь применил в ней мечи Локхарта – оружие, которого мы страшимся более всего. Мечи Развоплощения.

«Она больше никогда не вернется. И нигде не возродится».

На душе все лучше, все спокойнее, все правильнее.

«Инквизитор Аркейн» – так вот какая у него фамилия.

– Значит, Сидда я не встречала тоже…

Мысль, моментально внесшая в мои эмоции неожиданно сильный раздрай.

– Вы еще встретитесь.

– Нам… не стоит.

Идра улыбалась мудро; я же вздохнула тяжело – куда делся внутренний покой? Вот только что царила мирная тишина, и вдруг – будто новый ураган, волны; закачало внутреннюю шлюпку. Но ведь руны…

– Идра, могу я спросить тебя?

– О чем угодно.

– Я думала, что, став Равновесной, буду вечно безмятежно-мудрой, всегда спокойной, знаешь? Но внутри меня все бушует так же, как и раньше.

– Моя хорошая, – старческий голос звучал непривычно мягко, – быть Равновесной – это не значит застыть в некоей точке бытия, где все недвижимо, идеально и всегда хорошо. Равновесие – это выбор, череда выборов. И правильных решений. Их будет в твоей жизни еще много. Ты пока приняла сам фундамент наличия в мире черного и белого, необходимости их совместного сосуществования. Но твоих собственных демонов ты будешь принимать еще долго. Потому так долго и длится обучение на роль Верховной Веды. Поэтому разреши себе быть маленькой, неправой, дерзкой, разреши себе быть взбалмошной, молодой, разреши ошибаться, делать выводы, играть ярко, проигрывать, побеждать. Разреши себе просто жить. Руны Равновесия не наложили на тебя дополнительную ответственность и обузу, они – всего лишь показатель того, что ты обрела нужный потенциал и выбрала верный путь, по которому решила шагать. Но шагать по нему будет скучно, если внутри одна лишь спокойная старческая мудрость.

Наконец-то мне стало легко, и все выстроилось в моей голове правильным порядком: Я – Мариза, мне двадцать два, и я могу дурачиться. Ошибка исправлена, меня более никто не осуждает; Алтарь вернул мне мою прежнюю жизнь, уверовав в меня. И мне не стоит торопиться становиться «старинным мудростаром», на долю которого выпала сложность управления вселенскими потоками силы священного камня. У меня есть время просто жить, много времени.

Идра, наблюдая за сменой эмоций на моем лице, продолжала улыбаться.

– Поняла наконец?

– Я поняла, что все хорошо.

Сказала это и едва не расплакалась.

Внутри меня искрится магия, мне снова доступна Изнанка, мне, наверное, теперь доступно много больше, чем я предполагаю. Разлилось вдруг внутри ощущение волшебства.

– Пойдем, я покажу тебе кое-что.

Надевая стоящие у кровати тапочки, я все еще не верила в то, что нахожусь в Доме Мар. В то, что я живая, что мне выпал второй шанс. Живая, здоровая, невиновная. И не «обесточенная» – всемогущая Елания, как же мне этого не хватало!

Помещение, где раньше были пол, стены и потолок, где стоял постамент с Алтарем, теперь превратилось в отдельную Вселенную – звездную, бесконечно далекую, необъятную. Мы с Идрой стояли там, где ослепительно сияло Ядро, а вокруг вихрились потоки разноцветной силы. Ни потолка, ни стен – Космос. Бесконечное число Рун и Символов плели невероятные по смыслам опыты и их значения – меня ужасало и восхищало увиденное. Я не понимала в этом совершенно ничего, находилась в оглушенном и потрясенном состоянии, только теперь осознавая, какая непростительная ошибка случилась бы в мироздании, получи сюда доступ Таниа.

– Мне никогда, – шептала я сдавленно от изумления, – в этом не разобраться.

Облик старой Идры здесь сиял. Кажется, он распадался на множество вариантов, вариаций, на прошлое и будущее одновременно.

– Ты разберешься, – её голос прозвучал одновременно в моей голове и снаружи. – Постепенно. У нас есть время.

Оно было здесь – Время. Все время всех миров. Здесь сконцентрировалась столь потрясающая мощь сущего, что меня, как маленькую золотую пылинку, ежесекундно размывало и собирало воедино, меня множество раз в секунду заново ткало пространство.

