Танец смерти (Наоми Лауд) читать бесплатно онлайн полную версию книги (ч. 6)

—

МЕРСИ

Стоя прямо под струями душа, я чувствую, как вода стекает по затылку, и откидываю мокрые волосы от лица. Пар смягчает ноющую боль в мышцах. Это приятная боль — знак того, что все мною задуманное, свершилось.

Я только что вернулась в Поместье Правитии. После сбора дани смерти Вольфганг настаивал, чтобы я позволила ему пойти со мной и наблюдать, как совершаю свой ритуал.

Тщательно срежиссированная фотография. Затем языки пламени.

Я отклонила его просьбу, сказав, что должна завершить это в одиночестве. Я отвела взгляд, когда по его лицу промелькнула досада. Но он не сказал ни слова, лишь поцеловал меня в лоб, провел большим пальцем по подбородку и оставил меня одну в переулке.

Под пронизывающим холодным дождем.

Я не могла объяснить ему, что рядом с ним едва способна связать две мысли. Отклик на зов смерти всегда помогал усмирить ум — это медитативное действо, возвращающее меня к самой себе.

Я не сожалею, что отказала Вольфгангу сегодня. Мне нужно было пространство, перевести дыхание прежде, чем вернуться в Поместье; вздохнуть, прежде чем вновь искать его в безмолвии залов, среди эха шагов по мраморным полам.

Выключив поток горячей воды, я ступаю босыми ногами на плюшевый ковёр. Чувствую себя обновлённой. Не утруждая себя полотенцем, позволяю воздуху касаться тёплой кожи, пока она медленно сохнет.

Стою перед большим зеркалом в ванной и расчесываю мокрые волосы, погруженная в бессмысленную грезу, пока блик на кольце Вольфганга не ловит свет.

Я замираю.

Руки бессильно опускаются по швам.

Смотрю на свое отражение.

Подношу руку к губам, вожу туда-сюда твердым металлом его кольца. Легкое покалывание жара разгорается внизу живота, пока я вспоминаю наше недавнее время вместе.

Было бы так проще продолжать ненавидеть его.

Чтобы его присутствие раздражало, как вши, ползущие по коже головы.

Но я не могу вычеркнуть последние недели. Это медленное, но неотвратимое погружение в безумие.

А что это еще, как не безумие?

Он вгрызся в мой разум, мое сердце… мою душу.

Пока пальцы всё ещё у губ, я всматриваюсь вглубь зеркала, воскрешая в памяти слова Оракул:

«Слияние двух судеб».

Что-то во мне жаждет принять это — окунуться ещё глубже в безрассудство рядом с Вольфгангом. Но для этого потребовалось бы безмерное доверие, а его, я уверена, во мне нет.

С момента моего злополучного рождения я не доверяла никому, кроме себя.

А теперь… От меня ждут, что я доверюсь человеку, которого уже однажды предала.

Как он вообще может мне доверять?

Кажется, мы обрекли себя с самого начала. И все же… опьяняющая картина нашего союза как символа новой эпохи для города кружит голову и манит так же, как и сам Вольфганг.

Накинув короткую ночнушку и халат, я покидаю спальню в поисках своих псов. Их отсутствие направляет меня в Западное крыло. Залы погружены в ночную тьму, лишь слабые отсветы теплого света исходят от бра под самым потолком. Подходя к двери спальни Вольфганга, я вспоминаю последний раз, когда стояла на этом самом месте, когда застала его за непристойным моментом, и когда моя ненависть к нему лишь подпитывала гипнотическое влечение.

Мне больше не найти утешения за этой броней.

И все, что осталось… это я сама.

В отличие от прошлого раза, я не таюсь в тени, а толкаю дверь и вхожу. Вижу своих собак, уютно устроившихся вокруг Вольфганга на кровати. От этой картины дыхание перехватывает, а внутри всё сладко сжимается.

Вольфганг лежит поверх покрывала, прислонившись спиной к изголовью, без рубашки, лишь в черных шелковых брюках. Пломбир устроилась головой на его бедре, Эклер свернулся калачиком в ногах, а Трюфель на полу похрапывает, уткнувшись в ковер.

Вольфганг отрывается от книги, которую читает, смотрит поверх очков, и этот взгляд едва не сбивает меня с ног, словно я стала легче пера.

— Ты вернулась, — констатирует он, смотря обратно на страницу.

— Я думала, ты ненавидишь моих собак, — отвечаю я.

На его губах проступает легкая улыбка, и он пытается скрыть ее, быстро проведя большим пальцем по губам.

— Еще я думал, что ненавижу их мать.

Щеки пылают, и я готова броситься из комнаты от одного лишь смущения, которое вызывают во мне эти многозначительные слова.

Тишина повисает между нами. Я не делаю ни шага дальше.

Со вздохом Вольфганг снимает очки и кладет книгу в кожаном переплете корешком вверх на прикроватный столик, снова пригвождая меня взглядом.

Он молчит. Я молчу.

Склоняя голову, он похлопывает ладонью по кровати рядом с собой.

От этого движения Пломбир поднимает голову, наконец замечая меня в комнате.

Я убеждаю себя, что дело в собаках. Не в Вольфганге с его обнаженной грудью и шелковыми брюками, низко сидящими на бедрах. Пока я нерешительно приближаюсь, его глаза темнеют. Сбрасываю перьевые тапочки и халат, перекинув его через спинку кресла у туалетного столика.

— Я не останусь на ночь, — бормочу я, чувствуя себя глупо от этих слов.

— Как пожелаешь, Кревкёр, — озорно отвечает Вольфганг.

Я скольжу под тяжелое стеганое одеяло, и он делает то же самое; сатиновые простыни прохладны на коже. Прислонившись спиной к подушкам и изголовью, я чувствую, как Пломбир перестраивается, тычась носом в мою руку, выпрашивая ласку.

— Знаешь, — начинает Вольфганг, потягиваясь, прежде чем повернуться ко мне всем телом. — Хотя обстоятельства были весьма мрачными… — его улыбка становится самоуверенной. — Я никогда не спал так хорошо, как когда мы делили постель в подземных покоях, опасаясь за свои жизни.

Я нервно тереблю ноготь, не отрывая от него взгляда, слушая слова, которые он не произнес вслух.

«Когда мы спали в одной кровати».

— Это был спад адреналина, — вяло говорю я.

Вольфганг усмехается.

— Конечно, — Ленивым жестом проводит рукой перед собой. — Адреналин, — его взгляд становится серьезным. — И ничего общего с тобой.

Я изучаю его мгновение, рукой поглаживаю мягкую шерсть Пломбир, это помогает не чувствовать себя совершенно потерянной.

— Как ты можешь быть таким… невозмутимым во всем этом? — наконец спрашиваю я.

Он хмурит брови.

— Во всем этом? В нас?

Сердце сжимается от этого «нас».

— Да, — мой голос тих, и я внезапно желаю, чтобы мой дорогой бог смерти явился и забрал меня, лишь бы избавить от этих чувств, которые я не хочу признавать.

— Мерси, — говорит Вольфганг, его рука медленно находит мое колено поверх одеяла. — Зачем бороться с этим?

— Потому что ты жаждал моей смерти ровно столько, сколько я — твоей?

Он проводит рукой по челюсти, будто обдумывая. Затем делает легкий, почти небрежный взмах пальцами.

— И все же у богов на нас были свои планы.

— И это единственная причина? — выдыхаю я сквозь зубы. — Боги?

Вольфганг смотрит твёрдо, с лёгкой насмешкой приподнимая бровь.

— Разве мы не их слуги? Разве мы не обязаны им нашей судьбой?

Я смотрю ему в глаза, но молчу, пережевывая слова. Они ощущаются как песок на языке и в горле. Жесткие и шершавые.

— Судьба, — повторяю я шепотом.

Как сказать ему, что мои чувства к нему больше, чем судьба?

Если это вообще возможно.

Слово «судьба» звучит как цепи; они гремят, скрипят и стонут в своих оковах, напоминая, что, что бы ни было, он не выбирал меня. Это сделали боги.

Может ли судьба быть единственной причиной, по которой я игнорировала тревожные звоночки, нарушала правила — лишь ради мимолетного вкуса его губ? Так ли ощущается одержимость? Это ли я чувствую?.. Нет, уж точно не судьба.

Вольфганг тянется ко мне, сквозь ту каменную стену, за которой я пыталась укрыться. И я не отстраняюсь, когда его пальцы касаются моей щеки, осторожно убирая непослушную прядь за ухо.

— Что же такого я сказал, моя погибель?

Его взгляд мягок — слишком мягок — цвет его глаз не стальной, а цвета утреннего неба. Я отвожу глаза.

— Ничего, — бормочу я после долгой паузы.

Взяв мою руку в свою, он прикладывает губы к еще заживающему порезу на запястье от кровавого ритуала недельной давности. На его губах играет лукавая улыбка, когда он смотрит на меня сквозь ресницы.

— Тогда останься на ночь.

Горло сжимается, а сердце скачет, как гладкий камень, пущенный по воде.

— Но собаки, — слабо возражаю я, пытаясь найти любую отговорку, лишь бы не свою шаткую уязвимость.

— Что с собаками? — отвечает Вольфганг с раздраженным вздохом. — Они куда менее пугливы, чем их мать, — мой взгляд скользит по кровати, где псы мирно спят. — Хватит сопротивляться тому, что уже есть, — он кладет наши сцепленные руки на Пломбир, все еще лежащую между нами. — Возможно, от одного раза тебе понравится.

Смотрю на его лицо, и слова срываются сами:

— Мне уже когда-то понравилось.

— Ах, да, вдвоем отвечать на зов твоего бога, было весьма занимательно, — говорит он насмешливо, но обычная едкость в его тоне сменяется чем-то гораздо теплее… нежнее.

Слова продолжают вырываться без моего желания.

— Я не это имела в виду.

— Что же тогда? — спрашивает он, склоняя голову.

Я прикусываю губу, не понимая, зачем мне это рассказывать.

— Тот день, когда ты пришел смотреть, как я сжигаю тело. Когда спрашивал о фотографиях.

Улыбка Вольфганга расплывается шире, будто он вспоминает сходные чувства, связанные с тем днем.

— Неужели, Кревкёр?

— Пока все не испортилось, — отвечаю я с легким смешком, имея в виду труппу актеров и реконструкцию Лотереи.

Он качает головой, его тихий смешок звучит почти задумчиво. Он сжимает мою ладонь. Его взгляд поднимается, становясь серьезным.

— Наблюдать за тобой… — начинает он, и его голос опускается на октаву ниже. — Не думаю, что «понравилось» — то слово, которым я бы описал свои чувства в тот день.

Аккуратно сдвинув голову Пломбир со своих колен, я отправляю ее в изножье кровати. Она подчиняется, укладываясь рядом с Эклером.

Я пододвигаюсь ближе к Вольфгангу. Его свободная рука обвивает мое бедро, притягивая еще ближе.

— Что же тогда? — спрашиваю я, проводя длинным ногтем по его животу. — Какое слово ты бы использовал?

Его рука медленно поднимается к моему лицу: пальцы погружаются в волосы, а большой палец ласково проводит по щеке. В уголках его губ зарождается улыбка, а в глазах мерцает едва уловимая гордость.

— Завораживающе.

Эти слова обволакивают, словно тёплый мёд, — проникают вглубь, зажигая в груди тихое пламя.

Слова рвутся наружу, и я больше не пытаюсь их удержать.

— В тот день у меня был день рождения.

На лице Вольфганга вспыхивает искреннее удивление:

— Неужели?

Я молча киваю.

Его улыбка теплеет ещё сильнее:

— И ты провела его со мной?

Я снова киваю, не произнося ни слова.

— Ну и ну, — говорит он с веселым оттенком. Он притягивает меня еще ближе, моя голова теперь покоится на его обнаженной груди, пока он откидывается на подушки. — Какая приятная мысль.

Я засыпаю в его объятиях, пока он гладит мои волосы, слыша мирный стук его сердца.

—

МЕРСИ

Свернувшись калачиком на кожаном диване в библиотеке, я пытаюсь уговорить себя взять книгу и почитать. Вместо этого я смотрю на витражное окно, а мои мысли как одна длинная извилистая тропа, ведущая в никуда.

Сегодня последний день Сезона Поклонения. День Джемини. Обычно я навещала его, пока он собирает секреты, будто пригоршни земли, у своих приверженцев. Не сегодня. Угроза над нами все еще нависает, и вот я здесь, собираю собственного рода секреты в виде бесчинствующих эмоций.

Последние три дня мы спали в одной постели. Две ночи Вольфганг приходил ко мне и устраивался рядом.

«Там, где мне и положено», — говорил он с привычной надменностью, приподняв подбородок.

Собаки его просто обожают.

Потому я и согласилась.

Странно, но привыкать к его присутствию оказалось легко. За всей нашей враждой словно скрывается какая-то необъяснимая лёгкость. Кажется, она существовала между нами всегда, просто ждала, когда мы это заметим. Хотя вряд ли кто-то из нас мог такого ожидать.

— А вот и ты, — раздается голос Вольфганга, и я вздрагиваю.

Он обходит диван и останавливается передо мной. Его лицо сияет, он стоит широко расставив ноги, засунув руки в карманы. Сегодня его костюм черный, темный вельветовый жилет, под ним фактурная рубашка. В голове мелькает мимолетная мысль.

Интересно, он выбрал черный, чтобы сочетаться со мной?

Это глупо. Не хочу думать об этом.

— Что такое? — говорю я с игривой ноткой, ожидая, когда он объяснит, отчего выглядит таким смущенным.

— Ты должна пойти со мной, — отвечает он, протягивая руку.

— Зачем? — осторожно спрашиваю я, но все же беру за руку, его кожа теплая и маняща.

