Танец смерти (Наоми Лауд) читать бесплатно онлайн полную версию книги (ч. 2)

—

МЕРСИ

Как и ожидалось, Пир Дураков оказался праздником разврата и гедонизма. Городская площадь, обращённая фасадом к Поместью Правитии, превратилась в пульсирующее море тел, разлившееся в соседние улицы, словно волны, бьющиеся о скалистый берег.

Толпа ликует на празднике, который мы столь щедро для них устроили. Восторг заразителен и, разумеется, должен выражаться в безудержном веселье и преданности.

Организационные хлопоты оказались изматывающей головной болью. К счастью, нам самим почти не пришлось ничего делать: Александр готовил всё неделями ещё до Конклава.

А вот вынужденное соседство с Вольфгангом в эти дни стало настоящей пыткой. Особенно когда он время от времени предавался своей способности убеждения словно навязчивой мании, которую не способен, да и не желает контролировать. Люди безвольно падают на колени, чтобы поклоняться ему.

Отвратительно.

Пусть меня лучше ненавидят, зато никто не будет трогать.

Мы, шестеро наследников, восседаем на троноподобных креслах на высоком помосте, спинами к Поместью Правитии. Над нами возвышается специально построенная для этого праздника резная беседка, увитая лозами и чёрными ипомеями, тяжёлыми на деревянных балках.

Я вздыхаю и подпираю голову большим и указательным пальцами, упираясь локтем в подлокотник. От тяжёлых золотых серёжек у меня начинает болеть голова.

Праздник начался на закате, и мы торчим здесь уже вечность. Как только на небе показалась полная луна, пир, начавшийся с пышного застолья, быстро перерос во что-то извращенное.

Так бывает всегда, когда в деле замешан кто-то из Воровски. Созерцать, как жители Правитии погружаются в безудержное чревоугодие и разврат, могло бы хоть немного развлечь, стать лёгким утешением. Оргии у всех на виду. Набитые до отвала тела, пошатывающиеся по направлению к комнатам для рвоты. Вино, льющееся рекой. Сегодняшняя ночь — торжество отсутствия самоконтроля.

Но мне смертельно скучно. Я жду лишь второй части этого идиотского пира. Наше закрытое празднество наверняка окажется куда увлекательнее.

Краем глаза я наблюдаю за Константиной, устроившейся по правую руку, с Альбертом, стоящим верным стражем у её кресла. Её полупрозрачное платье цвета вишнёвого цветка, она выглядит почти неземной, волосы мягко ниспадают на плечи. Моё платье сшито по тому же фасону, только чёрное, как сама ночь вокруг. В глазах Константины сверкает восторг, один из её прислужников стоит на четвереньках, чтобы она могла использовать его вместо подставки для ног. Если бы я была другой, её ослепительная улыбка, возможно, оказалась бы заразительной.

Александр подходит к Вольфгангу, сидящему рядом с Константиной. На них обоих бархатные пиджаки, расшитые тончайшими золотыми нитями: у Вольфганга — бордовый, у Александра — тёмно-зелёный, как лесная чаща. Я щурюсь, когда Александр шепчет что- то Вольфгангу на ухо, похлопав его по плечу, а затем склоняется к Константине с тем же жестом.

Она хлопает в ладоши от восторга, затем поворачивается ко мне, ее глаза сияют, и она окликает Джемини и Белладонну через моё плечо. Вольфганг встречается со мной взглядом, на миг задерживает его, но быстро отводит и смотрит на толпу.

Напряжение, которое, кажется, пронизывает всех нас шестерых, словно ток, говорит мне всё, что нужно знать.

Час настал.

—

Если бы я знала, что последует дальше, я насладилась бы минутами на помосте куда больше.

Пробираться сквозь обезумевшую толпу по улице всё равно что терпеть медленное снятие кожи пинцетом. Обычная настороженность горожан по отношению к нам, особенно ко мне, исчезла вместе с их стыдом.

Наша группа разошлась после условного сигнала Александра, смешавшись с толпой в разные стороны. У нас был час, чтобы найти то, что нужно. Я оказалась в западном углу площади. Толпа не расступается, едва ли обращая на меня внимание. Будто я всего лишь одна из горожанок, веселящихся этой ночью.

Абсурд. Они всегда должны меня бояться.

Пальцы чешутся, так и тянутся к кинжалу под платьем. Но я удерживаюсь, сохраняя видимость самоконтроля и концентрируясь на цели.

Я прохожу мимо слишком многих тел, сцепившихся в соитии: кто-то на сене, кто-то прямо на столах или у стен домов. Я морщусь от этого непристойного зрелища. Обнажённые тела отвратительны в своей безыскусности. Расталкиваю их, ругаюсь, называю грубыми словами, пока наконец не замечаю блеск.