– Теперь ты видишь, – шелестел голос Веды в голове, – какое место подарил тебе второй шанс? Всё поверило в тебя.

Мои руки двоились, я видела собственные проекции, отражения, сквозь меня проходило рождение новых звезд. Необъятное количество эмоций, возможностей, неповторимых опытов, сценариев.

– Это здесь… ты увидела нужный вариант того, где все пойдет… правильно?

– Да.

Мы снова стояли снаружи священного пространства, в холле. С трудом верилось, что когда-то давно мы все собирались в этой комнате, слепые к тому, что творилось в микронном сдвиге от нашего сознания. Мы о чем-то просили Алтарь, молились ему, не подозревая, какие сложные процессы творятся на фоне.

Впервые Идра смотрела на меня с долей печали.

– Прости, что я толкнула тебя на путь боли. И спасибо, что ты сумела пройти его так, как я ждала. То был единственный вариант для тебя стать целой, исправить собственные ошибки. А для меня исправить мои.

Я помнила слова Тании, её рассказ о прошлом.

– Теперь ты сможешь настроить Алтарь правильно? Как должно?

– Да.

Тогда все не зря. Я не стала храбриться и врать о том, что прошла бы этот путь еще раз, лишь бы результат послужил благому делу, я до сих пор помнила в себе тьму и боль. Помнила, как больно умирать разрушенной.

– Все хорошо, – лишь выдохнула, путаясь в клубке из облегчения и прошлых воспоминаний. – В конце концов, все хорошо.

– Иди, – улыбнулась Идра, и её слепые глаза показались мне необычайно зрячими. – Ты хочешь увидеть этот день. И эту жизнь, хочешь её испытать. Возвращайся для первого урока, когда я позову.

И она впервые сделала то, чего я подспудно желала всю свою юность, молодость, всю жизнь – она, сухонькая старушка, обняла меня.

* * *

Шагая в направлении кафе, я по-настоящему жила. В каждой секунде. В Яви и на Изнанке. Я ощущала шепот листьев как рисунок вязи, воздух – как искрящееся полотно. Во мне клубилось не потерянное могущество, а некая новая сила. Теперь я видела, слышала, понимала кристально ясно, чувствовала, что могу замереть в моменте, стать им, слиться с дорогой, домами, стволами деревьев, с любым прохожим. Обычная молодая девчонка – и раздвоенная, живущая на солнечной стороне и на теневом обороте. Мара. Соединенная в одно, без колодцев, без раскола в себе. Я впервые поняла, что могу всё: могу быть дерзкой, плохой, хорошей, доброй, гадкой, циничной, напоенной радостью. Могу благодарить, могу проклинать, могу, наконец, позволить себе свободу. Я печалилась от пережитой боли и смеялась внутри. Кричала от ужаса увиденного конца и ширилась от бесконечного счастья. Казалось, еще немного, и мои ноги оторвутся от земли, я взлечу навстречу неизвестности, а за спиной у меня развернутся крылья.

* * *

– Привет, Кьяра!

Она стояла за стойкой – там, где и должна была. И я так долго смотрела на неё от входа, не в силах двинуться с места, что заслужила удивленный взлет светлых бровей.

– Ну ты и соня сегодня.

Посетителей нет, один старичок с газетой в углу, прислонена к стулу деревянная трость.

Да, я и раньше, бывало, пропускала часть рабочего дня, даже сутки – подругу это не напрягало. Я работала здесь не за деньги, а за атмосферу, за интерес. Вот место, где мы с Инквизитором впервые сидели друг напротив друга, пили кофе. Все те же стулья – нужно будет сменить их диванами, как и хотелось. А старую кофемашину – новой, закажу её еще раз.

– Проходи уже, разогрею тебе круассан. Ты голодная?

Её обычная безмятежная улыбка, собранные в хвост волосы. Её глаза, не знающие ни слез, ни грусти – её никогда не похищали, не держали в плену, не ударяли по памяти тленом. Наверное, только теперь мне стало понятно все чудо свершившегося. И еще долго я буду смотреть на привычные вещи непривычно новым, благодарным взглядом.