Он притягивает меня в объятия, на каблуках мы практически одного роста. Он быстро целует меня в нос.

— Это сюрприз.

— Я не люблю сюрпризы, — я сама себя не узнаю, когда за этим заявлением издаю смешок.

— Что ж, — начинает он, подмигивая и выводя меня за дверь, — это потому, что тебе еще никогда не устраивал сюрпризы Вольфганг Вэйнглори.

Я молча следую за ним, но не могу отделаться от мысли, что его слова правдивы в гораздо более глубоком смысле. Ничто в Вольфганге не оказалось таким, как я думала.

— Ты ведешь меня в купальню? — спрашиваю я. Вольфганг бросает на меня насмешливый взгляд. Мы идём по пустынному коридору — его ладонь в моей руке ощущается тёплой, надёжной тяжестью. Наши шаги гулко отдаются от каменных стен. — Разве это может быть сюрпризом?

Я пожимаю плечами, с трудом сдерживая робкую улыбку. Легкость, что витает между нами, сладка, как его парфюм, щекочущий обоняние. Та самая непринужденность, что набирала силу всю прошлую неделю, окутывая нас, словно успокаивающий плащ.

— Мы пришли, — говорит он с оживлением, останавливаясь у закрытой двери в нескольких шагах от входа в купальню.

— Сюрприз внутри? — спрашиваю я, скользя взглядом по лицу Вольфганга, будто надеясь найти ответ.

— Открой дверь, — настаивает он, и глаза его горят.

В горле сжимается комок. То ли от волнения, то ли от осознания, что это его подарок мне.

Я прикусываю внутреннюю сторону губы, обхватываю большую дверную ручку и робко толкаю дверь.

Сначала глаза не могут толком разобрать, на что я смотрю. Словно, переступив порог, я каким-то образом перенеслась обратно на свои земли.

— О, боги…

Я оглядываю комнату. Мои слова растворяются в невнятном лепете, пока я пытаюсь осмыслить увиденное.

Это почти точная копия моего крематория.

Каменный свод над нержавеющим оборудованием. Гладкие поверхности из черного обсидиана. Я замечаю маленькие элементы темно-красного и бархата, будто Вольфганг не смог удержаться и сделал в этой комнате что-то от себя.

— Теперь ты можешь оставаться рядом, — тихо говорит он возле меня. Его голос робок, словно он ждет, что я скажу, как ненавижу это.

— Так вот почему ты это все задумал? — спрашиваю я в благоговейном изумлении. Ну конечно же, как иначе? Он кивает, улыбаясь. — Когда? Как?

Ком в горле разрастается — сначала камень, потом валун, целая кирпичная стена, через которую почти невозможно пробиться. Я цепляюсь взглядом за Вольфганга, не позволяя себе отвести глаза.

— Но… — я с трудом сглатываю, пытаясь протиснуть слова сквозь эту преграду, — несколько недель назад мы готовы были перегрызть друг другу глотки.

Он опускает взгляд, засовывает руки в карманы. Осматривает комнату, словно ищет в ней опору, а потом снова смотрит на меня.

— Боги заставили меня, — говорит он с нарочитой небрежностью, явно преуменьшая свои усилия.

На его лице расцветает улыбка, и у меня замирает сердце. Он выдерживает паузу, позволяя тишине сгущаться между нами.

— К тому же, на территории Поместья Правитии давно пора было построить крематорий. Твоя семья ведь тоже правила городом, верно?

— Они сжигали тела публично, — отвечаю я, всё ещё не в силах осмыслить, что Вольфганг действительно придумал и построил для меня крематорий.

До того, как мы стали… такими.

— Правда? — Вольфганг удивлённо приподнимает брови.

Я киваю.

— Кревкёры, кажется, сто лет назад были куда менее скрытными, — добавляю с лёгкой усмешкой.

Доставая руку из кармана, он подходит ближе, пальцами обхватывая мое предплечье. Он слегка сжимает его. Его взгляд такой открытый и уязвимый.

— Тебе нравится?

Робкая интонация его вопроса наконец выводит меня из оцепенения. Я руками обвиваю его шею.

— Да, — говорю я в миллиметре от его губ. — Конечно. Я в восторге.

Его ладони скользят к моим бедрам, смыкаясь за моей спиной, пока он мягко целует меня.

— За той дверью есть комната-студия для твоих снимков, — говорит он, кивая головой в сторону двери справа.

Я смеюсь и отвечаю на поцелуй.

— Ты все продумал.

Он улыбается, руками сжимая меня еще крепче.

— Что угодно, лишь бы ты была поближе.

—

Мы проводим вместе следующие несколько часов, большую часть — в купальне, где я сижу в плюшевом кресле у воды и слушаю, как Вольфганг играет на скрипке у больших окон, солнечные лучи сверкают на его инструменте.

Впервые я могу предаваться созерцанию его таким — не таясь и не пытаясь дразнить, чтобы привлечь внимание. Засученные рукава обнажают предплечья, волосы слегка растрепаны. Он — шедевр в движении. Ожившая резьба, изображающая самого бога. Он — воплощенная красота в материальной форме.

Внезапно Вольфганг обрывает мелодию, выводя меня из задумчивости. Сверившись с часами, он тихо ругается и торопливо убирает скрипку в футляр.

— Что-то не так? — спрашиваю я.

Его улыбка теплая и чарующая, когда он смотрит туда, где я сижу.

— Ничего, я просто опаздываю на совещание в Башню Вэйнглори. Обычно я бы отправил Диззи вместо себя, но она занята, вышла на след.

— Насчет взрыва?

Он кивает, натягивая пиджак. Подойдя к моему креслу, он наклоняется, упираясь ладонями в подлокотники. Его ухмылка становится соблазнительной, когда он заглядывает мне в глаза, касается носом моего, прежде чем мягко поцеловать в губы.

— Будешь скучать? — спрашивает он, отрываясь, но оставаясь близко; его голос будто приятная струйка, стекающая по позвоночнику. Его губы скользят по моим, пока он ждет ответа.

— Возможно, — кокетливо говорю я.

Он усмехается, погружаясь в более глубокий поцелуй, прежде чем оторваться.

— Ты не против подняться наверх одна? Мне нужно идти как можно скорее, — говорит он, поправляя галстук.

Я насмешливо дую губы.

— Думаю, справлюсь.

Он тепло улыбается, затем посылает мне воздушный поцелуй, быстро прижав руку к губам, и выходит из купальни. Я смотрю на то место, где он исчез, и моя грудь наполняется странной нежностью, а его поцелуй все еще отзывается щекоткой на губах.

—

Переступая порог гостиной, я скрываю легкий шок, неожиданно заметив Диззи у камина.

— Диззи, — бормочу я, хмуря брови от раздражения. — Вольфганга здесь нет.

Она оборачивается на мой голос. Лицо её остаётся холодным, взгляд медленно скользит по моей фигуре, затем возвращается к лицу.

— Я знаю, — отвечает она.

Волосы на затылке встают дыбом, все чувства внезапно обостряются.

Здесь что-то не так.

— Если ты знаешь, что его здесь нет, то должна понимать: ты нежеланный гость в наших личных владениях, — говорю я, расправляя плечи. Пальцы невольно нащупывают кинжал под юбкой.

Диззи переводит взгляд на моё бедро, затем вновь смотрит в лицо, и на губах её расцветает натянутая, едва заметная улыбка.

— Не хочешь знать, зачем я здесь? — её голос льётся приторной сладостью, и чем дольше я сверлю её взглядом, тем сильнее разгорается желание выставить её за дверь.

— Меня это не интересует, — отвечаю с лёгкой усмешкой.

Она сухо смеётся, направляясь к двум диванам, стоящим друг напротив друга.

— О, я думаю, тебя это заинтересует.

Поправив взъерошенную блузку, она опускается на софу и изящным движением руки приглашает меня присоединиться.

В воздухе витает ледяной холодок — недобрый знак. Что-то подсказывает: мне не понравится то, что она собирается сказать. Но вопреки себе я не выставляю её прочь. Любопытство берёт верх. Я подхожу к дивану и остаюсь стоять.

После тягостной паузы Диззи наконец произносит:

— Поздравляю с победой. Она была заслуженной.

Я бросаю на нее недоверчивый взгляд, сужая глаза, пытаясь разгадать смысл за ее словами. Я знаю, что она была правой рукой Вольфганга все эти годы, но она не связана ни с одной из шести семей и, следовательно, не присутствовала в день Лотереи.

Так почему же звучит так, будто она знает, что на самом деле произошло в тот день?

— Довольно, — выплевываю я. — Говори, зачем пришла, или убирайся.

— Хорошо, — ее лицо становится каменным и куда более угрожающим, темные глаза наполняются отвращением. Она закидывает ногу на ногу, складывая руки на колене. — А что, если бы я помогла тебе стать единоличной правительницей Правитии?

—

МЕРСИ

Слова Диззи повисают между нами как гниющие внутренности, роняющие прогорклую кровь на ковер. Мне требуется несколько бешеных ударов сердца, чтобы осознать всю тяжесть сказанного.

— Мерзкая соплячка, — огрызаюсь я. — Я могу раздавить тебя одним лишь кончиком каблука. С чего ты взяла, что мне нужна твоя помощь?

Она выдерживает паузу, растягивая тишину, будто намеренно пытается меня запугать. Одной этой дерзости уже достаточно, чтобы свести с ней счёты.

Её улыбка медленно перерастает в демонический оскал.

— Я могла бы убить его за тебя.

Ей не нужно произносить имя, я и так понимаю, о ком речь.

Вольфганг.

Сердце пускается в бешеный ритм, втрое быстрее обычного. Шок обрушивается ледяной волной, сковывая дыхание.

— Ты смерти ищешь, Диззи? — цежу сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как сводит челюсть. — Как ты смеешь глумиться над богами?

Она склоняет голову, удлинённое каре скользит с плеча.

— Над чем именно? — тихо спрашивает она. — Над тем, что озвучила то, о чём ты сама мечтала всё время? Я знаю, что ты сделала на Лотерее, Мерси, — она подаётся вперёд, упирается локтями в колени. — Совместное правление — не то, чего ты желала, верно?

Я прищуриваюсь, холодный пот выступает на лбу.

— Откуда тебе это знать?

Она фыркает, откидываясь на софу и скрещивая руки на груди.

— Люди болтают, — она заправляет прядь волос за ухо. — Не все так фанатично привязаны к традициям, как вы.

Живот скручивает от ярости, будто ржавые гвозди впиваются в тело.

— Я должна выпотрошить тебя за одну только мысль об убийстве одного из нас.

Ее смех холоден.

— Только не говори, что ты успела проникнуться симпатией к Вэйнглори, — она приковывает меня жестким взглядом. — Поверь, при первой же возможности он предаст тебя без колебаний.

— Не предаст, — парирую я.

— Ты забыла, что я проработала под его началом почти половину жизни? — её губы, окрашенные алым, кривятся в презрительной усмешке. — Вольфганг никогда не сможет любить никого, кроме себя. Он настолько самовлюблён, что даже не заметил угрозу, всё это время таившуюся у него под носом.

— Значит, это была ты, — произношу я, делая шаг вперёд и приподнимая подол платья, чтобы обнажить кинжал.

— Да, — отвечает она просто, с той самой надменностью, что буквально провоцирует меня нанести удар. И всё же что-то удерживает мою руку.

Она посеяла семя — и теперь я, застыв, наблюдаю, как оно прорастает. Безрассудное. Разрушительное. Словно инвазивные лианы, оно заползает в каждую трещину моей рациональности, оплетает разум.

— Раскрыть секрет? — спрашивает она, не отводя взгляда, снова упираясь локтями в колени. — Признаю. Изначально мы планировали убить вас всех, расчистить путь для новой эпохи. Но передумали. Вы шестеро слишком сильны. Поэтому мы сменили курс и выбрали следующий лучший вариант.

Я даю тишине сгуститься, провожу языком по зубам, не отрывая от неё взгляда. Она безумна, если всерьёз полагает, что я поверю хоть единому её слову.

— И убийство одного из нас — твоё решение? — спрашиваю холодно. — Ты, должно быть, считаешь меня такой же самовлюблённой, как и своего хозяина.

Её самоуверенность не исчезает.

— А ты бы предпочла испытать удачу с Вольфгангом? — её смех звенит злорадной нотой, и пальцы мои крепче смыкаются вокруг кинжала, всё ещё скрытого у бедра. — Твоя жизнь стоит такого риска?

Сжимаю губы в тонкую линию, мой взгляд становится хищным.

— Глупая девчонка. Я не боюсь смерти, — рычу я.

Она не отводит глаза, лишь приподнимает бровь.

— А как насчёт предательства?

Предательство.

Слово врезается, как лезвие — острое, беспощадное. Оно вспарывает грудь, ломает рёбра одно за другим, пока внутри не остаётся ничего, кроме сердца: обнажённого, окровавленного, беспомощно бьющегося.

Горло сводит спазмом. Я выдерживаю паузу, собираю волю в кулак, лишь бы голос не дрогнул, когда наконец заговорю.

Мой сухой смешок пропитан снисхождением.

— С чего ты взяла, что я не расскажу это Вольфгангу?

В Диззи сквозит какая-то напыщенность, и я невольно задумываюсь: уж не переняла ли она эту надменность у самого Вольфганга?

— Просто предчувствие, — отвечает она, равнодушно пожимая плечами.

Её манера разговора начинает невыносимо раздражать. Я резко отмахиваюсь:

— Убирайся с глаз моих! — рявкаю я.

Мой тон действует на неё, словно кинжал у горла: Диззи вздрагивает. Её испуг слегка успокаивает мои взвинченные нервы.

Она поднимается, но я даже не смотрю в её сторону.

