Таро на троих

Глава 17

Я зажгла свечи — семь тонких восковых столбиков, выстроенных полукругом на чёрной бархатной скатерти. Пламя дрогнуло, вытянулось вверх, будто прислушиваясь. В воздухе запахло ладаном и чем-то ещё — терпким, подземным.

Моя клиентка, Варвара Ильинична, устроилась напротив, и каждое её движение выдавало крайнее волнение. Она то нервно поправляла воротничок блузки с выцветшей вышивкой, то теребила массивный перстень на правой руке, то вдруг замирала, вцепившись в край стола, словно тот был единственным якорем в этой зыбкой реальности.

Ей было лет шестьдесят пять — не столько возраст, сколько прожитые тревоги состарили её лицо. Морщины вокруг глаз казались глубже обычного, а взгляд — беспокойный, бегающий — никак не мог остановиться на одном предмете. Седые волосы, собранные в небрежный пучок, то и дело выбивались, и она машинально заправляла их за ухо дрожащей рукой.

Я медленно провела рукой над огнём, стараясь уловить ритм пламени, настроиться на тихий шёпот потустороннего. Очень боялась испортить всё неуместным хихиканьем — такое в процессе работы накатывало всё чаще, а первопричина всех бед — Тёма — рассиживал в данный момент на кухне, ждал возможности содрать с меня балахон и...

О, давайте-ка вернёмся к работе, многоуважаемая Азиза!

— Ну что?.. Что вы видите? — голос почтенной леди срывался на шепот.

— Духи приходят… Не все сразу. Кто-то из ваших близких хочет говорить, — произнесла я, не поднимая глаз.

Варвара Ильинична резко подалась вперёд, едва не опрокинув кресло.

— Мама?! — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Это мама? Скажите, что она простила меня!

Я нахмурилась. Пламя вдруг вспыхнуло ярче, словно обиженное на поспешность.

— Не торопитесь. Духи не любят суеты.

Она сглотнула, сжала кулаки, потом вдруг выпалила, не глядя на меня:

— Я всего лишь не отдала ей тот браслет перед похоронами. Он лежал в шкатулке — старинный, достался ещё от бабушки. Мама так его любила… Я думала: потом, позже верну. А теперь она мне снится каждую ночь. Смотрит и молчит. Я знаю, она злится. Я чувствую это, понимаете? Каждую ночь — один и тот же взгляд. Молчаливый. Тяжёлый.

Голос дрогнул, и она торопливо достала из кармана носовой платок, промокнула уголки глаз.

— Я даже не могу сходить на могилу и положить туда браслет. Его уже нет. Я… я отдала его племяннице. Сказала, что это её наследство, что мама так хотела. Но это неправда. Мама хотела, чтобы он остался у неё. А я… я просто не смогла пересилить себя. Он такой красивый, такой… родной.

Она замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гулом пламени.

— Вы думаете, она не простит? — наконец прошептала она. — Вы видите что-нибудь? Спросите у неё, молю!

Я снова посмотрела на свечи. Огонь уже не просто горел — он танцевал, извивался, будто пытался что-то сказать. И в этом танце было что-то не то. Что-то тревожное.

Сконцентрируйся, наконец! — жёстко велела себе.

— Я вижу… — начала осторожно, — вижу, что она хочет, чтобы вы перестали мучить себя. Это не злоба. Это печаль. Она скорбит не о браслете. Она скорбит о том, что вы не смогли поделиться с ней своей болью.

Варвара Ильинична всхлипнула, прижала платок к губам.

— Но как я могу перестать? Каждый раз, закрывая глаза, я вижу её взгляд. Он преследует меня. Я не сплю нормально уже месяцы. Я даже к врачу ходила — таблетки, настойки, успокаивающие травы… Ничего не помогает. Только это. — Она обвела рукой стол, свечи, мой наряд. — Только надежда, что она скажет мне: «Всё в порядке».