Я зашагала к стойке, завернула за неё, и меня обняли второй раз за день – искренне, тепло. Мне бесконечно долго этого не хватало.

– А где Эли…

Я заткнулась на полуслове – сработала привычка видеть здесь новую ассистентку.

– Кто?

– Элина…

– Ты не выпила, часом? Про какую Элину речь?

– Девушку, которую нужно будет нанять, – пробормотала я негромко, – она хорошая, она будет тебе помогать в мое отсутствие.

– А ты собралась часто отсутствовать?

Кьяра умела так – смотреть с радостью и интересом. В её зеленых глазах всегда плескался азарт – мол, что еще новое и чудесное покажет мне этот мир, каким поворотом волшебного сценария наградит? Раньше я не чувствовала подобного в себе, но теперь начинала понимать подругу.

– Иногда. Идра сказала, что начнет обучать меня всему, что знает, так что мои отсутствия время от времени станут нормой.

– А, так это у неё ты пропадала. – Передо мной поставили тарелку с разогретым ванильным круассаном. – А почему она решила тебя обучать?

– Потому что – та-дам!

Это было так по-детски, так наивно, но так весело – показать Кьяре оба оголенных запястья. А на них – активированные знаки Единства. Мол, смотри, видишь? Я – крутая!

– Вот это да… Когда ты успела стать Равновесной? Ты ведь еще вчера…

– Долгая история. Я расскажу тебе её чуть позже.

– Одна ночь. А ты уже обещаешь мне долгую историю? Что я пропустила?

Она всегда была моим сообщником, соучастником, партнерам по играм. Умела не завидовать, учила всему, что знала сама, без высокомерия, но терпеливо, с теплом.

– Если бы только знала… – Кажется, я все еще варилась в недоверии к тому, что произошло. Я снова в кафе, старая я канула в небытие, горя не случалось. Вокруг все так, как было раньше, и в то же время по-новому. – Если бы ты знала, сколько всего приключилось за «эту ночь».

Наверное, я выглядела странно. Как солдат, вернувшийся с войны. Возбужденный и чуть усталый. Все же счастливый, оттого что битва выиграна.

– Нам нужно заменить плитку на полу. И занавески. И торшеры. И диваны, да…

– Мариза! – Кьяра оперлась локтями на стойку и подалась вперед. – Когда ты стала такой деятельной?

– Я… – Я не нашлась, что ответить. Я все ей расскажу в деталях, в подробностях, но не сейчас, не сегодня. – Свари мне, пожалуйста, свой лучший кофе.

– Малиновый раф подойдет?

– У нас нет его в меню.

– С сегодняшнего дня есть, я час назад его придумала.

– Чудесно, – я улыбалась душой, всем своим существом. – Пусть будет малиновый раф. Я выпью его на улице.

* * *

Мне нужна была эта тишина, нужны были любимая лавка и воздух опустившихся на город сумерек. Нужны были листья под ногами и время подумать. Я все никак не могла надышаться, унять эмоции, перестать жадничать и торопиться чувствовать. Мне с такой силой хотелось занырнуть в каждую секунду, что эта самая секунда, как слишком тесная конура для огромной собаки, попросту не могла принять меня целиком. Странное чувство, но так казалось. Я хотела поглотить время, чтобы оно не прошло мимо, чтобы я сумела каждый его отрезок пощупать и прочувствовать, продышать через себя, пропустить, как сквозь мелкодисперсное сито. Чтобы ни один оттенок не ускользнул прочь.

Кьяра оказалась права: кофе с малиновым сиропом оказался потрясающим.

Глоток – успокаивайся, Мариза.

Глоток – уже все хорошо.

Глоток – какая же вкусная нежная пена.

Глоток – да, любое настроение можно исправить хорошим кофе. А все остальное за меня исправил Алтарь.

Я так глубоко вдохнула осенний воздух, что ощутила себя наполненным гелием шариком. Пустая голова, счастливое сердце.

Почти счастливое. Почти не грустное.