— Ты знаешь, как со мной связаться. Только учти, я не буду ждать вечно, — произносит она с напускной торжественностью.

Не оглядываясь, она покидает комнату.

—

Не могу сказать, сколько времени я провожу в тишине. Но чем дольше сижу, тем сильнее кажется, будто стены медленно сжимаются вокруг меня. Резко вскакиваю и стремительно вылетаю из гостиной.

Наш разговор не должен был так выбивать меня из колеи. Жалкая, глупая простолюдинка возомнила, что я поддамся на её угрозы. Либо она считает меня дурой, либо всерьёз полагает, что всё ограничится Вольфгангом.

Я несусь по длинному коридору, а стены будто пульсируют вокруг, словно живые. Чувствую себя загнанной в ловушку, обманутой в собственном доме.

Когда я врываюсь в атриум, дыхание становится тяжёлым, я втягиваю воздух носом, словно разъярённый бык. Внутри всё кипит, мысли путаются, разум едва справляется с нахлынувшим волнением.

В поле зрения попадают слуги, расставляющие стол к ужину.

— Вон отсюда! — выкрикиваю я.

Звук рвётся из горла — резкий, почти визгливый. Я едва узнаю собственный голос.

Они вздрагивают от страха и тут же бросаются врассыпную. Я не дожидаюсь, пока они покинут зал, и подхожу к столу, смахивая руками фарфор и хрусталь.

Все с грохотом летит на пол, и этот звук лишь глубже затягивает меня в воронку. Когда я останавливаюсь, стол уже пуст, а я стою среди последствий своего безумия.

Разбитые предметы. Осколки стекла.

Дыхание сбивчивое. И мне ничуть не легче.

Предательство.

Слово пульсирует снова и снова, медленно просачиваясь в кровь, занимая во мне все больше и больше места.

Я не могу это забыть.

Ее предложение.

Бесплатный сыр в мышеловке.

Если я не воспользуюсь им, если не извлеку из нее выгоду, Вольфганг наверняка сделает это первым.

Было бы наивно полагать, что я могу доверять кому-то, кроме себя. Вольфганг и сам не раз говорил: единственная причина его перемен — воля богов.

А теперь вот это.

Разве не похоже на божественное приглашение?

Разве не сама судьба зовёт меня по имени?

Я знаю, что если дать Диззи добро, смерть Вольфганга её не насытит. Она придёт и за мной. Но с этой паразиткой я разберусь позже, если, конечно, она вообще сумеет ко мне приблизиться.

Откидываю волосы с лица, расправляю платье и делаю глубокий вдох. Затем направляюсь к высоким окнам.

Солнце садится над Правитией. Я наблюдаю, как угасающие лучи преломляются в тонированных стёклах небоскрёбов, а вода в гавани вдали мерцает оранжевым светом.

Вольфганг никогда не сможет любить кого-то, кроме себя.

Меня мутит. Мысль о том, что Вольфганг может меня предать, вползает в каждую из моих неуверенностей, за которые я так отчаянно держалась все эти недели рядом с ним.

Может, все это ничего не значило.

Может, наша судьба изначально была обречена.

Эхо слов Диззи продолжает пронзительно звенеть у меня в ушах. И, возможно, Кревкёр никогда не будут способны доверять кому-либо, кроме себя самих.

К тому моменту, как город надевает свой ночной плащ, я уже знаю, что должна сделать.

—

ВОЛЬФГАНГ

В мёртвой тиши ночи звуки Поместья Правитии звучат иначе — не так, как шёпот Башни Вэйнглори, когда на город опускается тьма. Безмолвие воет, словно неугомонный ветер за окном, стонет, будто живое существо, чрево которого набито воспоминаниями о каждом правителе, восседавшем на троне до меня.

Если бы стены могли говорить…

Их рассказы оказались бы густыми от крови, убийств и предательств.

И я невольно задаюсь вопросом: не звуки ли предательства мешают мне уснуть?

В опочивальне правителей — тьма. Сторона Мерси холодна и пуста. Собак нигде не видно.

Снова льёт дождь. Он яростно бьёт в окна, вплетаясь в призрачные мелодии древнейшего здания.

Я притворяюсь спящим, если это вообще можно так назвать.

Глаза закрыты, но я настороже.

Прислушиваюсь. Выискиваю. Чую.

Знает ли она, что я чувствую её присутствие, когда она рядом?

Но дверь открывает сейчас не она. Звук едва уловим. Я бы не различил его, если бы спал, если бы не выискивал красноречивые знаки обмана.

Мое дыхание замедляется, и я изо всех сил стараюсь сохранить расслабленность. Адреналин взмывает, и тончайшие звуки в комнате обретают громкость.

Тихие шаги по плотному ковру.

Шорох одежды о кожу.

Долгий, медленный вдох, за которым следует еще более медленный выдох.

Скоро мне придется раскрыть карты. Но пока я лежу в засаде, словно хищник, притворяющийся добычей. Я нанесу удар в самый подходящий момент.

Но этот момент так и не наступает.

Вместо этого стены Поместья Правитии слышат череду совсем иных звуков.

Звуков удивления.

И предательства, обратившегося в ослепляющую месть.

Свет вспыхивает, и я на мгновение слепну.

Мой взгляд натыкается на Диззи, застывшую у изножья кровати. Она выглядит так же потрясенно, как чувствую себя я, но причины нашего потрясения лежат в разных мирах.

Потому что я знал, что Диззи придет.

А вот Мерси в дверном проёме заставляет меня буквально окаменеть.

Не хочу верить, что именно она стоит за этим нарушением безопасности. Неужели она впустила Диззи в наши личные покои?

Взгляд Мерси пылает багровым. Ее движения порывисты, напряженны и яростны, когда она бросается к растерянной Диззи, но прежде хватает тяжелый бюст давно умершего предка.

Замах — и мраморная статуя врезается в челюсть Диззи. Голова той резко дёргается в сторону, тело извивается и рушится на кровать.

С диким рычанием Мерси напрыгивает на Диззи, прижимая ее ногами и продолжая молотить по ее лицу статуей.

У Диззи не было ни единого шанса.

А я не могу пошевелиться у изголовья. Всего в вытянутой руке от меня на кровати бушует необузданная ярость Мерси.

Глаза Диззи закатываются, кровь хлещет из ее рта и из глубоких ран на голове. Но Мерси не останавливается. И скоро от Диззи не остается ничего узнаваемого.

Размозжённая плоть. Сломанные зубы. Безжизненные конечности, утопающие в луже крови. Эта лужа будто источает запах предательства.

Мерси больше не чёрная — она красная. Кровь покрывает её руки, лицо. Из горла рвётся яростный крик.

Я должен приказать ей остановиться.

Диззи мертва.

Но я лишь молча наблюдаю. Позволяю Мерси довершить расплату за предательство.

Мой гнев — существо изменчивое, вечно меняющее обличье.

И Мерси не избежит его.

Та записка, которую она оставила сегодня перед исчезновением, не даёт мне покоя. Ей предшествовал странный звонок от Джемини. Её отсутствие терзало меня, словно нарывающая рана. А реакция Диззи при виде ворвавшейся Мерси лишь укрепила мои подозрения.

Мерси была вовлечена. Мерси хотела меня убить.

Тошнота подкатывает к горлу, меня буквально выворачивает от этой мысли.

Перед глазами лицо Диззи, превратившееся в сплющенное месиво из сухожилий и костей. Её булькающие предсмертные хрипы, жуткие и отвратительные, режут слух, даже для такого закалённого человека, как я.

Это безумное покаяние.

Это отчаянная мольба о прощении.

Но чьём? Мерси? Диззи? Или моём — за то, что позволил этому случиться?

Я замираю между прошлым, которое не вернуть, и будущим, в котором больше нет места ни доверию, ни иллюзиям.

— Мерси, — наконец произношу я, скидывая покрывало и вставая с кровати.

Это тихий приказ, и я не уверен, услышит ли она меня сквозь убийственный транс. Но ее рука замирает на взлете, в то время как другая все еще прижимает к кровати то, что осталось от Диззи.

Ее безумный взгляд впивается в мой.

Кажется, даже Поместье Правитии затаило дыхание.

Сквозь струйки крови на лице ее взгляд расширяется, пока она рассматривает мое непроницаемое выражение. Мои чувства — одно сплошное кровавое месиво, как и труп под ней.

Она роняет бюст на пол, будто он внезапно обжег ей руки, и сползает с кровати. Я делаю быстрые шаги, чтобы настигнуть ее прежде, чем она решится сбежать. Хватаю ее за пригоршню волос, другой рукой впиваюсь ей в горло. Ее глаза дикие, и впервые с тех пор, как мы сблизились, я вижу на ее лице страх.

Она не сопротивляется. Даже не пытается высвободить волосы из моей жесткой хватки.

Я усмехаюсь, глядя ей в глаза, мы почти касаемся носами. Напряжение между нами сгущается, становится осязаемо смертоносным.

Отпускаю её горло, но тут же грубо провожу ладонью по её лицу, стирая кровь. Не упускаю лёгкую гримасу боли, исказившую её черты, когда моя рука скользит по коже.

Её волосы всё ещё зажаты в моём кулаке, я не спешу отпускать. Внимательно изучаю её.

— Чего ты боишься, Мерси? — спрашиваю я.

В моём тоне жёсткость, но вместе с тем и надежда. Я жажду её. Неважно, пыталась ли она меня убить, я всё равно жажду её. Сердце бьётся в надежде, что его ритм совпадает с её.

Её взгляд по-прежнему полон страха, зрачки расширены. Она дышит прерывисто, рот приоткрыт, глаза мечутся из стороны в сторону. С трудом сглатывает. Плечи опадают.

— Жизни без тебя, — произносит она так тихо, что я едва не убеждаю себя: это лишь игра воображения.

Мое сердце вырывается из груди и падает прямо в ее. Я выдыхаю резко, и к тому моменту, как отпускаю ее волосы, наши губы уже сталкиваются. Ее руки взмывают к моему лицу, ногти впиваются в затылок.

— Прости меня, — говорит она с таким отчаянием, что я готов рухнуть на колени. — Прости меня, — повторяет она снова и снова, осыпая поцелуями мои губы, лицо, шею.

Отпуская Мерси, я наклоняюсь к телу Диззи и сталкиваю его с кровати. Покрывало и матрас пропитаны кровью, но я уже слишком занят, чтобы заботиться об этом, бросая Мерси на матрас. Я задираю ее платье до бедер и стаскиваю с себя штаны, отодвигаю ее стринги в сторону, пока ее руки продолжают лихорадочно царапать меня, будто она боится, что я исчезну. Она так же отчаянна, как и я.

Мне нужно ощущать ее.

Мне нужно трахнуть ее.

Мне нужно напомнить себе, что она способна на большее, чем только смерть и предательство.

Я провожу головкой члена по ее влажной щели, и ее стон звучит почти как рыдание.

— Простить тебя? — резко говорю я, разрывая ее платье на груди, высвобождая ее груди и жадно сжимая одну. Ее глаза полны сожаления, и от этого мой член становится лишь тверже. Я вхожу в ее киску с силой, громко стону, когда она сжимается вокруг меня. — Скажи, почему я должен простить такую предательницу, как ты? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы, и мои бедра яростно шлепаются о ее.

Желание заявить на нее права превращается в бушующую, рычащую потребность, рвущуюся из-под кожи. Ее ноги обвивают мои бедра, острые каблуки впиваются в задницу, и я — уничтожен, раскрепощен и полон муки. Она ловит меня умоляющим взглядом. Рот приоткрыт от наслаждения, брови сведены в болезненном экстазе.

— Позволь мне вымаливать прощение всю нашу жизнь, — задыхаясь, молит она. — Пожалуйста. Позволь мне каждый день говорить, что я выбираю тебя и только тебя.

Мой член пульсирует при мысли о целой жизни с Мерси. Но душа жаждет большего — не просто жизни рядом, а полного слияния, когда я стану ею, а она — мной.

— Целой жизни с тобой недостаточно, Мерси, — вбиваю каждое слово яростным толчком, погружаясь мучительно глубоко. — Даже целой жизни всё равно слишком мало.

Её тело содрогается подо мной, уносимое мощной волной кульминации. Она выгибает спину, прижимая грудь к моей. Я краду ещё один поцелуй — мне нужно ощущать её дыхание, прерывистое от наслаждения, на своих губах даже сильнее, чем чувствовать её сжимающуюся хватку вокруг моего члена.

Я продолжаю двигаться глубоко внутри, пока её стоны не переходят в рыдания. От этого звука кожу покрывают мурашки.

— Когда же я наконец перестану тебя хотеть? — голос напряжён от гнева, но пронизан поражением.

Поражением в любой попытке отказаться от неё.

— Пусть никогда, — молит она, впиваясь ногтями в мою шею. В её глазах мерцает сожаление, а на испачканной кровью коже читается беззащитная уязвимость. — Пусть никогда, — тихо повторяет она.

Я медленно отстраняюсь и поднимаюсь на колени, нависая над её раскрасневшимся лицом. Сжимаю член в кулаке — её возбуждение обильно смазывает ствол, позволяя ладони скользить плавно, почти лениво.

— Тогда открой рот и прими меня, — требую я хриплым голосом.

Головка члена едва касается её губ. Она послушно раскрывает рот шире, приподнимает подбородок, полностью открывая горло.

— Пей из источника богов. Прими всего меня.

В тот миг, когда я изливаюсь ей на горло густыми, тягучими струями, наши взгляды встречаются. Её зелёные глаза смотрят прямо в мои — и вдруг приходит ясное осознание: боги благословили меня, создав Мерси.

Потому что она — всё, что я когда-либо осмеливался любить.