Метафорически, разумеется.

Он молод, ему едва за двадцать. Волнистые светло-рыжие волосы обрамляют лицо, в уголках глаз цвета морской глубины появляются морщинки, когда он весело смеётся с окружающими.

Меня накрывает притягательное волнение сродни тихому зову смерти. Но это ощущение… более первобытное. Будто я становлюсь добычей силы, куда более могущественной, чем я сама. Время растворяется, оставляя меня наедине с эхом былых воспоминаний, с бесчисленными повторами этой игры, когда-то начатой богами.

Я живая пешка в их вечной шахматной партии.

Моё дыхание замедляется, сознание очищается, шум толпы растворяется. Я жду. Не двигаюсь, пока он не сдвинется первым. Не знаю, сколько прошло времени, только то, что луна успела подняться выше, прежде чем парень наконец отделился от компании, вместе с ровесником. Я следую за ними, не спуская глаз, пока мы лавируем среди пьяниц. Когда они сворачивают за угол, я ускоряюсь, чтобы не потерять их. К счастью, на этой улице людей меньше, и проследить за ними проще.

Увлёкшись мыслями, как заманить светловолосого прочь от спутника, я не замечаю, как кто-то врезается в меня, вылетев из переулка, словно дикий зверь.

— Невоспитанная свинья, — шиплю я, пошатываясь, пытаясь восстановить равновесие.

Холодок пробегает по спине, когда вслед раздаётся самодовольный смешок. Мои глаза встречаются с Вольфгангом в тот миг, когда его губы кривятся в раздражающей ухмылке.

— Кого это ты так называешь, Кревкёр? — протягивает он, задрав подбородок, обводя меня взглядом с откровенным презрением. — Уж точно не осмелилась бы так оскорбить имя Вэйнглори, — он отворачивается, поправляя пиджак. — А теперь, если позволишь, противная выскочка, у меня на примете цель.

Он идёт дальше по улице, и мне хватает мгновения, чтобы понять: он следует за теми же двоими, что и я. Быстро нагоняю его и, понизив голос, говорю:

— Он мой.

— Который? — равнодушно бросает Вольфганг, не сводя взгляда с мужчин впереди.

— Светлый.

— Тогда я беру второго.

Сухо смеюсь, не сводя глаз с двух мужчин.

— Найди себе другую жертву.

Вольфганг усмехается, и в его тоне слышится лёгкая насмешка, от которой у меня закипает кровь.

— Я не контролирую желания богов. А мой бог, — он показывает вперёд, — хочет именно этого.

Я сжимаю зубы, проклиная свое везенье.

— Ладно. Тогда покончим с этим как можно быстрее, — оглядываюсь и вижу, что он уже смотрит на меня, прищурив серо-голубые глаза. Мы продолжаем идти, но он ничего не говорит. — И как мы это провернем? — бросаю я, не скрывая раздражения.

Его улыбка становится озорной, и в уголках рта показываются два золотых зуба.

— С помощью моего неотразимого шарма, разумеется.

—

ВОЛЬФГАНГ

От неё пахнет вишней и жжёным миндалём.

Запах тянется за Мерси, когда она забирается в лимузин, и у меня невольно текут слюнки. Я уже готов вытолкнуть её обратно, ударив мыском ботинка в грудь, лишь бы больше не вдыхать её аромат.

Она омерзительна.

Оскорбительна.

Отталкивающе безвкусна.

Полная моя противоположность.

Я сверлю её взглядом, пока она устраивается рядом с Белладонной, как можно подальше от меня. Чёрное платье развевается вокруг неё, когда она закидывает ногу на ногу, а изумрудные глаза, как всегда, излучают недовольство.

Мой взгляд невольно скользит ниже, к её обнажённой икре. Я задерживаюсь на изящной линии, где стопа исчезает в туфле, каблук которой выполнен в форме кинжала. Я медленно провожу языком по нижней губе, вспоминая, какой была её кожа на ощупь.

Грудь сжимает.

Я резко отворачиваюсь.

Морщу нос.

Гнусная тварь.

Дверь открывается, и напряжённую тишину сменяет какофония хихиканья и смеха. Константина и Джемини заталкивают в лимузин двух растерянных жителей Правитии.

Выбор Константины сопротивлялся, у него кровь из носа, разбитая губа. Когда они понимают, в чьей компании находятся, лица их тускнеют, и они, понурившись, жмутся друг к другу, дрожа всем телом.

Я улыбаюсь.

Безжалостность — наше право по рождению. Право, которым я всегда наслаждался сполна.