Пламя загудело. Я почувствовала жар — не тот мягкий, обволакивающий, а резкий, злой. Огонь вытянулся в длинные языки, коснулся края скатерти. Чёрный бархат задымился.

Да чтоб тебя! Какого чёрта происходит?!

— Что это? — Варвара Ильинична вскочила, опрокинув стул.

— Спокойно. Это просто… энергия, — я потянулась к графину с водой, но пламя уже перекинулось на край стола.

— Огонь! Огонь! — она завизжала, метнулась к двери, запнулась за край ковра и едва не упала.

В этот момент в комнату ворвался Тёмка.

— Что тут…?! — он замер на пороге, потом бросился к окну, рванул шторы. Попытался с их помощью сбить пламя.

— Вода! Быстрее! — крикнула я, скидывая со стола книги и незажжённые свечи.

Тёмка метнулся на кухню, вернулся с кастрюлей. Мы заливали пламя, но оно будто жило своей жизнью — перескакивало с одного края на другой, шипело, извивалось.

— Вызывай пожарных! — крикнула я, чувствуя, как пот стекает по спине под чёрной шёлковой хламидой.

Он достал телефон, прокричал адрес, потом схватил одеяло с тахты и начал сбивать огонь. Варвара Ильинична стояла в углу, прижав руки к груди, и беззвучно плакала.

— Всё будет хорошо, — бросила я ей через плечо, хотя сама уже понимала: комнату не спасти.

Запах гари заполнил всё. Дым щипал глаза, заставлял кашлять. Мы с Тёмкой отступили к двери, продолжая поливать полыхающий стол водой из всего, что было под рукой.

Огонь разгорался всё сильнее — словно живое, злобное существо, пробудившееся от долгого сна. Сначала он робко облизывал края скатерти, потом осмелел: перекинулся на стены, вцепился в мебель, будто голодный зверь в добычу. Паркет под ногами затрещал, словно кости, не выдерживающие тяжести пламени.

В считанные минуты комната превратилась в адское пекло. Воздух раскалился до такой степени, что дышать стало невозможно — каждый вдох обжигал лёгкие, а глаза слезились от едкого дыма. Я стояла, парализованная ужасом, и смотрела, как неукротимая стихия пожирает мой мир: книги, которые я собирала годами, фотографии в рамках, вышитые скатерти, доставшиеся от бабушки… Всё, что хранило память, тепло, историю.

Мысль о документах ударила, как молния. Паспорт, свидетельства, банковские бумаги — без них я стану призраком, человеком без прошлого и будущего. А ещё шкатулка с фамильными украшениями, в ней мамино кольцо, серьги прабабушки, медальон, который отец подарил матери в день их свадьбы… Я рванулась назад, к комоду, но Тёма схватил меня за руку с такой силой, что я вскрикнула.

— К чёрту всё! Бежим! — его голос звучал глухо из-за дыма, но в нём не было и тени сомнения.

Я сопротивлялась, вырывалась, кричала что-то бессвязное. Слова тонули в гуле пламени и треске горящего дерева. В голове билась одна мысль: «Если я не спасу хотя бы что-то, всё будет потеряно. Всё!»

Тёма рванул меня к двери. Последнее, что я увидела перед тем, как мы вывалились на лестничную клетку, — как огонь взметнулся к потолку, превратив мой любимый кабинет в пылающий факел. Дверь захлопнулась, отрезая нас от этого зрелища, но жар продолжал преследовать, будто сам ад дышал нам в спины.

На улице — декабрь, сибирский мороз. Воздух, ещё минуту назад удушающий от гари, теперь обжёг холодом. Я даже не вспомнила о верхней одежде — выскочила в одном балахоне и тонких носках. Ступни мгновенно заледенели, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.

Квартира уже целиком полыхала — я видела из окон. Стёкла лопнули от жара, из проёмов вырывались языки пламени, похожие на чудовищных огненных змей. Соседи повыскакивали кто в чём: кто в халате, кто в валенках на босу ногу, кто с котом на руках. Одни кричали, другие звонили в экстренные службы, третьи просто стояли, глядя на пожар с заворожённым видом.