—

МЕРСИ

Купальня погружена в самую густую тьму, какую я только видела. Лишь несколько горящих свечей вступают в сговор с ночными тенями. Луна — лишь узкий серп, низко висящий в обсидиановом небе.

Гибкое, мускулистое обнаженное тело Вольфганга рассекает воду, пока он проплывает круг за кругом; фамильный символ на его спине, мерцает в отблесках света.

Я сижу на одной из подводных ступеней, спиной к краю бассейна, и наблюдаю. Мы почти не обменялись словами с тех пор, как я пресекла покушение Диззи.

Отмывшись, мы оба вызвали помощников, чтобы убрать тело, и велели поместить его в морг. С трупом Диззи мы разберемся позже.

Вскоре после этого мы спустились в купальню. Думаю, Вольфгангу нужно было оказаться там, где он чувствует себя в безопасности. И я не могу его винить.

Я чуть не стала причиной его гибели.

Чуть…

Достаточно ли этого слова, чтобы он меня простил?

Его нынешние действия сбивают меня с толку. Он едва проронил слово, теперь, когда адреналин смыт вместе с засохшей кровью, прилипшей к нашей коже.

Но, кажется, он не хочет, чтобы я ушла.

Он держал меня за руку, пока мы шли коридорами. Наблюдал, как я раздеваюсь у края бассейна, и снова взял за руку, когда мы ступили в теплую воду.

Но его поступки противоречат его привычной манере.

Холодной. Отстраненной. Бесстрастной.

И мое сердце сжимается от боли при мысли, что мне придется жить с последствиями своего предательства.

Какое же зло вселилось в меня, позволив Диззи разрушить связь доверия, что мы с Вольфгангом так осторожно выстраивали?

Вольфганг достигает дальнего края бассейна и выныривает. Мокрые волосы зачесаны назад, нижняя часть лица все еще в воде. Из-за темноты я едва различаю его черты. Но знаю, что его взгляд прикован ко мне.

Я почти чувствую, как вода рябит от внутреннего шторма, бушующего в нем. Мое сердце колотится в груди, и будь я из тех, кто плачет, уверена, смахивала бы сейчас слезы, текущие по щекам.

Что это за чувство?

Оно ранит. Оно невыносимо. Оно скребет и пульсирует.

Так ли ощущается раскаяние?

Глубокое, выворачивающее душу наизнанку.

Я ненавижу его. Мне нужно, чтобы оно исчезло.

Медленно Вольфганг скользит в воде ко мне. Черты его лица кажутся еще резче, пока тени пляшут по его телу. Он садится на ту же ступень, что и я, капли стекают по загорелому мускулистому животу, волосы у нижней его части скрываются под водой. Он держится на расстоянии, откинувшись на вытянутые за спину руки.

Интересно, это своеобразное наказание — выставлять напоказ свое точеное, блестящее тело? То, к чему у меня больше нет права свободно прикасаться.

Его голос разрывает пузырь, в котором я трусливо пряталась.

То, как он задаёт вопрос, выбивает из колеи: буднично, почти без эмоций. Но я замечаю напряжение — жёсткие линии скул, тяжесть в плечах. Это притворство.

Слова застревают в горле, словно густая паста, не складываются в фразу. Как я смогу это объяснить?

Он проводит рукой по мокрым волосам, капли стекают по предплечьям. Затем откидывается на ладонь, устремив взгляд в сводчатый потолок. Ожидание давит, заполняет пространство между нами.

Я не в силах усидеть на месте. Кожа горит от нахлынувших чувств, сожаления, вины, стыда. Встаю и забираюсь глубже в воду, поворачиваюсь к нему.

— Я сглупила, — наконец выдавливаю я.

Вольфганг не меняет позы, лишь приподнимает одну бровь.

— Сглупила? — тихо повторяет он, и в этом слове — острый укол. — Слишком слабое слово для того, что ты совершила.

— А что тогда? — спрашиваю я, от раздражения ударяя кулаком по поверхности воды. — Почему ты не в ярости? Кричи на меня! Прижми к стене, отомсти, заставь меня заплатить, что угодно! Только не это, — моя грудь тяжело вздымается от досады, когда я произношу последние три слова с тихой покорностью. С его гневом я справлюсь. С жгучими оскорблениями. С яростными взглядами. Но его целенаправленное молчание — куда более мучительная участь.

Я не знаю, как вынести разочарование, пылающее в его твердом взгляде, когда его глаза наконец встречаются с моими.

— Мне неинтересно облегчать твои муки, — его выражение смягчается, а мне еще больнее становится смотреть на него. — Почему, Мерси? — тихо спрашивает он.

Я бы предпочла утонуть, чем выносить это.

Горло сжимается, глаза жалят слезы, которые я клялась никогда не проливать.

— Должен был умереть либо ты, либо я.

Ответ кажется плоским. Слабым. Лишенным всякого смысла.

Его взгляд задерживается на мне. Желая почувствовать себя ближе, я подхожу и опускаюсь на колени на ступенях перед ним. Он следит за моими движениями, опираясь локтями на бедра, чтобы лучше видеть меня сверху.

— Это то, что сказала тебе Диззи? — его тон мягок, взгляд изучающий.

Я киваю, приподняв подбородок, чтобы не отводить взгляда. Я не могу сдержать единственную слезу, скатившуюся по щеке, и не делаю попытки ее стереть.

Его вздох полон поражения.

— Она никогда бы не пришла ко мне.

Я скептически хмурю брови.

— Почему ты так уверен?

Его выражение становится на оттенок мрачнее. Он протягивает руку, мягко собирая мою упавшую слезу на палец. Подносит его к губам. Я даже не уверена, что он отдает себе отчет в этом движении, его взгляд задумчив, прежде чем он вновь полностью сосредотачивается на мне.

— Почему ты тогда не убила ее?

Ошеломленная, я запинаюсь в ответе.

— Я… я…

Почему я тогда не убила ее?

Ответ прост, но мне трудно выговорить его вслух, стыдясь, что Диззи могла так на меня повлиять. Я избегаю встречи взглядом, уставившись в воду.

— Она каким-то образом проникла мне в голову, — отвечаю я со смиренным пожиманием плеч. — И я слишком увязла в отравляющей мысли, что ты рано или поздно предашь меня.

— Так что ты решила предать меня первой, — голос Вольфганга тверд, и в нем проскальзывает нота гнева. Но сквозь трещины я все еще слышу боль.

Мое сердце катится в еще более темную бездну раскаяния.

Я поднимаю глаза, чтобы встретить его взгляд.

— Она поймала меня в самый слабый момент.

Он прищуривается.

— Самый слабый момент? — медленно, с насмешкой повторяет он. — Что вообще могло сделать Мерси Кревкёр слабой?

Сказать ему правду кажется еще одной жестокой карой. Я пододвигаюсь чуть ближе, прежде чем заговорить, моя рука находит его ступню под водой. Губа дрожит. Я кусаю ее, чтобы остановить.

— Ты.

— Я? — говорит Вольфганг, его плечи расправляются, словно обвинение. — Это я делаю тебя слабой?

— Да, — отвечаю я.

Вольфганг фыркает и начинает подниматься, но я останавливаю его, хватая его руки в свои, теперь стоя на коленях между его ступнями.

— Я никогда раньше не чувствовала подобного, Вольфганг. Ты… ты сводишь меня с ума. Ты лишил меня защиты и заставил… заботиться о ком-то, кроме себя. Чтобы довериться тебе, Вольфганг, — настаиваю я, и голос дрожит, — я должна вложить свое сердце в твои руки и верить, что ты не повредишь его… довериться, что ты не сожмешь его в кулаке, не раздавишь и не обескровишь до смерти, — еще одна слеза скатывается. — Я не могла вынести эту мысль. Не смогла бы вынести такой агонии.

Вольфганг молчит. Мои руки все еще сжимают его.

— И что же заставило тебя передумать, моя погибель? — тихо спрашивает он, его взгляд изучает мое лицо.

Я давлюсь рыданием.

— Ты, — я сглатываю слезы. — Я поняла, что было уже слишком поздно, что мое сердце уже бьется вне моей груди. Ты уже завладел им.

Вольфганг отвечает мне слабой улыбкой, его пальцы ласкают мои щеки и губы.

— Ты доверяешь мне, Мерси? — торжественно спрашивает он.

— А разве мне не стоит задать тебе тот же вопрос? — не могу удержаться я.

Повисает тишина. Его сине-серые глаза пронзительны.

— Не сегодня.

Живот екает, страх тугим кольцом сжимает горло.

— Что же я могу сделать? Чтобы доказать тебе свою верность? Свою преданность? Скажи, и я сделаю это.

Он позволяет моему вопросу повиснуть между нами, мгновение, другое. Затем его мрачная улыбка медленно расплывается, превращаясь в самоуверенную усмешку. Словно мой вопрос принёс ему странное утешение. Словно любой ответ, который он сейчас придумает, вернёт ему привычную надменную манеру.

— Служительница смерти на коленях — хорошее начало.

—

ВОЛЬФГАНГ

Мерси стоит рядом со мной, пока нас везут по улицам Правитии на большом позолоченном паланкине, полузакрытом и достаточно высоком, чтобы мы могли стоять. Десять носильщиков несут нас, длинные жерди лежат на их плечах, и они покачиваются из стороны в сторону в ритме тяжелых, размеренных шагов, под оглушительные приветствия толпы.

Небо безоблачно, пронзительно-голубое, солнце льёт на землю мягкие, почти ласковые лучи

Мерси стоит прямо, в её облике читается непреклонная власть. Каждое очертание лица, каждый изгиб губ словно высечены для того, чтобы утверждать её право быть Кревкёр, правительницей Правитии. Ворот платья волнами поднимается вдоль шеи, над тканью покоится крупное бриллиантовое колье — холодный, сверкающий знак верховенства. Она — само воплощение царственности.

Я стою рядом. Моё длинное бархатное пальто глубокого бордового цвета с золотой вышивкой словно отражает её энергию: строго, но ярко, сдержанно, но весомо. Мы — два полюса одного поля, два оттенка одной власти.

Хотя угроза со стороны Диззи устранена, мы не знаем, закончился ли мятеж. Тревожные мысли не отпускали нас, пока ранним утром в нашу опочивальню не явилась Оракул.

Она вошла без слов, без предупреждения. В тишине прозвучало лишь:

— Боги довольны. Не разочаровывайте их вновь.

И исчезла так же внезапно, как появилась.

Парад организовали за несколько дней. Всё — от замысла до исполнения — было выверено до мелочей. Его транслировали по всем каналам, подконтрольным «Вэйнглори Медиа».

То есть, по всем без исключения.

Однако сегодняшнее шествие по улицам — вовсе не празднование в честь двух правителей Правитии. Нет, это преднамеренное предупреждение.

Напоминание: судьба предателя куда ужаснее, чем просто жизнь под нашим правлением.

В нескольких футах от нашего паланкина движется куда более массивная платформа. Её несут сотни носильщиков; жерди тянутся на двадцать футов в длину. На платформе установлен прямоугольный стол, а вокруг него восседают шесть чучел, созданных по нашему подобию.

Потому что этот парад — парад предателя.

Пир Дураков, специально для Диззи.

Если она жаждала одолеть нас, жаждала править этим городом вместо нас — так пусть правит. Если она так этого хотела, пусть получит.

Ее тело было расчленено. Шесть частей — для шести чучел, представляющих каждого из нас. Ноги, руки, кисти. Все тщательно сшито и прикреплено. А прямо посередине стола, среди обилия больших блюд с яствами, возвышается главное украшение.

Голова Диззи на шесте.

То, что от нее осталось.

Все шесть чучел обращены к центральному украшению, пока люди пируют. Это — издевательство над смертью Диззи и ее идиотской мечтой вырвать власть из наших рук.

Джемини стоит у края стола, развлекая проходящих, пока парад медленно движется по улице. Тяжелый шаг за тяжелым шагом.

Сегодня он одет особенно экстравагантно, вероятно, наслаждаясь жестоким театром всего этого действа. На его выбеленных волосах красуется черный цилиндр, дополненный желтым фраком и белыми кружевными перчатками. Он расхаживает, вращая тростью, украшенной серебряной змеей, обвивающей палку.

Именно Джемини предупредил меня о Диззи. Он позвонил мне, как только узнал об этом в день сбора дани. Он собирал секрет за секретом, пока наконец не выяснилось: Диззи — лидер мятежа, и у нее были планы убить меня — убить всех нас.

Джемини привлек Константину, и вместе они выпытали информацию у того, кто проболтался об этом ценном секрете, бросив на растерзание волкам горстку моих сотрудников из «Вэйнглори Медиа» вместе с последователями из каждой семьи. Даже случайный взлом с участием Мерси был связан с этим восстанием.

Я был потрясен, взбешен. Как тот, кто клялся в верности мне, мог желать моей погибели? Я упустил контроль над Диззи за эти годы. Глупо убедил себя, что ей больше не нужны дополнительные стимулы, чтобы слепо и охотно выполнять мои приказы.

Мне следовало знать, что нельзя доверять такой выскочке, как она.

Знал ли я точный час этого предательства?

Нет.

Но подозрительное исчезновение Мерси в ту же ночь держало меня на лезвии ножа. Как будто все это время я стоял на острие кинжала, и звонок Джемини наконец обнажил опасность, что смотрела мне прямо в лицо.

Не одна лишь Мерси способна чуять незримое.

Я допускал, что Мерси могла бы предать меня, будь у нее шанс, — это знание было как заноза, которую я предпочитал игнорировать. Но увидеть подтверждение собственными глазами ранило сильнее, чем я мог предположить.

Но затем…

Отчаянная искренность ее раскаяния…

Я пользовался ею как бальзамом, вспоминая, как Мерси вымаливала прощение у моих ног, всякий раз, когда мне требовалось утешение.

Оглушительный голос Джемини вырывает меня из блуждающих мыслей.