Наша с Мерси добыча далась куда легче. Я протянул им очки в розовой оправе, и они с радостью их надели. Теперь оба сидят в углу, растянувшись на сиденье, с блаженными улыбками на губах словно и в самом деле беззаботны. Выбранная Белладонной жертва сидит рядом, глаза полны слёз, но они так и не пролились.

Я перевожу взгляд на Константину. Они оба хихикают, как парочка пьяниц, пока она пытается втиснуться на свободное место рядом с ним.

— Тинни, а где Саша? — спрашиваю я, прочищая горло.

— Сказал, встретит нас там, — отвечает она и тут же ойкает, ткнувшись локтем в Джемини. Она с любопытством оглядывает салон. — Можно я оставлю свою напуганной? — её улыбка кривится в озорстве. — Мне нравятся, когда они боятся до смерти.

Я закатываю глаза. Она как младшая сестра. Примерно так это должно ощущаться, если бы я знал, что значит иметь братьев или сестёр. Но никто из нас не знает, родители позаботились, чтобы мы были у них единственные.

— Нет, сначала они должны быть покорными, — отрезаю я.

Она капризно надувает розовые губы, но всё же махает рукой, безмолвно давая мне добро.

Мой взгляд невольно снова тянется к Мерси, но, к счастью, она смотрит на Джемини. Я одёргиваю себя и сосредотачиваюсь на трёх пленниках.

Машина трогается. Я щёлкаю пальцами. Их глаза устремляются на меня. Как и должно быть всегда. Я вглядываюсь в каждого по очереди. Улыбаюсь мягко, почти ободряюще. Тёплая дрожь поднимается от основания позвоночника к макушке. Значит, процесс пошёл. Их лица перестают выражать какие-либо эмоции. Взгляд тускнеет.

Я криво усмехаюсь.

— Чудесная ночь, не правда ли? — мой голос звучит дружелюбно, почти приветливо.

Их лица постепенно светлеют, наполняются умиротворением. Одна из них довольно вздыхает, её улыбка расползается всё шире.

— Такая же восхитительная, как и вы, господин Вэйнглори, — мурлычет она.

Я слышу, как Мерси едва не давится от отвращения, и ухмылка на моём лице становится шире. Её неприязнь дарит мне крошечную искру удовольствия. Я почти смеюсь.

Откидываюсь на спинку кресла, закидываю ногу на ногу, ухмыляясь.

— Ну что ж. Пусть начнётся настоящее веселье.

—

Пир Дураков всегда имел двойной смысл.

Один — для самих дураков, простолюдинов, которые из поколения в поколение ухитряются хранить эту нелепую надежду, что правящие семьи способны быть щедрыми.

Мы не такие.

Другой пир предназначен для нас.

Руководителей Правитии.

Для большинства горожан эта иллюзия всё равно останется живой. Завтра они проснутся, наполненные воспоминаниями о ночи, полной удовольствий и разврата. Без последствий. Без ответственности. Им покажется, будто на миг они прикоснулись к нашей власти.

Они продолжат верить в нелепую мечту о свободе собственной воли.

Но в действительности их судьба находится в наших руках.

Наша тайная вечеринка проходит в бескрайних садах Воровски. Огромный лабиринт из живой изгороди нависает за нашими спинами, служа фоном для представления. Я лениво потягиваюсь на мягком кресле, скользя взглядом по уставленному золотыми блюдами банкетному столу.

Жареные цыплята, подрумяненные окорока, корнеплоды, сочащиеся маслом.

Я бы объелся до отвала, стоит взять ещё кусок.

Но мне нужно сохранить ясность ума для финального акта.

Перевожу взгляд на шестерых жителей Правитии, которых мы выдернули из толпы. Они сидят за отдельным, но столь же роскошным столом неподалёку. Они не подозревают, что стали частью настоящего Пира дураков. Я позволил им ощутить себя равными нам. Особенными. Достойными уважения. На одну ночь они почувствуют ту власть, которой мы живём каждый день, хотя всё их существование сводилось к роли шутов для нашей потехи.

Даже сейчас, набивая желудки своим последним ужином, они не знают ни унижения, ни позора.

Они пиршествуют.

Как мы.

Но нет, этому никогда не бывать.

Звон опрокинутых кубков и звон бьющегося фарфора заставляет меня обернуться. Джемини вскарабкался на стол, сбрасывая украшения и блюда с нарочитой небрежностью. Он вышагивает, как павлин, распахнув ворот своей белой рубашки, открывая татуировки на груди. Его улыбка широка и игрива, а взгляд мрачный, насмешливый.