Грустным оно осталось лишь в той части, где зияла пустота. В этом временном отрезке мы никогда не встречались в Сиддом. Я никогда не ткала на изнанке шепоток, не пыталась отыскать «самого слабого человека». Не висела на цепях в его квартире, предварительно проткнув собственную руку вилкой. Не испытывала черный, как адов кратер, гнев Инквизитора, он никогда не возил меня по домам, где меня проклинали люди, потерявшие родных.

И все бы хорошо. Все должно было быть хорошо, но… мне его не хватало. Аркейна. Конечно, можно пойти и познакомиться заново, мы топчем подошвами мостовые одного города, но мне отчетливо помнилось его отношение к марам. И еще фраза, до сих пор скребущая по сердцу лезвием ножа, его вопрос: «Ты в каждом воплощении так косячишь?»

«Косячишь так, что в конце я должен тебя убить?»

Нет, в этом воплощении все будет не так, все будет правильно. Мы не будем встречаться, и я не буду «косячить» – пусть хотя бы раз он проживет спокойную жизнь, жизнь без маленькой, неспособной на стабильные состояния «маленькой мары». Без горя, без ударов судьбы, оканчивавшихся для нас обоих трагедией. Я должна так поступить хотя бы раз.

Кофе остывал. Он все еще был вкусным, но уже приправленным грустью.

«Я сумею, – увещевала я саму себя, – сумею замаскировать эту пустоту чем-то другим, я научусь». Чтобы хоть раз Сидд прожил спокойно.

Однако часть меня в мольбе тянула руки, просила: «Давай сходим, посмотрим на него хоть издали. Один раз. Это неопасно, он тебя не знает, он тебя не помнит. Один раз. И всё. Обещаю, только единожды…»

Неопасно. Только единожды. Мне хотелось сказать себе: «Нет» – жестко и решительно. Идра была права: равновесие – это череда выборов. Правильных выборов.

Но мне хотелось его увидеть. Не знаю, как-то попрощаться, позволить его себе хоть на секунду, хоть издали.

Я потерла переносицу, понимая, что проигрываю сама себе. Я схожу, да, но только один раз, один чертов раз.

И с невероятным чувством довольства я нырнула на Изнанку – подернулся рябью мир, сделался неплотным и менее сумеречным, нежели Явь. Узловатыми стали древесные стволы, песчаной, а не бетонной сделалась под ногами почва. Ощущая себя так, будто вернулась домой, я принялась ткать шепоток, способный отыскать для меня «самого слабого человека».

* * *

Он сидел в ресторане.

Они сидели: Сидд, светловолосая девчонка и её брат Тимми.

Практически прижавшись к стеклу с логотипом заведения, линиями скрывавшими мое лицо от взгляда посетителей, я стояла снаружи и смотрела на того, к кому обещала себе не приближаться.

Расслабленная поза, отсутствие щетины, белоснежная сорочка. Рукава рубашки натянуты на мощных бицепсах, лежащие одна на другой сильные ноги. Как всегда стильный, сдержанный, дорогой. Рукава закатаны до локтей, на лице нечто похожее на сдержанную улыбку, точнее, тень ее – умиротворенный, спокойный в этой ветке реальности Сидд не улыбался даже теперь. Наверное, он вообще никогда этого не делал. И чертовски родным он продолжал мне ощущаться. А еще я впервые видела живую Лиру – девчонку-лисичку, чем-то напоминающую мне Кьяру. Такую же солнечную, простую, совершенно не смущающуюся от того, что один из людей за столом держит себя строго.

Наверное, они что-то отмечали – чье-то достижение, повышение по работе. Или, может, ужин в «Корлатье» был их давней традицией – что я знала о прошлом Аркейна? Ничего. О чем-то оживленно рассказывал Тимми, Лира иногда перебивала его с восторгом, может, дополняла – голосов я не слышала. Сидд наблюдал за этой парой с привычным ему снисхождением человека, знающим, что этих двоих он по-своему будет любить всегда. Пусть сдержанно, пусть без внешних эмоций, но честно.

Он умел любить, да. И сейчас мне было жаль, что наш поход с ним не случался. Да, в Топи было тяжело, но она по-настоящему показала нам нас самих, сумела сблизить непримиримых врагов, превратить их сначала в усталых путников, а после в нечто большее. Эта аккуратная стрижка, эта шея, эти губы… Вновь мне придется от них отказаться из благих побуждений, никогда мне не расстегнуть пуговицы этой белоснежной рубахи.