— Граждане Правитии! Узрите вашу бестолковую королеву! — он смеется, вскакивает на стол, повторяет тот маленький спектакль, что он устроил для нас перед охотой в лабиринте. Пнув гроздь винограда, он попадает в отрубленную голову, прежде чем та с хлюпающим звуком падает в миску с соусом. — Наслаждайтесь зрелищем! — гремит он, широко раскинув руки и поворачиваясь на месте. — И узрите, что значит выступить против любого из нас, — он поднимает яблоко и откусывает большой кусок. Прожевывает и глотает, прежде чем одарить толпу ослепительной улыбкой. — И впрямь дураки.

Я поворачиваюсь к Мерси. Ее руки лежат на золотых перилах паланкина, а взгляд прикован к Джемини. В ее глазах мерцает едва уловимая искорка, и я широко улыбаюсь за нас обоих, зная, что Джемини единственный в этом городе, кто способен позабавить ее подобным образом.

Я, возможно, и не простил Мерси… пока что. Но вкушать ее искупление было так сладко. Пусть я и не могу влиять на нее, как на большинство, но ее смирение перед моими прихотями — из чувства вины, я уверен, — вполне меня устраивает.

Я позволяю ликующим возгласам толпы окутывать нас, словно тёплый поток. Обнимаю её за талию, притягиваю ближе к себе, к своей груди. С её губ срывается тихий, потрясённый вздох; ладони упираются в мою грудь, будто ищут опору.

— Вольфганг, — произносит она едва слышно, скорее как предостережение.

Мои пальцы неспешно скользят вниз, вдоль изгибов бёдер, к округлости ягодиц.

— Хочешь что-то сказать, Кревкёр? — спрашиваю с широкой, ироничной улыбкой.

Она прищуривается — явное недовольство из-за столь откровенного проявления чувств на публике. Но спорить не решается, ума хватает понять правила игры.

Если она жаждет моего доверия, придётся подчиниться моим условиям.

Такая покорность от Мерси — редкость, и я намерен в полной мере насладиться каждым мгновением.

Осторожно, стараясь не растрепать её причёску — я чётко осознаю границы, — обхватываю пальцами её шею. Указательным нежно провожу под линией челюсти. Большим пальцем слегка приподнимаю её подбородок и мягко касаюсь губами её губ. Сегодня на ней тёмно-красная помада. Но даже если она сотрётся, это не имеет никакого значения.

Ибо в этом и состоит цель, не так ли? Отметить ее своей. Позволить ее помаде осквернить мой рот, словно я испил глоток крови из ее артерии. Я углубляю поцелуй, моя рука у ее бедра сжимается в кулак, стягивая вместе с ним и ткань ее платья.

Я почти различаю, как толпа ревет еще громче, чем прежде. А может, это лишь гул моего собственного сердцебиения в ушах. Быть с Мерси вот так вызывает больное, извращенное удовольствие.

Она почти не сопротивляется. Её руки скользят под мой сюртук, обвивают талию. Она может притворяться, что ненавидит всё это, может делать вид, будто предпочла бы оставить наши отношения за закрытыми дверьми — но довольный вздох, едва различимый сквозь гул толпы, говорит сам за себя: она увлечена не меньше меня.

Разница лишь в том, что мне не пришлось пытаться её убить, чтобы это понять.

Эта мысль — горькая крупица, что отравляет миг, просачивается сквозь сладость её поцелуя. Я прерываю прикосновение губ, но на лице удерживаю самоуверенную усмешку — пусть Мерси не догадывается, куда ведут мои мысли. Её помада размазана, и я невольно вздрагиваю, заворожённый этим видом.

Большим пальцем провожу под её нижней губой, аккуратно поправляя макияж. Она отвечает тем же, касается моих губ, стирает следы красной помады. Краем глаза замечаю, как перстень с моей печаткой на её пальце вспыхивает в лучах солнца.

Хватаю её руку, прижимаю к своим губам. Кончиком языка касаюсь кожи рядом с кольцом, затем прижимаюсь к ней губами и не отвожу взгляда от Мерси.

— Ты так и не сняла его, — бормочу я, обращаясь скорее к кольцу, чем к ней.

Это не вопрос.

Её глаза стекленеют — словно я пробудил в ней столько противоречивых чувств, что она не в силах справиться с ними разом.

Она молча качает головой.

Её глаза становятся стеклянными, будто я вызвал в ней слишком много противоречивых чувств, чтобы справиться с ними сразу.

Она качает головой.

Пока я изучаю её, я позволяю звукам оживлённого города заполнить тишину между нами.

И это наводит на мысль, что, возможно, в ней всегда была часть, что никогда не верила, будто сможет довести это до конца. Никогда не верила, что сможет послать своего бога, чтобы забрать меня.

Я цепляюсь за эту надежду до самого конца дня, продолжая держать Мерси как можно ближе к себе, демонстрируя своё право на неё на глазах у каждого жителя Правитии.

—

ВОЛЬФГАНГ

Внизу небольшой лестницы я открываю дверь промышленного вида и вхожу в «Чайную комнату». Теперь, когда угроза нашей жизни устранена — и публично, и приватно, — мы наконец можем снова свободно перемещаться по городу.

Наша победа принесла с собой свежее дыхание облегчения. Мне отчаянно нужно было размять ноги и навестить того, кто не держит мое сердце в тисках.

Я с нетерпением жду встречи с Александром. Я не видел своего лучшего друга со времен похорон его матери. Мне даже пришлось пропустить его день рождения в этом году, за несколько дней до начала Сезона Поклонения, из-за усиленных мер безопасности.

«Чайная комната» — еще один из многочисленных баров Александра в Правитии. Это подпольный клуб, известный своими изысканными коктейлями, но гораздо меньше, чем «Вор».

Заведение, как всегда, забито под завязку. Нет ничего притягательнее для простых обывателей, чем обещание разврата в баре, принадлежащем слуге бога излишеств.

Свечи на каждом столе и изящные бра под низким потолком создают темную, но уютную атмосферу. Месту присуща сдержанная роскошь: просторные закрытые ложи, потолок, утопающий в растениях, свисающих с цепей и деревянных балок.

Кивнув хостес, я отдаю ей пальто и направляюсь в самый дальний угол бара. Искать Александра нет нужды, угловая ложа всегда зарезервирована для него и его свиты.

Я застаю его за беседой с какими-то прилипалами; он откинулся в глубину ложи, в розовой рубашке с короткими рукавами, расстегнутой до середины татуированной груди. Судя по пустому, скучающему выражению его лица, ему все это отнюдь не в радость.

Заметив мое приближение, ему достаточно легкого взмаха пальцев, чтобы стайка подхалимов рассеялась. Пока я жду, когда другие уйдут, его рука исчезает под столом, и я могу лишь предположить, что он дает знак тому, кто там внизу его обслуживает, — оставаться на месте.

Что напоминает мне о…

— Забыл упомянуть, — говорю я, скользя в ложу. — Закон, запрещающий нам шестерым спать друг с другом, отменен.

Выражение лица Александра меняется со скучающего на шокированное, когда он резко выпрямляется.

— Что?

— По божественному слову Оракул, — отвечаю я плавно изгибая брови.

На этот раз под столом исчезают обе его руки, отталкивая того, кто там находится. Несчастный падает на пол боком, растянувшись во весь рост. Быстро придя в себя, он даже не оглядывается на Александра, прежде чем убраться прочь.

— Что значит, «По слову Оракул»? — говорит Александр, застегивая ширинку, его карие глаза полны вопросов.

Я протяжно вздыхаю, будто его допрос меня утомляет. Подаю знак официанту, прежде чем ответить.

— Якобы мы с Мерси всегда предназначены для того, чтобы… стать парой.

Его плечи опускаются.

— Значит, только вы двое.

— Любой из нас. Закон аннулирован. Якобы, наше поколение открывает новую эру для Правитии.

— Новая эра? — бормочет Александр. Он проводит рукой по усам, осмысливая новость. — Значит, это… — ему не нужно заканчивать фразу, чтобы я понял, что он имеет в виду.

Я усмехаюсь и киваю.

Он откидывается в ложу, скрестив руки, а его выражение становится полным надежды. Устремив взгляд в потолок, он, кажется, погружается в размышления о возможностях, которые это для него открывает.

Он резко смотрит обратно на меня, нахмурив брови.

— И ты забыл мне это сказать? Сколько ты держал эту информацию?

Я поджимаю губы, избегая зрительного контакта на несколько вдохов. Передо мной появляется бурбон со льдом. Я делаю медленный глоток, прежде чем ответить.

— Две недели.

Ладонь Александра шлепает по столу, в то время как он наклоняется вперед всем корпусом.

— Две недели?

Я пожимаю плечами, но легкое щекотание вины першит в горле.

— Столько всего навалилось.

— До похорон моей матери или после? — настаивает он.

Наступает тяжелое молчание.

— За несколько дней до.

Александр фыркает и снова откидывается на спинку ложи, скрестив руки.

— Ну, теперь ты в курсе, — отвечаю я слегка отстраненно, поправляя манжеты и чувствуя себя немного атакованным. Я одаряю его одной из своих самых ослепительных улыбок. — Считай это запоздалым подарком на день рождения.

Я делаю еще один глоток своего напитка; бурбон согревает горло, мягко стекая внутрь. Александр продолжает сверлить меня взглядом.

— Значит, ты и Мерси, — наконец бормочет он.

Я киваю.

— Видимо, так, — протягиваю я. Замерев, раздумываю, не скрыть ли от него последние события и оставить предательство Мерси при себе. Даже после всего этого я чувствую потребность защитить ее.

Несмотря ни на что, я сдаюсь.

— Она пыталась меня убить, — говорю я небрежно. Снимаю невидимую пылинку с рукава. — Мы это уже уладили.

К сожалению, его недоуменный вид говорит о том, что он эту тему не оставит, как я надеялся.

— Как ей вообще это удалось? Нанять кого-то, чтобы убить — это же нарушение Закона о Проклятии забвения.

— Диззи предложила свою кандидатуру.

К моему удивлению, Александр разражается смехом. Хватая бутылку водки, охлаждающуюся во льду, он наливает себе свежую порцию, все еще тихо посмеиваясь.

— Что тут смешного? — шиплю я сквозь зубы.

Его взгляд, полный веселья, встречается с моим.

— Любимый слуга идолопоклонства, преданный дважды. Должно быть неприятно.

Я прикусываю зубами щеку и отвожу взгляд. Александр прав, это действительно неприятно. Осознание, что горстка моих последователей вступила в сговор против меня, было ударом по самолюбию.

А затем участие Мерси…

У меня бывали дни получше.

— Это всё уже позади, — отмахиваюсь я.

Александр медленно перестает смеяться, его лицо становится серьезным, пока он изучает меня поверх своего стакана, делая медленный глоток водки.

— Почему ты продолжаешь доверять ей после всего?

Мелодия электронной музыки окутывает нас, покусывая внутреннюю сторону губы. Играю с каплями конденсата на своем бокале. Избегаю его допрашивающего взгляда. Делаю глоток.

Наконец, мой уклончивый взгляд скользит к нему.

— Я и не доверяю, — говорю я. Глубоко вздыхаю, постукиваю пальцем по столу и снова отвожу взгляд. В конце концов, я снова фокусируюсь на Александре. — Но разве это имеет значение? Теперь даже боги не смогут удержать меня от нее.

—

МЕРСИ

— И ты действительно решилась согласиться на этот недоработанный план Диззи? — спрашивает Джемини, уголок его губ приподнимается в легкой усмешке, пока он протягивает мне один из двух приготовленных для нас «грязных мартини».

Я громко фыркаю, но принимаю бокал и делаю глоток. Когда Вольфганг сказал, что уходит к Александру, я подумала, что мне тоже стоит куда-нибудь выбраться.

Стены Поместья Правитии начинают казаться тесными и удушающими, в каждом уголке мне мерещится какое-то воспоминание, связанное с Вольфгангом. Теперь же на всех них лежит огромное черное пятно, словно ядовитая краска, напоминающая о моем предательстве.

Так что я появилась в доме Джемини без предупреждения.

— У меня тогда был непростой период, — отвечаю я строго, ставя бокал на подстаканник на большом стеклянном кофейном столике.

Я устраиваюсь на красном кожаном диване, опираясь на левый бок, закидываю ногу на ногу и прислоняю висок к указательному и большому пальцу. Замолчав, я смотрю на панорамные окна от пола до потолка в гостиной. Владения Джемини выходят на гавань и его казино, занимая весь утес; это единственный дом на много миль вокруг.

— И это уже после того, как Оракул подтвердила то, о чем мы с Тинни и так догадывались? — он смеется, задавая вопрос. Делает долгий глоток своего мартини, прежде чем поставить его на столик и театрально плюхнуться рядом со мной.

— Я не знаю, о чем думала, — бормочу я, не отрывая взгляда от мерцающих огней Пандемониума и не представляя, как отвечать на расспросы Джемини.

Теперь, оглядываясь назад, все кажется лихрадочным кошмаром. Сюрреалистичным и нереальным.

Вольфганг не дал мне ни единой причины ему не доверять. Скорее уж наоборот, если быть честной, и вместо того, чтобы разобраться в своих чувствах, я выбрала наихудшее из возможных решений.

А была ли изначально вообще какая-то проблема?

— Безжалостная малышка, — напевает Джемини.

Нехотя я перевожу на него взгляд. Он развернулся ко мне, зеркально повторяя мою позу: голова лежит на ладони, а на лице растянута идиотская ухмылка. Его волосы сегодня светло-желтые. Они сочетаются с вязаным топом, заправленным в широкие твидовые брюки.

— Он мне не доверяет, — бормочу я, выпрямляясь и теребя руки.