— Город наш, — провозглашает он, передразнивая слова матери Александра недельной давности. Его движения театральны: он упирает ладонь в бок и грозит нам пальцем. — Нашим богам нет дела до мелких союзов. Нет дела до вражды семей. Им важно только поклонение и жертва, — Константина взрывается смехом. Джемини хватает кубок, ещё полный вина, и поднимает его в тосте. — Если им нужна жертва, то они её получат, — его блестящие глаза останавливаются на мне, голос становится заговорщическим. — Вэйнглори, не окажешь честь?

—

ВОЛЬФГАНГ

Растущая луна висит высоко над нашими головами, мягкий свет ласкает наши лица, словно сама луна жаждет стать частью этого божественного мгновения. Мы собрались в самом сердце лабиринта, у подножия огромной статуи лучника, чей натянутый лук и направленная в небо стрела, покрытые мхом и лианами, возвышаются над нами, словно повелитель.

Шесть беспомощных глупцов стоят напротив. Их лица ни выражают не капли тревоги.

Ещё ничего не подозревают.

Полностью доверяют.

Тишину наполняет лихорадочное ожидание. Бросаю взгляд направо, и я понимаю, что Александр чувствует то же самое. Его ухмылка звериная; он смотрит на свою жертву, и в его пронзительном взгляде отражается немое обещание кровавой расправы. Рядом Константина расхаживает туда-сюда, как дикий зверь, её булава со шипастым шаром рассекает воздух с глухим свистом.

Между нами, шестерыми гудит электрический ток, невидимой нитью связывая воедино. Я никогда не ощущал с ними такой близости, такого слияния.

Наконец настал момент сорвать покров. Разрушить чары и напомнить этим глупцам, что мы никогда не были друзьями. Мы были их врагами с самого начала — голодными волками, истосковавшимися по крови.

Всего одно беззвучное, короткое мгновение и я освобождаю их от своей власти. Лёгкое, почти неощутимое движение и невидимые ошейники, сковывавшие их разум, распадаются.

Они в шоке моргают. На лицах мелькает растерянность, когда они оглядываются по сторонам и, наконец, их взгляды останавливаются на нас. Хищный блеск в наших глазах не может остаться незамеченным. Осознание того, где они находятся и с кем, накатывает на них, как смертельная волна.

— Бу, — с насмешкой произносит Джемини.

Константина хихикает, продолжая ходить туда-сюда. В воздух поднимаются первые жалобные всхлипы: лёгкие, почти невесомые, как туман. А то щемящее предвкушение, что клубилось в моём животе, расправляется, превращаясь во что-то большее… куда более смертоносное.

Я прочищаю горло.

Испуганные глаза устремляются на меня.

— Советую, — медленно протягиваю я, — бежать.

Жертва Джемини срывается с места, едва слова слетают с моих губ, будто только и ждала приказа. Шорох её босых ног по траве сливается с тяжёлым дыханием, и вскоре она исчезает в одном из высоких зелёных коридоров лабиринта.

Джемини злобно смеется, но не спешит за ней.

— Дам этому кролику небольшое преимущество, — бросает он в вслед.

Мы все намерены поступить так же.

Охота начинается лишь тогда, когда они разбегутся.

Проходит несколько секунд, и остальные тоже начинают двигаться. Они бросаются в разные стороны, кто-то спотыкается, падает на колени, судорожно поднимается и, не оглядываясь, мчится дальше. Пока мы ждём, Белладонна, Константина и Мерси снимают каблуки и серьги, мужчины сбрасывают лакированные туфли, готовясь к погоне по спутанным дорожкам.

Мой взгляд скользит к Мерси. Она всё ещё в чёрном платье; на открытом левом бедре поблёскивает кинжал. Я опускаю взгляд на её босые ноги, пальцы которых накрашены красным.

— Пора забрать своё, — торжественно произносит Александр, медленно потирая ладони.

Прежде чем кто-то двинется с места, мы обмениваемся последним, значимым взглядом.

Как глубокий вдох перед гортанным криком.

А затем…

Мы начинаем.

—

Зазубренный нож, который я выбрал специально для своей жертвы, свободно покачивается в моей руке, пока я неторопливо иду по лабиринту. Тем самым ножом пользовался мой отец, когда впервые принял участие в Пире Дураков, а до него — его отец.

Прошло чуть больше получаса с тех пор, как глупцы разбежались, как испуганные мыши. Своего мышонка я поймал минут через десять. Но это оказалось слишком просто. Мне хотелось растянуть удовольствие, продлить это больное, сладостное возбуждение, пульсирующее в венах. Поэтому я отпустил его. Не раньше, чем откусил половину уха и полоснул ножом по правому глазу — наказание за то, что он так легко дался. Я до сих пор чувствую вкус его крови на языке, а эхо криков звенит в ушах как прекрасная, зловещая мелодия.