«Величайший из потомков Аркейна» – так отозвалась о Сидде Идра. «Инквизитор великой силы».

Они, сидящие рядом люди, возможно, даже не подозревали об этом.

Мне нужно было уйти. Позади меня время от времени слышались шаги, и пешеходы, вероятно, смотрели на прилипшую к окну меня не то как на голодную девушку, не то как на влюбленную дурочку. Во втором случае они не слишком ошибались.

Я должна была уйти, я себе обещала.

Но вместо этого прошептала: «Сидд…»

Слово просто вырвалось безо всякого смысла и колдовства, но человек в белой рубашке вдруг совсем чуть-чуть, как прислушавшийся к чему-то внутреннему пес, повернул голову. Повернул в сторону окна. А после неожиданно посмотрел прямо на меня.

Я отпрянула от окна стремительно. Черт, он не увидел меня, просто почувствовал. И не нужно бежать, только не бежать – он меня не помнит.

Просто развернуться, просто пойти прочь. Это стало особенно просто сделать, когда я увидела, как Аркейн поднимается из-за стола, как берет со стоящей рядом вешалки пальто.

«Шагай спокойно. Как обычный прохожий. Не надо паники».

Я успела отойти от окон ресторана на несколько метров, прежде чем сзади прозвучал его голос:

– Мариза…

И застыла на месте, как пойманный с поличным преступник, так, будто меня прострелили в спину невидимым болтом.

Разворачивалась я медленно. Развернулась, кажется, спустя вечность, посмотрела в светлые зеленые глаза – нас разделяло, как выяснилось, около десяти шагов. Выдохнула, чувствуя полнейшее смятение, разброд мыслей и эмоций.

– Ты… не должен меня помнить.

– Но я помню.

Этот голос всегда проникал в мои клетки, в мои нервные окончания – все такой же, как тогда у костра. Кажется, только вчера он приказывал мне залезть в палатку.

– Что еще… ты помнишь?

Этот мир вдруг из только «моего» вновь стал «нашим» – история не потерялась. Мне стало от этого тяжелее, мне стало от этого легче.

– Я помню все.

Я спросила очень тихо:

– И смерть Лиры тоже?

– И её. Как мы ехали в Топь, как сражались. Собственную рану, как ты ее залечивала после. – У него слишком глубокий взгляд, чтобы я могла его так просто выдержать. – Я помню Мэйсона, наше возвращение. Я помню твою смерть.

Мне сделалось зябко, очень нестабильно, почему-то больно на душе. Я не могла прочитать выражение глаз Сидда, впрочем, у меня всегда с этим было не очень. Одно становилось ясно – Алтарь зачем-то оставил ему память. Как и Идре, как и мне. Что ж, гораздо проще играть, зная карточный расклад.

– Ты хотел, чтобы я умерла. Ты это увидел. Надеюсь, остался доволен.

Он впервые обжег меня своими эмоциями наотмашь – я удивилась их глубине. Той злой горечи, той досаде размером с необъятный каньон, той боли, которую он вдруг перекинул на меня, молча упрекая за последнюю фразу.

Ему было больно. Ему было очень больно, и эта неудачная шутка воткнула дротик туда, где у него не зажило – я поняла это только теперь.

Захотелось извиниться – я не знала его чувства раньше, некая часть меня опустилась на внутренний стул, оглушенная. Хотелось хоть чуть-чуть загладить свою вину за неуместный сарказм, за глупую шутку, смягчить впечатление.

– Так, наверное, было нужно. Чтобы я ушла в смерть, предварительно приняв все, что смогла. И Алтарь повернул время вспять, дал мне второй шанс. Тебе, ей…

Я кивнула на окно ресторана, на ничего не подозревавшую улыбчивую Лиру.

Мы молчали долго. В течение этой паузы я видела себя глазами Сидда – холодеющую, с небьющимся сердцем. Жалкое зрелище, от него до сих пор веяло бесконечной скорбью.

– Спасибо, – произнес он после тишины.

Я же просто любовалась им – высоким, красивым, бесконечно сильным. Уже не выжженным, не пустым изнутри, каким он был тогда, когда мы встретились впервые.