— Разве можно его винить?

— Джемини! — восклицаю я в досаде. — Ты не помогаешь.

Его брови взлетают от удивления, наверняка из-за моей несвойственной вспышки. Рука опускается на диван; он склоняет голову набок, прищуривается.

— Чтоб боги покарали, — медленно произносит он, указывая на меня пальцем. — Тебе не всё равно.

Я громко вздыхаю, наклоняюсь и делаю большой глоток из бокала.

— Конечно, не всё равно.

— Никогда не думал, что доживу до такого дня, — размышляет он вслух, глядя в окно.

Чувствуя беспокойство, я встаю и начинаю ходить взад-вперёд.

— Я способна испытывать привязанность.

Джемини становится серьёзен. Его глаза следят за моими нервными движениями.

— Не в такой степени.

Я останавливаюсь, ловлю его взгляд, с усилием сглатываю.

— Что мне делать? — из-за собственной дрожи голосе, хочется распахнуть раздвижные двери на балконе и броситься с утёса в гавань.

— Ты пыталась извиниться?

Мне хочется взвыть. Снова начинаю ходить.

— Я уже извинялась, говорила же.

Джемини издаёт насмешливый вздох, тянется за бокалом. Сделав глоток, пригвождает меня пронзительным взглядом, один глаз которого голубой, а другой зеленый.

— Ты пыталась извиниться, когда у твоих ног не лежало обезображенное тело его бывшей сотрудницы?

Я размахиваю руками, кулаки сжимаются сами собой.

— Какая разница? — щеки пылают, грудь вздымается от возмущения.

Джемини усмехается. Растягивается на диване, заложив руки за голову, — будто мы беседуем о погоде за послеобеденным чаем.

— О, Мерси, ты не знаешь ничего о жизни. Только о делах мёртвых, не так ли?

— Джем… я тебя покалечу, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Говори прямо.

Его глаза искрятся.

— Я слишком хорош собой, чтобы меня калечить, дорогая.

Моя рука непроизвольно тянется к кинжалу и Джемини разражается смехом. Выпрямляется, поднимает ладони в знак капитуляции.

— Ладно, ладно, — он похлопывает по дивану рядом с собой. — Садись. Ты меня нервируешь.

Мои плечи бессильно опускаются. Я подчиняюсь.

Пока я сажусь, моё внимание привлекает приглушённый звук из коридора позади. Обернувшись, не вижу ничего, лишь стены, которые уставлены разномастными рамками и безделушками.

— Что это был за звук? — спрашиваю с недоумением.

Джемини смотрит на меня в замешательстве.

— Звук? Наверное, ветер, — бормочет он, вскакивая на ноги. — Давай включим музыку, а? Чтобы развеять твоё мрачное настроение.

Он бросает мне через плечо ухмылку, покачивает бёдрами, ставит пластинку и аккуратно опускает иглу. Когда комната наполняется музыкой, он удовлетворённо вздыхает:

— Вот, уже лучше.

Садится обратно, вновь сосредотачивает внимание на мне, и я ёжусь на своём месте.

Он продолжает разговор ровно с того места, где мы остановились.

— То, что нужно Вольфгангу от тебя, — это искренность, — говорит он чересчур серьёзно.

— Я была искренней, — огрызаюсь я.

Джемини быстро закатывает глаза.

— Если ты будешь отвергать любой мой совет, дорогая, я лучше поберегу дыхание.

Сердце замирает. Это снова чувство сожаления?

— Пожалуйста, — настаиваю я, беря его руку в свои.

Джемини замолкает и смотрит на наши соединенные руки, будто никогда не видел, чтобы я намеренно инициировала физический контакт. Когда его взгляд скользит обратно вверх, его улыбка становится самодовольной.

— А Вольфи тебя здорово потрепал.

Я отшвыриваю его руку и скрещиваю руки в знак протеста, не говорю ни слова.

Смех Джемини медленно стихает, его выражение становится задумчивым.

— Я могу сказать тебе одно и то же шестью миллионами способов, дорогая, но смысл всегда будет один, — он пригвождает меня взглядом. — Твое извинение должно идти от всего сердца.

—

Промаршировав в коридор с расправленными плечами и высоко поднятой головой, я направляюсь в библиотеку — туда, где, как я знаю, найду Вольфганга. В голове твёрдая решимость: это извинение должно прозвучать сейчас. Иначе духу не хватит довести дело до конца.

Распахиваю дверь.

Вольфганг сидит у потрескивающего камина. На коленях книга; у ног, свернувшись калачиком, дремлет Трюфель. Он явно удивлён моим появлением, но молчит, наблюдая, как я тяжёлой поступью приближаюсь к его креслу.

— Ты бы первый меня предал, если бы я не опередила, — выпаливаю без предисловий. — Я это знаю. Если кто и способен понять мотивы моих поступков, так это ты, — начинаю ходить взад-вперёд. — Разве тебе недостаточно того, что я сожалею о содеянном? — бросаю на Вольфганга быстрый взгляд. Уголки его губ приподнимаются в улыбке. Не торопясь перебивать, он медленно снимает очки для чтения и закрывает книгу. — Если бы наши боги могли повернуть время вспять, я бы умоляла их об этом. Я была не в своём уме, Вольфганг. Я была одержима!

Замолкаю. Разворачиваюсь к нему всем телом. Стараюсь унять тяжёлое дыхание, усмирить бешено бьющееся сердце.

Я ищу подтверждения в его стальном взгляде, но нахожу лишь легкомыслие.

Он позволяет моей речи заполнить каждую трещину в библиотеке, прежде чем заговорить, и его усмешка становится шире.

— И это была попытка извиниться, Кревкёр?

Я чувствую себя пораженной.

— Э-это было извинение, — запинаюсь я.

Он пытается скрыть усмешку за рукой, в которой держит очки. Его взгляд скользит вверх по моему телу, постепенно становясь серьезным.

— Попробуй еще раз, моя погибель.

Звук, вырывающийся у меня из горла, вероятнее всего, можно определить как визг, я не уверена, ведь никогда раньше так себя не вела.

Но я делаю единственное, что кажется уместным, — убегаю куда подальше из библиотеки.

—

ВОЛЬФГАНГ

Поправив золотые запонки, я бросаю последний оценивающий взгляд в зеркало во весь рост.

Идеально. Как обычно.

Я покидаю семейные покои и направляюсь в гостиную. Я не сплю с Мерси в одной постели с тех пор, как кровь Диззи пропитала матрас.

Не столько пытаюсь наказать Мерси — которая так и не принесла мне должных извинений, — сколько стараюсь держать искушение как можно дальше, пока она наконец не даст мне того, чего я требую.

А что требую, собственно?

Ее всю. Открытую и уязвимую.

Но держать ее на расстоянии вытянутой руки явно недостаточно. Мне, по сути, нужно приковать себя к кровати, чтобы не поползти к ней среди ночи.

Однако на публике?

Мы — беззаботные короли Правитии.

Знаменитый союз.

И сегодня вечером, пока мы проводим вечер в опере, наша игра ничем не отличается.

Я вхожу в гостиную первым и, не желая мять костюм, остаюсь стоять у камина, дожидаясь появления Мерси.

Слушаю тиканье часов на каминной полке, чтобы скоротать время, пока не раздается стук каблуков Мерси, и потом я слушаю уже их.

Когда Мерси наконец входит в комнату, я ошеломлен. Горло пересыхает, живот сжимает от потрясения.

Мерси — само воплощение красного.

Я почти падаю на колени.

Никогда не видел ее ни в чем, кроме черного. Но сегодня вечером она выбрала платье в тон моему костюму из твида «елочкой».

Она выглядит восхитительно. Ее длинные черные волосы убраны в элегантную прическу, платье темно-красного оттенка, словно пролитая кровь, стекающая по ее телу. Объемные оборки из тафты собраны на бедрах, ткань ниспадает до пола, с длинным разрезом до самого бедра на левой ноге, обнажая кинжал в ножнах.

Я медленно провожу ладонью по лицу, осматривая ее, раздираемый ее смертоносной красотой.

Она тихо поправляет свои красные кружевные перчатки у локтя, сохраняя лицо бесстрастным.

— Что-то не так? — спрашивает она с преувеличенной невинностью, будто носить красное для нее — обычное дело.

Отбросив первобытную реакцию, я уже достаточно хорошо знаю Мерси, чтобы понимать: это ее способ снова попытаться извиниться.

Прошло полнедели с тех пор, как она выбежала из библиотеки. Тогда у нее не нашлось слов, и уж точно их нет и сейчас.

Не могу отрицать, мое сердце согревается от ее усилий.

Но, черт побери, я заставлю ее использовать слова и извиниться, даже если это будет последним, что я сделаю на этой проклятой земле.

Быстро скрыв удивление, я одаряю ее одной из своих обаятельных улыбок. Понимаю, что она видит ее фальшивость. Но я предпочту играть самоуверенного Вольфганга, чем признать, что она держит меня за горло.

Игнорируя ее вопрос, я говорю бодрым тоном:

— Ну что, пошли?

Ее выражение лица меркнет, но она быстро берет себя в руки, будто ожидала от меня куда более бурной реакции.

В таком случае, она может ждать хоть всю ночь.

Я делаю несколько шагов ближе и предлагаю ей руку.

Ее искрящиеся глаза темнеют, пока она изучает меня. Наконец, она кивает и обвивает мою руку своей в перчатке.

— Пошли.

—

Выйдя из лимузина первым, я помогаю Мерси последовать за мной. Громкие крики папарацци усиливаются позади нас, как только они понимают, кто мы.

Мой взгляд опускается на обнаженную ногу Мерси, когда она выходит, и горло сжимается от желания снова вонзить зубы в ее кожу. К счастью, теперь я могу позволить себе часть своих похотливых выпадов, раз уж перед нами камеры.

Но Мерси удивляет меня. Прежде чем даже подняться на тротуар, она притягивает меня к себе. Ее пальцы в кружеве ласкают мою щеку, пока она прижимается губами к моим в долгом поцелуе, а папарацци ревут от восторга. Моя рука мгновенно обвивает ее бедра, прижимая к себе, и я стону прямо в ее губы.

— Ну и ну, — протягиваю я, когда она наконец отстраняется. — Это зачем же?

Она изящно приподнимает плечо и надувает губки. Не отвечает. Вместо этого она продевает руку в сгиб моего локтя и ждет, пока я поведу нас внутрь.

Мерси не нужно ничего говорить. Я знаю, почему она так услужлива. И будь я азартным человеком, поставил бы все свое состояние на то, что и она знает, что мне это известно.

Она сделает все, что угодно, лишь бы не использовать слова.

—

Оперный театр — это историческая достопримечательность Правитии в самом сердце района Воровских. Это одно из старейших зданий города наряду с Поместьем Правитии, и в его стенах обитает ровно столько же призраков.

Внутри нас провожают наверх, в приватную ложу. Поскольку мы прибыли с опозданием, первый акт уже начался, и мы молча занимаем свои места за тяжелой задернутой портьерой.

Я обожаю оперу.

Музыку, костюмы, драматургию.

Но сегодня ничто не захватывает дух так, как моя собственная муза, сидящая рядом. Мне трудно сосредоточиться, и я вместо этого внимательно изучаю каждое движение Мерси.

Она смотрит вниз на сцену из-за маленьких позолоченных биноклей. Спина прямая, пышные оборки красной тафты окружают ее, пока она наклоняет корпус к балюстраде, а ее грудь приподнята и вырывается из корсета.

Ох, я бы все отдал, чтобы откусить от нее большой кусок. Я бы жевал медленно, смакуя каждый оттенок вкуса Мерси.

В конце концов, я поддаюсь порыву — и потребности быть рядом — притягиваю ее ближе резким движением, потянув за переднюю ножку стула. Она приподнимает бровь, бросая искоса любопытный взгляд, но не опускает бинокль.

Медленно я провожу пальцем по ее левой руке, текстура кружева мягко струится под пальцами. Я беру ее руку и притягиваю к себе на колени. Переплетая пальцы, я провожу ее ладонью по моим брюкам, прижимая наши руки к моему твердеющему члену.

Стону, откидывая голову назад на долю секунды, прежде чем снова фокусируюсь на сцене внизу.

Я изнываю по ней.

Две недели кажутся вечностью, и, будь у меня чуть меньше самообладания, я опустился бы на колени и уткнулся лицом между ее бедер.

Кого я вообще наказываю в этот самый момент?

Я трескаюсь по швам вместе с Мерси.

Я нуждаюсь в ней.

Я отчаянно жажду ее.

Заставляя ее сжать мой член, наклоняюсь ближе, чтобы прошептать. Провожу носом за ее ухом. Захватываю зубами мочку. Чувствую, как она вздрагивает, и улыбаюсь, прижавшись к ее коже.

— Ты сегодня выглядишь ослепительно, моя погибель, — наконец хриплю я. — Но если ты не можешь использовать слова для извинений… — я прижимаю ее ладонь еще сильнее к своему члену. — …то у меня, возможно, найдется способ получше.

—

ВОЛЬФГАНГ

После оперы я веду Мерси в Башню Вэйнглори. Она почти не говорит, пока я провожаю ее в свою спальню. Как будто ее невысказанное извинение заняло так много места во рту, что для слов просто не осталось места.

Ее взгляд скользит по комнатам, мимо которых мы проходим, украдкой, то тут, то там. Она бывала в здесь и раньше, но никогда не была в моих личных покоях. Наконец мы входим в Зал Зеркал.

Зал полон свечей. Я велел слугам зажечь их до нашего приезда. Бесчисленные огоньки мерцают и перебегают с одного отражающего стекла на другое, оставляя при этом некоторые места во власти теней.

— Комната, полная зеркал, — тихо размышляет Мерси. — Мне стоило догадаться.