Свободной рукой я провожу пальцами по кустам рядом. Живая изгородь возвышается футов на двенадцать. Рубашка прилипла к спине, рукава закатаны, ворот расстёгнут. Пот струится по шее, а нетерпение растёт. В следующий раз я поймаю его уже по-настоящему.

Я наклоняю голову, прислушиваясь. Он где-то рядом. Как бы он ни прятался, некая тихая, но мощная сила ведёт меня к нему. Из глубины лабиринта внезапно доносится мучительный вопль. Ещё один. Моё дыхание сбивается, сердце начинает биться быстрее, словно эти крики закачивают в меня чистейший адреналин.

Когда наступает тишина, я слышу шорох листвы.

Поворачиваю голову и иду на звук.

Снова шорох.

Низкий смешок вырывается из груди. Я срываюсь на бег, точно зная: он уже недалеко. Впереди мелькает тень, пересекающая проход. Я ускоряюсь, сжимая нож. Завернув за угол, вижу, как он, спотыкаясь, бежит вслепую, тщетно пытаясь ускользнуть.

Этот жалкий червяк не имеет ни единого шанса.

Я наваливаюсь на него сзади, он падает. Переворачиваю его на спину и, не прилагая особых усилий, забираюсь сверху, легко уклоняясь от беспомощных попыток сопротивления. Схватив его левую руку, поднимаю её над головой и вонзаю нож прямо в запястье, загоняя лезвие в землю.

Он воет от боли. Слёзы смешиваются с кровью, стекающей с рассечённого глаза. Вторую руку я прижимаю ногой, а его лицо обхватываю ладонью, сжимая щёки. Кожа скользкая от крови и слёз.

Я слегка фыркаю, а потом цокаю языком.

— Держи себя в руках, — лениво бросаю я, вдавливая палец в рану на его лице. Его крики переходят в жалкие мольбы. — Нытиков никто не любит.

Наклонившись, вытаскиваю нож из его запястья, и визг становится ещё пронзительнее. Задрав ему рубашку, я медленно врезаюсь остриём в мягкий живот, вырезая букву В. Подняв взгляд, встречаю его глаза и ухмыляюсь.

— Надеюсь, ты польщён, — говорю я, размазывая свежую кровь по его животу ладонью. — Быть отмеченным Вэйнглори перед смертью — огромная честь.

Где-то неподалёку раздаётся новый крик, и пальцы начинают покалывать от предвкушения. Моя улыбка расширяется. Я вгоняю нож в живот парня. Глаза его расширяются, губы выдыхают короткий, оборванный вздох, пока я тяну зазубренное лезвие вверх, к рёбрам.

Вынув нож, я втыкаю его снова и на этот раз в сердце, пробивая грудину. Лезвие с хлюпаньем проходит сквозь кровь, кости и плоть. Я вновь и вновь вонзаю нож, заворожённый тем, как жизнь медленно уходит из его тела. Не останавливаюсь, когда его глаза тускнеют. Только когда рука тяжелеет от усталости.

Оттолкнувшись от мёртвого тела, я пытаюсь перевести дыхание, стирая с лица кровь тыльной стороной ладони. Нож по-прежнему в моей руке. Сделав несколько неуверенных шагов, я падаю на колени.

Поднимаю взгляд к луне и глупо улыбаюсь.

Голова кружится, смех подступает к горлу, пьяня и обжигая изнутри.

Небольшое покалывание в затылке заставляет меня всмотреться вперёд.

В нескольких ярдах от меня на входе в аллею появляется Мерси. В лунном свете, перепачканная кровью, она идёт навстречу. Останавливается. Кинжал в её руке опущен. Платье разорвано, обнажая округлость груди. Пряди чёрных волос, слипшиеся от крови, прилипли к лицу.

Моё дыхание замедляется, я замираю, не желая выдавать своё присутствие.

Я никогда не видел её такой… спокойной.

Лицо расслаблено, зелёные глаза лишены обычной жёсткости. Она вытирает лезвие кинжала о порванное платье и, улыбаясь луне, сворачивает на соседнюю дорожку.

Я ещё долго смотрю в ту сторону, куда она исчезла.

Через несколько минут нахожу в себе силы подняться и покидаю лабиринт, прежде чем адреналин спадёт, оставив после себя измождённость до костей.

Мне нужен прекрасный сон.

Потому что завтра начинается Лотерея.

—

ВОЛЬФГАНГ

Дикая сила, что пульсировала во мне со вчерашнего праздника, только усилилась, когда я шагнул в огромный зал, где проводится Лотерея.

Я никогда не видел это место своими глазами, как и остальные наследники. Участвовать разрешено только с восемнадцати. Девятнадцать лет назад, будучи старшим из шести, я был слишком юн, чтобы попасть сюда.