Что ответить? Пожалуйста? Вместо слов я просто кивнула – мол, что было, то было. Хорошо, что все окончилось достойно.

А его взгляд глубокий, непонятный, его взгляд так и не потерял способность погружать меня в иной мир, заставлять биться в нем птичкой в сетях, бояться неизвестности, но желать доверять.

Что ж, мы увиделись, объяснились. Пора прощаться, иначе я вновь начну думать о том, о чем мне думать не стоит. Каждая секунда все сильнее напоминает об образовавшейся между нами связи, а её не стоит углублять, не в этот раз.

– Мне пора.

– Еще нет.

Странный тон. Нечитаемый, как теплый приказ, как не очень мягкая просьба.

– Тебя ждут там… Твоя… девушка.

– Эта девушка – моя сестра.

Я осторожно втянула воздух, выпустила наружу.

– Пусть… так.

– Я хочу тебя обнять.

Эта фраза заглушила звуки остального мира, она тронула там, где мое нутро осталось мягким. Но я лишь покачала головой.

– Не стоит.

Немой вопрос в глазах напротив.

– Все еще боишься меня?

– Боюсь? – я усмехнулась. – Я отбоялась в прошлой жизни.

– Тогда почему?

Я молчала долго, прежде чем добавить:

– Помнишь, ты спросил меня, в каждом ли воплощении я косячу так, что все заканчивается трагедией?

Почему мы всегда говорили о том, что задевало меня за живое?

– Помню.

– Так вот в этот раз будет иначе. Мы с тобой… пойдем разными путями. Без трудностей, без горя и моих «косяков».

Оказывается, я забыла, каким тяжелым может быть Инквизиторское молчание.

– Тогда для чего ты сейчас здесь?

Хороший вопрос. В яблочко, в самое сердце.

Пришлось улыбнуться легко, пришлось натянуть почти безразличную маску.

– Просто хотела убедиться, что у тебя… все хорошо.

– Ты лжешь.

Он говорил, и иногда казалось, что его слова припечатывают тебя сургучом.

– Я теперь это могу, знаешь? – И я показала ему сначала белую руну, потом черную. – Могу говорить правду, могу врать… Я приняла себя любой.

– Я видел, как они загорелись на тебе мертвой.

И опять застывший пепел горя в его тоне, но от темы Сидд мне уйти не позволил.

– Если можешь позволить себе все, почему боишься того, что я подойду ближе?

Во мне начинали бушевать эмоции, принялся подниматься со дна целый океанский пласт. Не стоило нам будить лихо.

– Любой наш контакт оканчивается искрами. А я, хоть и стала Равновесной, буду еще долго учиться стабильности.

«Ты же самая моя большая нестабильность».

– Прощай, Сидд.

Я приняла решение, я должна ему следовать.

И вдруг налился свинцом стоящий за моей спиной человек – о-о-о, оказывается, я забыла, каким невыносимо дерзким он становится, показывая свою несогласную мужскую брутальность. Возбуждающим.

– Стой.

Это слово сковало меня, собирающуюся сделать шаг прочь, проникло в мои вены ядом, лишило способности двигаться.

– Не в этот раз, Инквизитор.

У меня теперь совсем иное могущество, и я не обесточена. Я легко повела плечами, будто стряхнула с них меховую накидку, – чужое наваждение развалилось, соскользнуло с меня прочь. Надо отдать должное, приказ Сидд отдал слабенький, он мог многократно сильнее напитать его волей. Но пока делать этого не стал.

– Теперь тебе легко не будет. – Сообщила я, уходя. Я больше не «маленькая мара», и, если он захочет меня скрутить, получит бой.

– Я приду завтра, – бросили мне напоследок.

– Не стоит.

Мне бесконечно сильно хотелось обернуться, потому что все мои фибры заявляли о том, что спину мне жжет не только взгляд Аркейна, но и его улыбка. Едва приподнятые уголки губ, новый, незнакомый мне взгляд и странная решимость Инквизитора свои «объятия» воплотить в жизнь.

«Не бывать этому», – чертил ему в лицо провожающий меня воздух. И скручивался пожухшими потоками, натыкаясь на сталь ответа: «Ты плохо меня знаешь».