Я улыбаюсь.

— Это мое любимое место для игры на скрипке, — отвечаю я, поднимая черный чехол со скамьи, где хранится мой инструмент. Я велел ассистенту оставить ее здесь для меня сегодня, специально к этому моменту.

Мерси, все еще облаченная в ослепительно красное, поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Разве ты не скучаешь по этому? — спрашивает она с неподдельной заботой.

Тепло разливается у меня в груди, и я киваю.

— Скучаю… иногда, — мои шаги отдаются эхом, пока я приближаюсь к ней. — В последнее время у меня были дела поважнее… Держи, — говорю я, протягивая ей коробку.

Сначала она остается невозмутимой, не поднимая рук, взгляд устремлен на вещь.

— Что это? — она поднимает глаза, наблюдая за мной сквозь длинные ресницы.

— Подарок, — просто отвечаю я, слегка встряхивая коробку, приглашая ее взять.

— Но…

— Просто открой.

Она прикусывает нижнюю губу, но наконец принимает подарок. Аккуратно снимая крышку, она замирает, заглянув внутрь.

Я мрачно усмехаюсь ее выражению лица, чувствуя себя удовлетворенным реакцией.

— Если не хочешь тратить впустую время, советую не протестовать и надеть это, — говорю я с широкой высокомерной усмешкой.

Ее глаза сужаются в неповиновении.

— Зачем?

Я небрежно пожимаю плечами, как будто в этой ситуации может быть что-то обычное.

— Раз уж ты не хочешь пользоваться словами… — коротко усмехаюсь. — Я предлагаю тебе способ загладить вину.

Ее каменное выражение лица выглядит так очаровательно, но в глазах бушует буря.

— А второй предмет?

Тут я становлюсь серьезным.

— Отдать мне полный контроль, моя погибель — значит довериться мне.

Она молчит, словно взвешивая за и против, сглатывая с трудом.

Затем, не проронив ни слова, она поворачивается ко мне спиной, и мое сердце обрывается от мысли, что она сейчас уйдет. Вместо этого она замирает на месте, и ликующий восторг заполняет мое тело, когда я понимаю — она ждет меня.

Я начинаю расплетать ее волосы, длинные черные пряди ниспадают на спину и плечи. Закончив, я обхожу ее, чтобы встать лицом к лицу, и вынимаю из коробки, которую Мерси все еще прижимает к груди, первый предмет. Мое сердце быстро колотится. Осознание того, что я сейчас держу в руках, погружает меня в самую глубину плотской жажды к Мерси.

— Открой рот, — приказываю я.

Она колеблется, ее взгляд темнеет.

Но наконец ее губы размыкаются.

Осторожно помещаю кляп между ее зубов. Две золотые цепочки соединяют его с кожаными ремнями, которые я плотно застегиваю у основания ее шеи.

Не могу сдержать похабную усмешку на губах, когда отступаю на шаг, чтобы взглянуть на Мерси. Ее рот широко растянут вокруг силиконового шара, цепочки слегка впиваются в щеки. Приятная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

Моя усмешка становится все шире, и она гневно выдыхает через нос. Игнорируя ее раздражение, я забираю коробку из ее рук и ставлю на пол рядом с нами.

Щелкаю пальцами, выпрямляясь.

— Сними перчатки.

Она закатывает глаза, но подчиняется, капризно стягивая их указательным и большим пальцами, прежде чем бросить к своим ногам. Усмешка теперь приклеена к моему лицу, и с игриво поднятой бровью я жестом пальца приказываю ей снова повернуться ко мне спиной.

Когда она разворачивается, я нежно убираю ее волосы с плеча и прижимаюсь губами к ее затылку у кожаного ремня, медленно стягивая молнию платья и обнажая татуировку символа семьи Кревкёр. Когда платье падает к ногам, она выходит из него, оставаясь лишь в стрингах и черных шпильках.

Я наблюдаю, как ее взгляд следует за мной, пока я опускаюсь на одно колено, стягиваю стринги, освобождая от повязки кинжал на бедре. Затем медленно снимаю ее туфли, одну за другой, не отрывая от нее пристального взгляда.

Прежде чем подняться, я достаю из коробки последний предмет. Без шпилек Мерси на несколько дюймов ниже меня, и я этим вовсю пользуюсь, глядя на нее свысока, пока кожаная шлейка болтается у меня на пальце.

— Надень.

Я, конечно, мог бы сделать это за нее, но удовлетворение от того, что Мерси добровольно, без борьбы, впускает себя в эту шлейку — это воспоминание, которое я навеки выжгу в своей памяти.

Она с сильным рывком вырывает его из моей руки, наступает в обе ножные лямки и натягивает их на бедра. Обернув вторую ленту вокруг талии, она нетерпеливо дергает за пряжку, застегивая крошечный замочек, и все это время ее взгляд пылает яростью.

Моя улыбка лишь становится шире.

Прохожусь вокруг нее, будто волк, преследующий ягненка.

Взяв ее руки, я отвожу их за спину и продеваю запястья в кожаные манжеты, прикованные цепями к основанию подвесной системы у нее на бедрах. Цепи достаточно длинны, чтобы оставить ей некоторую свободу движений, но лишь на несколько дюймов в каждую сторону.

— Вот, — произношу я с довольным вздохом, словно оставив последний мазок на своем шедевре.

Подведя ее к центру зала, где зеркала окружают нас со всех сторон, я поворачиваю ее лицом к себе.

С ее подбородка уже стекает слюна, и мой член напрягается при этом зрелище. Я сжимаю ее щеки, заставляя опуститься.

— На колени.

Она снова пытается сопротивляться, взгляд становится твердым, щеки пылают, дыхание тяжелое. Это вызывает во мне извращенный трепет, похоть прожигает изнутри. Она борется со мной всего одно мгновение — ровно столько, чтобы я успел насладиться этим, — прежде чем подчиниться приказу и опуститься на пол.

Преломлённый свет свечей играет на её бледной коже, и я не могу сдержать мрачный смешок, который вырывается у меня при виде Мерси, сидящей у моих ног.

— Глаза в пол, — приказываю я, снова начиная обходить ее кругом: мне нужно увидеть ее со всех сторон. Я снимаю пиджак, приговаривая насмешливо: — Смотри, как жалко ты теперь выглядишь, — в моем голосе одна лишь похоть. — Миленькая шлюшка, раскаивающаяся на коленях.

Она издает клокочущий звук сквозь кляп, и мой член пульсирует от нетерпения.

— Какие прелестные звуки ты издаешь, когда находишься во власти моей милости, — размышляю я вслух, снимая рубашку и бросая ее туда же, куда улетел пиджак.

Опускаясь на колени позади нее, я грубо притягиваю ее спиной к своей груди.

— Смотри на меня в зеркале, — жестко требую я.

Ее глаза поднимаются, встречая мой взгляд в отражении, пока я трусь о ее сцепленные руки. Подбородок ее мокрый и блестит от слюны; я провожу по нему ладонью, затем скольжу вниз по шее и со страстью сжимаю ее грудь.

— Теперь ты сожалеешь? — спрашиваю я, и в моем голосе слышны вожделение и презрение. — Тебя не мучает бессонница от мысли, что ты сделала это со мной? — она всхлипывает, когда я сильно щипаю ее за сосок, а ее губы дрожат вокруг силиконового шара. — Жалкая Мерси убивает мужчин ради забавы, но не может выдавить из себя ни единого внятного извинения.

Мой член болит, но я игнорирую это. Резко толкнув ее вперед без всякого предупреждения, я удерживаю ее за подвесную систему, пока ее лицо не упирается в пол, а задница остается приподнятой.

Двумя пальцами я бесстрастно провожу по ее киске. Цокаю, обнаружив, что она промокла насквозь.

— Грязная девчонка, — шиплю я, шлепая ее по одной ягодице открытой ладонью. Жжение почти так же сладко, как и стон Мерси сквозь кляп. Я наношу еще один жесткий шлепок на краснеющее место. — Тебе легче, когда с тобой обращаются как с обычной шлюхой, чем извиниться? — спрашиваю я, рот заполняется слюной от ее сдавленного стона.

Проведя рукой вдоль ее позвоночника, я тихо успокаиваю ее звуком «ш-ш-ш», затем поднимаюсь, чтобы снять оставшуюся одежду. Я не отвожу взгляд от ее сочащейся киски, будто загипнотизованный и очарованный — возможно, так оно и есть, — снимая брюки, носки и обувь. Снова опустившись на колени, я тяну ее за перекрещенные на заднице лямки и прижимаю свой член к ее сцепленным в манжетах рукам.

— Чувствуешь его, Мерси? — рычу я у нее над ухом.

Она стонет, ищет мои глаза в зеркале, сжимая пальцы вокруг моего твердого члена. Я подаю бедрами вперед, трахая ее ладони, и улыбаюсь как безумец, опьяненный своей одержимостью ею.

— Ты даже не заслуживаешь моего члена в своей дырочке, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Может, буду трахать тебя только в руки, — я дергаю за ремешок кляпа, откидывая ее голову себе на плечо. Следующие слова я произношу жестоким шепотом: — Размажу свою сперму по твоей идеальной заднице и оставлю тебя ноющей и разбитой.

Я слушаю еще один ее восхитительный, жалобный стон, прекрасно зная, что до того, как ее трахну, остались секунды. Ее звуки так приятно слушать, что я почти готов принять ее отчаянные попытки протеста за извинение. Почти.

Даже задумываюсь, кто здесь кого связал и держит на поводке.

Выдернув член из ее хватки, я провожу головкой рядом с ее входом и затем глубоко вхожу в нее. По звуку, который я издаю, когда ее киска сжимается вокруг меня, можно подумать, что кляп во рту у меня. Я трахаю ее жестко, но медленно, смакуя долгое скольжение своего члена и ее стон, когда снова глубоко вхожу в нее.

Наблюдаю за ней в зеркале, ни разу не взглянув на собственное отражение. Розовый румянец расползается по ее щекам и груди.

Я изучаю ее.

Наслаждаясь ей.

Пожираю ее.

И представляю, как два наших герба превращаются в один. Пламя пожирает нити. Поглощает. Преображает.

Свободной рукой я нахожу ее набухший клитор и шлепаю по нему, и она стонет еще громче, в то время как моя другая ладонь крепко держит ее за подбородок. Мои пальцы скользят в ее соках, пока я ублажаю ее твердыми круговыми движениями, снова шлепая по ее распухшему клитору. Когда я чувствую, что ее оргазм близок, киска пульсирует вокруг моего члена, я отпускаю ее лицо и торопливо расстегиваю кляп, эгоистично желая услышать ее крик без всяких преград.

И он совершенен.

Он наполняет зал божественной мелодией, и я полностью покорен.

Когда вскоре наступает и моя разрядка, и я бездумно наполняю ее собой, меня озаряет разрушающее разум осознание.

Что я люблю Мерси больше всего на этом проклятом свете.

Даже больше, чем себя.

—

МЕРСИ

Маленькая бархатная сумочка на шнурке, которую я сжимаю в кулаке, прожигает дыру в моей ладони, неровности и края того, что внутри, напоминают мне о том, что я собираюсь сделать сегодня вечером.

Ненавижу это.

И ужасно нервничаю.

Нетвердой походкой крадусь по коридору, надеясь застать Вольфганга в нашей спальне.

Когда два дня назад мы вернулись из Башни Вэйнглори, он без промедления перенес все свои вещи в покои правителя, не сказав ни слова. Должна признаться, что испытала облегчение от хоть какого-то прогресса. Что-то изменилось между нами после Зала Зеркал, особенно в поведении Вольфганга. Хотя с тех пор мы проводили время наедине — читали в библиотеке, нежились в купальнях, — он в основном хранил молчание, очевидно, все еще ожидая чертовых извинений.

Войдя в спальню, я замечаю, что французские двери, ведущие на балкон, приоткрыты, а за ними виден силуэт Вольфганга.

Мое сердце подскакивает к горлу.

Я быстро разворачиваюсь и делаю большой шаг из комнаты, однако останавливаю себя. Чертыхаюсь под нос. Поворачиваюсь обратно. Мои шаги замедляются, и я чуть не издаю громкий вопль от того, как неловко себя веду.

Я плотно закрываю глаза и делаю глубокий вдох. На выдохе фокусируюсь на распахнутой балконной двери и выпрямляю спину.

На улице льет как из ведра, запах влажной земли поднимается и долетает даже сюда, на такую высоту. Большая часть балкона под навесом, и Вольфганг сидит в одном из больших мягких кресел, укрытый от ливня, спиной ко мне.

Дым лениво вьется у его головы, сигарета зажата в длинных пальцах, запястье покоится на подлокотнике. Я уже начала привыкать к его повадкам: курит он только в задумчивом настроении.

Полагая, что шум ливня скроет мои крадущиеся шаги, я внутренне содрогаюсь, когда Вольфганг поворачивает голову и бросает на меня искоса взгляд.

Замираю на месте, словно пойманная на месте преступления, еще сильнее впиваясь пальцами в бархатный мешочек.

Пока я стою не двигаясь, Вольфганг тянется к пепельнице, тушит сигарету и откидывается в кресле. Он продолжает смотреть на раскинувшийся город, но его рука протягивается в мою сторону ладонью вверх, пальцы медленно разжимаются, словно беззвучно подзывая меня к себе.

Он дергает за невидимую нить.

И меня неудержимо тянет вперед.

Всего несколько шагов — и я стою перед ним.

Его взгляд задерживается на моем сжатом кулаке и выглядывающем из него маленьком бархатном мешочке. Он ничего не говорит, лишь скользит глазами вверх по моему телу, чтобы встретиться с моим тревожным взглядом.

Его улыбка теплая, но отстраненная.