Холодный камень обжигает босые ступни, когда я углубляюсь в зал, украдкой оглядываясь по сторонам. Просторная пещера на самом нижнем уровне Поместья Правитии освещена лишь факелами и свечами. Пламя пляшет, смешиваясь с тенями на стенах. Стены из мрамора, высокие своды. В центре стоит круглая платформа из чёрного обсидиана, тьма которого будто поглощает любой свет. Вокруг платформы пространство разделено на шесть секторов — по числу правящих семей.

Толпа уже собралась. Сотни глаз следят за тем, как мы один за другим подходим к платформе.

Хотя ритуал священный и закрытый, присутствие обязательно для всех членов семей старше восемнадцати. Обычно я наслаждаюсь вниманием, но сегодня их взгляды ощущаются на коже как лёгкие прикосновения.

Я отделяюсь от нашей небольшой группы и направляюсь к Вэйнглори. Прохожу мимо кузенов, которых не видел со школы, и дядей, которых думал уже нет на свете, пока не оказываюсь впереди, в нескольких шагах от платформы. Помимо редкого покашливания, в зале царит гнетущая тишина. Она словно окутала собой сам воздух и нашёптывает каждому из нас судьбу.

Когда все наследники занимают места возле своих семей, на платформу выходит женщина. Её длинное платье чёрное, как обсидиановый пол под её босыми ногами. Белые волосы заплетены в корону, морщинистая кожа вокруг бледно-голубых глаз покрыта золотыми узорами. На предплечьях вытатуированы шесть родовых знаков, по три с каждой стороны.

Я вижу её впервые, но сразу понимаю, кто она.

Оракул.

Распорядитель Лотереи.

Тишина была напряжённой ещё до того, как она вышла, но теперь, когда она стоит в самом центре, мне кажется, что она может меня задушить, если я ей это позволю.

— Наследники, — её голос звучит твёрдо. — Выйдите вперёд.

Сердце грохочет в груди, пока я подчиняюсь приказу и ступаю на платформу. Обсидиан неожиданно тёплый.

Мы стоим по кругу, на равном расстоянии друг от друга, в одинаковых церемониальных одеждах. Мужчины обнажены по пояс, в простых белых брюках. Женщины в белых платьях с глубоким вырезом и открытой спиной. У каждого видна фамильная татуировка, покрывающая всю спину. Небольшая эмблема в честь наших богов.

Я оглядываюсь по сторонам. Все чувствуют ответственность момента. Я никогда не видел Джемини и Константину такими серьёзными.

Мой взгляд задерживается на Мерси, стоящей слева. Её лицо спокойно и непроницаемо.

Я отворачиваюсь.

Оракул долго молчит, пока мы замираем на местах. Я украдкой вытираю влажные ладони о брюки и сглатываю ком в горле, когда наконец её голос величественно разносится по залу.

— Прошло шесть тысяч девятьсот сорок дней с момента последнего общения с богами, — она медленно оборачивается, глядя каждому из нас в глаза.

Когда её голубой взгляд встречается с моим, по спине пробегает холодный разряд. В её глазах таится древнее знание, настолько глубокое, что даже Вэйнглори вроде меня чувствует себя недостойным.

— Перед нами сегодня новые лица новой эпохи, — её улыбка появляется на лице внезапно, широкая и пугающая. — Верные слуги всемогущих богов. Из этой горстки душ будет избран следующий правитель. Новый бог взойдёт на трон Правитии на следующие шесть тысяч девятьсот сорок дней.

Она медленно поднимает руку и обращается к Александру:

— Александр Воровски, наследник последней правящей семьи, слуга бога излишеств, неподвластный порокам, — она вкладывает в его ладонь небольшую монетку. Поворачиваясь к следующей семье, продолжает. — Константина Агонис, служащая богу пыток, не чувствующая боли.

Так же вручает ей монету. Щёки Константины розовеют, как будто от такого обращения она смущается.

— Джемини Фоли, слуга бога обмана, невосприимчивый ко лжи. Белладонна Карналис, служащая богу похоти, повелительница плотских желаний.

Им также вкладывает по монетке.

Взгляд Оракулы падает на Мерси, её лицо остаётся каменным.

— Мерси Кревкёр, служащая богу смерти, проводник в загробный мир.

Она принимает монету с тем же безжизненным выражением.

Наконец её внимание останавливается на мне. Я замираю, стараясь не дышать, на лбу у меня выступают капли пота.

— Вольфганг Вэйнглори, слуга бога идолопоклонства, владыка убеждения и поклонения.

Монета ложится в мою ладонь, и я замечаю на ней выгравированный семейный знак.