— Нет… нет… — я начала оседать, но Тёма подхватил меня, прижал к себе. — Всё, что было… письма бабушки, фотографии… кольцо мамы… мои сбережения...

Голос сорвался, и я зарыдала — громко, не сдерживаясь. Слезы замерзали на щеках, но внутри всё горело, будто огонь уже добрался до моего сердца.

— Ты цела? — Тёма потряс меня за плечи. — Стась! Посмотри на меня! Дыши!

Я пыталась, но воздух взрывался в лёгких на манер перекачанных гелиевых шаров. Перед глазами мелькали картины: вот я раскладываю на столе фотографии, чтобы переложить их в новый альбом взамен истрепавшегося, что достался от бабушки, вот перебираю старые письма, вот надеваю мамино кольцо… А деньги, заработанные путём обмана?! Те самые, которыми я планировала погасить долги по кредитам? Всё это теперь — пепел.

— У меня ничего не осталось, — прошептала я, сжимая его руку. — Ничего.

— Ты осталась, — ответил он твёрдо. — Это главное.

Но мне казалось, что без этих вещей, без этой памяти, я — не я. Что огонь не просто сжёг стены и мебель, он выжег часть моей души.

Пожарные приехали лишь спустя пятнадцать минут. Во двор ворвались машины с мигалками, люди в форме бросились к подъезду. Я видела, как они разворачивают рукава, как вода бьёт в окна, как дым становится гуще, а пламя — ярче.

— Нельзя подходить! — кто-то оттащил меня назад. — Может обвалиться!

И правда, с грохотом рухнула балконная плита, рассыпавшись на осколки. Я вскрикнула, закрыла лицо руками.

— Всё, — сказал Тёма, закутывая меня в чью-то куртку. — Теперь только ждать.

Мы стояли в стороне, среди других жильцов, и смотрели, как наш дом умирает. В воздухе пахло гарью, морозом и отчаянием. Кто-то принёс мне плед, кто-то сунул в руки стакан с горячим чаем, но я не чувствовала тепла. Только холод, изнутри и снаружи.

— Это всё из-за меня, — вдруг прошептала. — Я должна была остановить представление. Должна была понять, что что-то идёт не так…

— Не вздумай, — Тёма сжал мои плечи. — Это случайность. Огонь ведь не разбирает, кто виноват.

Но я знала: в глубине души буду винить себя всегда. За то, что не успела. За то, что не уберегла. За глупые игры в магистра эзотерики, за любовь к лёгким деньгам.

Час тянулся, как вечность. Пожарные боролись с огнём, соседи переговаривались, кто-то вызванивал родственников, кто-то искал временное пристанище. Я сидела на скамейке, завернувшись в плед, и смотрела в снег.

Наконец, когда пламя было сбито, а дым рассеялся, ко мне подошёл один из пожарных.

— Вы хозяйка квартиры? — спросил он мягко. — Нужно составить акт. И… вам лучше не заходить внутрь. Там всё сильно повреждено.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— А вещи? — наконец выдавила я. — Хоть что-то уцелело?

Он покачал головой.

— Вряд ли. Перекрытия прогорели. Мебель, вещи… всё под угрозой обрушения.

Я снова заплакала, но теперь тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли по лицу, оставляя солёные дорожки на закопчённой коже.

— Пойдём, — Тёма поднял меня. — Сейчас не время. Нужно найти, где переночевать. Потом разберёмся.

Я оглянулась на дом. Окна зияли чёрными провалами, стены были в копоти, а на снегу лежали хлопья пепла, напоминая траурный снег.

Новый год. Канун праздника. А у меня — ни дома, ни вещей, ни памяти. Только холод, дым и пустота.

Но Тёма держал меня за руку. И это было единственное, что ещё имело смысл. Без него я бы пропала.