Взяв мою свободную руку, он усаживает меня к себе на колени. Я не сопротивляюсь. Ни капли. Я принимаю его объятия, обвиваю руками его шею и кладу голову на плечо, глядя в дождливое небо. Он обнимает меня за талию, издает довольный вздох, а дробный стук дождя настраивает на медитативный лад, пока он медленно гладит мои волосы, а затем руку.

Мы молчим, и это молчание кажется длится вечность.

На деле проходит едва ли несколько минут.

Но с Вольфгангом каждый миг ощущается как целая жизнь.

Первым нарушает тишину он, и голос его звучит хрипло:

— Что у тебя в руке, моя погибель?

Ужас возвращается, словно туго затянутая петля на шее. Мне так и хочется швырнуть эту проклятую вещицу с балкона.

Пытаясь создать дистанцию, я отстраняюсь, надеясь занять собственное кресло или же сбежать, сама еще не решила, но Вольфганг притягивает меня обратно, крепко обвивая рукой.

Я громко фыркаю и избегаю зрительного контакта в знак протеста.

В его груди глухо перекатывается низкий смешок.

— Это для меня? — спрашивает он, пытаясь дотянуться до мешочка, но я отвожу руку. — Мерси, — предупреждающе произносит он, его теплая ладонь игриво сжимает мое обнаженное бедро.

Я сглатываю. Нахожу его ищущий взгляд.

— Это… кое-что для нас, — наконец тихо признаюсь я.

Его брови взлетают вверх.

— О-о?

Я смотрю ему в глаза, жалея, что слова так важны.

— Я… — голос застревает у меня в горле. Со вздохом отвожу взгляд. Он снова сжимает мое бедро, словно подталкивая. Я поворачиваюсь к нему лицом. — Мне так жаль, Вольфганг, — шепчу я. Его тело напрягается подо мной, будто он и не надеялся когда-либо услышать от меня эти слова. — Я прошу прощения, — продолжаю я, и грудь становится тяжелой, — пожалуйста, прости меня, мне нужно, чтобы ты простил меня. Я больше не могу это выносить.

У меня кружится голова, сердце колотится о ребра, и я никогда еще не ненавидела тишину так, как сейчас. Вольфганг прячет легкую усмешку, изучая меня, его ладонь плавно скользит вверх-вниз по моему бедру.

— Что у тебя в руке, Мерси? — повторяет он.

Я чувствую возмущение.

— Ты что, не слышал меня?! — хрипло говорю я и снова пытаюсь подняться с его колен, но безуспешно.

— Я слышал, — хрипит он. — Но сначала хочу знать, что внутри этого мешочка.

— Зачем? — капризно спрашиваю я, сердце стучит так часто, будто вот-вот вырвется из груди.

— Побалуй меня, — настаивает он.

Без всяких церемоний я швыряю сумочку к себе на колени и многозначительно приподнимаю бровь, давая понять, что он может взять ее сам.

На этот раз он и не думает скрывать торжествующую ухмылку, и мне особенно трудно не улыбнуться в ответ. Он убирает руку с моей талии и бережно развязывает шнурок. Его рука погружается внутрь и появляется снова, держа между пальцев две цепочки.

Обе из тонкого золота, с маленьким гравированным флаконом на каждой.

— Во флаконах смесь нашей крови, — нервно выпаливаю я.

Пальцы Вольфганга сжимаются в кулак, цепочки все еще зажаты в его твердой хватке, а его горящий взгляд прожигает меня насквозь.

Я почти снова теряю все свое мужество.

Но каким-то образом нахожу в себе силы продолжить.

— Я попросила Тинни сделать их для нас. На одном мои инициалы, на другом — твои. Я думала, мы могли бы… — хочется отвернуться. Сбежать. Спрятаться. Что угодно, только не это. Я едва могу выдавить слова. — Я думала, мы могли бы обменяться ими на нашей свадьбе.

Выражение лица Вольфганга проясняется, становится почти мальчишеским, и внезапно камень спадает с моих плеч.

— Нашей свадьбе? — произносит он, и в его голосе звучит надежда.

— Я хочу, чтобы ты стал моим мужем, — говорю я, глядя вдаль и изо всех сил стараясь выглядеть равнодушной. — Если ты простишь меня, конечно.

Смех Вольфганга звучит мрачно и порочно, его рука касается моей щеки, поворачивая мое лицо к себе. Большой палец скользит по моим губам, прежде чем он прислоняется к ним мягким поцелуем. Отстранившись, он пристально заглядывает мне в глаза, пальцем все еще рисуя маленькие круги на моей щеке.

— Простить тебя — значит полюбить тебя, — наконец говорит он.

Дыхание замирает у меня в горле.

Тишина затягивается.

— А ты…? — тихо спрашиваю я, сама не зная, на какое из двух заявлений прошу ответа.

Он широко улыбается, обнажая золотой клык.

— Да.

—

ВОЛЬФГАНГ

Две недели спустя…

— Она готова, — чопорным кивнув, объявляет Джеремайя.

В груди вспыхивает головокружительное предвкушение, и я едва не сбиваю его с ног, рванув к Мерси. Он каким-то образом умудряется увернуться и при этом сохранить невозмутимый вид, открывая передо мной дверь. Я с нетерпением вхожу в просторную приемную, примыкающую к огромному залу, где проходят все важнейшие церемонии.

Или, как в этот раз, официальный союз соправителей.

Стены приемной увешаны внушительными портретами предков. Совсем скоро рядом с ними появятся и наши образы.

Но сейчас это не имеет никакого значения.

Мерси стоит у потрескивающего камина в своем свадебном платье — длинная черная вуаль ниспадает по спине, касаясь пола. Наряд сочетает темно-алый корсет и черное кружево поверх него; длинные струящиеся рукава закрывают ладони, а широкий круглый шлейф тянется за ней. Она поднимает взгляд и встречается со мной глазами через всю комнату.

И улыбается.

Улыбка почти скромная, словно она ищет моего одобрения.

У меня взрывается сердце.

Я иду к ней, ставлю подарок на ближайший столик и обхватываю ее лицо ладонями.

— Моя погибель, — хрипло выдыхаю я, прижимаясь лбом к ее лбу. — Ты выглядишь божественно. Богиня среди смертных. Весь город недостоин даже смотреть на тебя.

С ее губ срывается тихий смешок, теплое дыхание касается моей кожи, и я едва выдерживаю эти бесконечные секунды, отделяющие меня от того, чтобы назвать Мерси своей женой.

— Ты и сам выглядишь восхитительно, — говорит она с затаенным волнением.

Ее голос, наполненный такой легкостью, пьянит. Особенно сейчас, когда я знаю: такой она бывает лишь наедине со мной.

— А ты ожидала меньшего? — усмехаюсь я.

Отстранившись, я расправляю плечи, словно павлин, демонстрируя наряд: красный бархатный смокинг с черными лацканами, перекликающимися с ее платьем.

— Само воплощение бога идолопоклонства, — произносит она с искоркой в глазах.

Мы на несколько затаенных вдохов погружаемся в тишину, ее взгляд переполнен нежностью.

С трудом вырываясь из ее чар, я тянусь к подарку.

— У меня для тебя сюрприз, — протягиваю его Мерси. — Моей музе, — добавляю с гордой улыбкой.

Она удивленно приподнимает бровь.

— Для меня?

— Открой, — прошу я.

Ее улыбка возвращается, и я пропадаю окончательно.

Она срывает золотистую упаковку, обнажая тяжелую книгу в кожаном переплете. Сминая бумагу и позволяя ей упасть на пол, Мерси переводит взгляд на меня и снова опускает его, разглядывая простую черную обложку.

Меня трясет от нетерпения, но я прикусываю язык, не торопя ее.

Наконец она открывает книгу — и ее тихий вздох именно то, на что я надеялся.

Я не скрываю гордости.

— Твои фотографии заслуживали лучшего пристанища, чем обычная обувная коробка, — говорю я, имея в виду те, что она хранит в крематории.

Ее зеленые глаза наполняются слезами. Улыбка дрожит.

— Мне так нравится… — она смотрит на меня серьезно и пронзительно, делает шаг ближе. — Спасибо тебе, мой муж, — наконец произносит она, и все мое тело словно заливает светом. Она сглатывает, откладывает книгу и подходит ко мне, ее руки скользят в мои, взгляд пылает. — Знай, я принадлежу тебе навечно. Даже боги не смогут разлучить нас. Я твоя за пределами этой жизни, Вольфганг. За гранью смерти и теней вечности, — она мягко целует меня, обнимая за талию, и шепчет: — Я люблю тебя.

— Мерси, — отвечаю я, голос ломается от боли и жажды. — Я прикован к тебе на всю вечность. Прими мою душу в свою и разрушай меня снова и снова.

Мы остаемся в объятиях друг друга, сердца бьются в унисон нашей преданности, взгляды сплетены.

— Готова? — наконец спрашиваю я. Она улыбается и кивает. — Тогда пойдем, моя невеста, — говорю я с широкой улыбкой, подхватывая ее на руки и кружась.

Ее удивленный смех искрится по пространству, когда она шутливо хлопает меня по плечу.

— Грубиян! Поставь меня немедленно! — вскрикивает она.

Мой смех поднимается из самой груди, когда я ставлю ее на ноги.

— Это кто еще грубиян, Кревкёр? — подмигиваю я, переплетая наши пальцы и ведя ее к выходу. — А теперь идем. Хочу называть тебя своей женой, я не вынесу ни секунды больше.

ЭПИЛОГ

—

ДЖЕМИНИ

Десять недель назад

Страх пахнет особым образом. Он окутывает ночной воздух, приторно-сладкий, как комната, наполненная похоронными цветами. Мои ноги и руки двигаются так же яростно, как бьется сердце, когда я сворачиваю за угол лабиринта, и радостное предвкушение от поимки собственной жертвы заставляет глупо ухмыляться. Рев и мольбы пощады щекочут слух, пока я стараюсь сосредоточиться на испуганных звуках совсем рядом.

Ускоряющиеся шаги. Сбивчивое дыхание.

Прижимаясь к изгороди, жду, пока зелень щекочет шею.

Я чувствую, что она близко, я выслеживал ее последние десять минут. Она вот-вот появится из-за угла. Замедляю дыхание несколькими глубокими вдохами, улыбка на губах не меркнет, пока я прижат к стене лабиринта.

Слышу, как она спотыкается, ругаясь сквозь зубы, слова пропитаны тем же сладким страхом, что витает в воздухе. Пока, наконец, она не предстает передо мной, как доверчивая газель под лунным светом. Ее длинные каштановые волосы прилипли к лицу, карие глаза дикие и полны ужаса. Должно быть, она бежала с самого начала охоты больше получаса.

Выйдя из тени, я хватаю ее за горло крепкой хваткой. Она кричит и пытается вырваться, выкручивая верхнюю часть тела, будто хочет рвануть в противоположную сторону. От этого она лишь теряет равновесие и падает навзничь, заставляя нас обоих рухнуть на землю.

Мой жадный смех лишь усиливается, пока она продолжает бороться. Я цыкаю пару раз, затем тихо усмехаюсь.

— Не думай, что сможешь сбежать от меня.

— Отстань от меня, чудовище! — визжит она, когда мне наконец удается прижать ее ноги своими, а руками вдавить ее запястья в землю над головой.

Все ее угрозы бесполезны.

И мы оба это знаем.

Но что-то в ее словах, повисших между нами, заставляет меня замереть.

Я слегка склоняю голову набок, принюхиваясь к воздуху.

Отсутствие.

Мой взгляд пронзает ее.

— Повтори.

На ее лице мелькает смятение, но оно тут же исчезает, прежде чем она возобновляет тщетные попытки вырваться.

— Отпусти!

Вот оно снова…Или, вернее, то, чего нет.

Улыбка сходит с моего лица, я приподнимаю бровь, сжимая ее запястья еще сильнее.

— Кто ты? — медленно спрашиваю я.

Она замирает подо мной, ее взгляд прожигает, а между бровей залегает маленькая складка.

— Я… я… — начинает она, но, кажется, передумывает и снова пытается вырваться. — Отпусти! — повторяет она.

У основания шеи пробегает дрожь. Воздух сгущается, когда внезапное предчувствие расползается по моей разгоряченной коже.

Все это неправильно.

Пока раздумываю, я прижимаю ее к росистой траве, секунды медленно уплывают, словно облака на небе под полной луной.

Наконец, я принимаю решение. Оттолкнувшись от нее, я вскакиваю на ноги.

Напуганная, но ошеломленная, она отползает на руках и ногах, едва я отпускаю ее. Мы смотрим друг на друга в долгом напряженном молчании, прежде чем я наконец говорю.

— Два раза направо, один налево и снова направо, — в моем голосе звучит поражение, но я тверд в своем решении. Наклоняюсь чуть ближе, одну руку кладу на бедро, а другой делаю легкий взмах в ее сторону. — Беги-беги-беги, маленький кролик, пока я не передумал, — напеваю я, растягивая губы в хитрой усмешке.

Когда мои слова наконец доходят до нее, она вскакивает, тяжело дыша. Она едва бросает на меня последний взгляд, прежде чем повернуться и бежать от своей судьбы. Заворачивает за угол и исчезает в темноте ночи.

Я остаюсь затаив дыхание, а запах жертвы, все еще прилипает к моей коже.

Продолжение истории с Джемини Фоли — во второй книге серии «Порочный город»!

ОБ АВТОРЕ

Наоми Лауд — автор страстных темных романов. Хотя ее первая любовь — это слова, именно духовность и магия служат фильтрами, сквозь которые она воспринимает мир, что сильно влияет на ее творчество, особенно это хорошо заметно в ее дебютной серии книг «Was I Ever». Она живет в Монреале (Канада) с мужем и тремя кошками, но втайне мечтает жить под водой.