Оракул возвращается в центр и вновь замолкает.

Ожидание становится изощрённой пыткой, от которой, пожалуй, даже Константина не устояла бы. Я ждал этого всю жизнь. Семья Вэйнглори не правила уже больше ста лет.

Наше время пришло.

Моё время.

Все взгляды устремлены на Оракул. Она закрывает глаза, поднимает подбородок, раскрывает ладони вдоль тела.

Время замирает. Мы, наследники, не знаем точного хода Лотереи, только то, какую жертву обязаны принести. Я бросаю взгляд на Александра, он напряжённо следит за Оракул.

Я едва успеваю выдохнуть, как спину пронзает жгучая боль. Сначала покалывание, потом невыносимое пламя. Я сдавленно хриплю, падая на колени, глаза слезятся.

В ту же секунду монета вылетает из моей ладони, а пламя факелов и свечей гаснет, погружая зал в кромешную тьму. Слышны испуганные возгласы. Я извиваюсь от боли, стараясь не закричать. Свет возвращается вспышкой, затем постепенно приходит в норму.

Боль исчезает так же внезапно, как появилась.

Я судорожно втягиваю воздух, пытаясь сосредоточиться.

Лотерея.

И вдруг до меня доходит.

Я поднимаю взгляд. Оракул смотрит прямо на меня, в раскрытой ладони — моя монета. Я вскакиваю, мое сердце бьётся как бешеное.

— Боги сделали свой выбор, — равнодушно произносит она. — Следующим будет править Идолопоклонство.

Из моей груди вырывается сдавленный смех. Я оборачиваюсь к родителям, они сияют. Мать широко улыбается, отец одобрительно кивает.

— Вэйнглори, — голос Оракул возвращает меня к ней. — От твоей руки должен умереть Воровски. Назови свою жертву.

Моя улыбка гаснет. Я смотрю на Александра. В его взгляде спокойное принятие. Он знал, как и я. Избранный всегда приносит жертву из бывшей правящей семьи. Не могу отрицать, что я размышлял о том, кого бы выбрал, особенно учитывая наши близкие отношения. Это заставляет меня задуматься о том, может ли дружба процветать в городе Правития.

Чья смерть вызовет наименьшую реакцию между нами?

Я перевожу взгляд за его спину. О его родителях не может быть и речи. Я скольжу взглядом по их лицам и наконец останавливаюсь на одном из его двоюродных братьев. Я встречаюсь взглядом со старшим из них. Ему, наверное, за сорок, и у него такая уродская стрижка, что можно убить только за это.

— Борис Воровски, — громко объявляю я.

Не успеваю договорить последнюю гласную, как голова Бориса резко откидывается назад. Кинжал Мерси вонзается ему в глаз. Шокированные крики разносятся по залу, его семья расходится в разные стороны, а тело падает на землю.

Мёртв.

—

МЕРСИ

Даже с другого конца зала мой прицел безупречен. Мой верный кинжал, который я не сняла даже здесь, входит в глаз Бориса Воровски, как в растопленное масло. Я ощущаю холодное прикосновение смерти, обвивающее его тело, ещё до того, как он успевает рухнуть на пол.

Я могла не знать, какая семья окажется следующей, но жертву знала с самого начала. Стоило мне переступить порог большого зала, как смерть окружила меня, шепча судьбу двоюродного брата Воровски как делала это всю мою жизнь. Умирать ему было не обязательно от моей руки. Я откликаюсь на зов, когда сочту нужным. Но судьба Бориса была столь же неизбежна, как сама Лотерея.

Жертва, однако, должна была быть моей. Я была готова предать любую семью, которую выберут боги. Единственное, что имело значение — захватить власть над Правитией. Так уж вышло, что они указали на худшего из нас.

Вольфганг резко разворачивается. Я встречаю его взгляд усмешкой. Его серо-голубые глаза сужаются, грудь тяжело вздымается, он дышит, как разъярённый бык на дешёвом родео.

На несколько долгих секунд все застывают.

Первым приходит в движение он.

— Сука! — рычит Вольфганг, с неожиданной скоростью бросаясь на меня и сбивая с ног.

Даже сбитая дыханием, я успеваю дать отпор. Он шипит, как дворовый кот, и тянется к моему горлу. Проклятья срываются с его губ, но я едва их слышу, выцарапываясь из его захвата. Мои ногти оставляют кровавые следы на его щеке и шее.

Схватка длится недолго. Вольфганга успевают оттащить, но он выдирает пригоршню моих волос, дёргая меня за собой.

— Бешенная обезьяна, отпусти меня! — выкрикиваю я, вырываясь из его рук.

Голос Оракул перекрывает шум:

— Прекратите эти детские разборки. Немедленно, — тон её спокоен, но предупреждение неоспоримо.

Все снова замирают. Вольфганг разжимает кулак, освобождая мои волосы. Мы оба поворачиваемся к Оракул. Губы её плотно сжаты, руки сцеплены перед собой. Недовольный взгляд скользит по толпе.

— Уходите все, кроме шести слуг, — небольшая волна протеста поднимается со стороны семьи Вэйнглори. — Я сказала: вон, — повторяет Оракул, и спор стихает.

Пока все покидают зал, я отхожу подальше от Вольфганга. Ярко-красные царапины на его левой щеке наполняют меня тихим, злорадным удовлетворением.

Притворяясь, что не замечаю его яростного взгляда, я провожу пальцами по волосам, приглаживая их, и поправляю белое платье. Взглядом семью Кревкёр не удостаиваю. Их осуждение мне безразлично.

Когда тяжёлые двустворчатые двери закрываются и в зале остаемся только мы шестеро, первыми нарушает тишину Александр:

— Что, во имя всех шести богов, это было?

— Считай свои грёбаные дни, Кревкёр, — шипит Вольфганг, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

Я фыркаю, совершенно спокойно:

— Не угрожай мне, Вэйнглори. Если бы могла, ты бы сдох давным-давно.

Правящие семьи не знают многих законов, но этот соблюдают все. Damnatio memoriae — Проклятие забвения. Наследникам запрещено убивать друг друга. Нарушивший закон и вся его семья стираются с лица Правитии, из всех летописей и памяти.

Даже я не настолько безрассудна, чтобы испытывать гнев богов.

— Тишина, — произносит Оракул.

Я мгновенно замолкаю и жду продолжения.

Джемини, Белладонна и Константин не произнесли ни слова, но по их лицам я вижу: они ошеломлены не меньше, чем Вольфганг с Александром.

— Подобного ещё не случалось, — произносит Оракул. Её голубой взгляд медленно скользит ко мне. — Никто ещё не был настолько безмозглым, чтобы осквернить ритуал таким образом.

— Единственное, что действительно заботит богов это жертва, — говорю я, разрезая тишину, полную обвинений. — Власть по праву принадлежит мне.

— Они выбрали меня, — шипит Вольфганг, делая шаг к Оракул.

— О, пожалуйста, — парирую я. — Из-за какой-то летающей монетки?

Он уже раскрывает рот, готовясь выдать новую порцию оскорблений, но Оракул опережает его.

— Довольно, — раздражённо говорит она, глядя на нас обоих. — Вы, должно быть, окончательно лишились рассудка, если думаете, что последнее слово останется за вами, — она закрывает глаза. — Решат боги.

Я скрещиваю руки на груди, делая вид, что все происходящее раздражает, но сердце бешено колотится. Шесть пар глаз устремлены на Оракул. Пламя факелов начинает колебаться, воздух становится плотнее, вязче.

Моя монета, лежавшая на полу, вдруг дрожит и взмывает в раскрытую ладонь Оракул.

Её глаза распахиваются.

— Вы будете править вместе, — произносит она, и голос её звучит как будто издалека.

Я отшатываюсь, не веря услышанному. Вольфганг издаёт яростный вопль и снова кидается ко мне, но Александр перехватывает его за плечо, резко дёргая назад. Он что-то шепчет ему на ухо, оба сверлят меня взглядами. Что бы он ни сказал, это действует: Вольфганг замирает.

— Но… — вырывается у меня, когда я поворачиваюсь к Оракул.

Соправителей в истории Правитии не было никогда. Я даже не допускала такой мысли. И теперь проклинаю свою самоуверенность.

— Вопрос решён, — твёрдо произносит Оракул. — Осмелишься бросить вызов судьбе примешь последствия, — её взгляд становится угрожающим. — Могло быть куда хуже, Кревкёр, — указав на дальний угол зала, она добавляет: — Новые правители избавятся от жертвы. Остальные идут за мной.

Я бросаю взгляд на Вольфганга, который по-прежнему кипит от злости, и быстрым шагом иду к телу, пока мы не остались наедине. Одним рывком вытаскиваю кинжал из глаза Бориса. Не сводя глаз с Вольфганга, вытираю лезвие о подол платья, впитывающий кровь. Пристёгиваю кинжал обратно к бедру, предварительно разорвав ткань, чтобы в случае чего иметь к оружию быстрый доступ.

— Давай покончим с этим, — бросаю, глядя на труп у ног.

Вольфганг стоит на платформе, скрестив руки, с высоко поднятой головой. Он даже не смотрит на меня.

— Ты так этого хотела, — цедит он, скривив губы в отвращении. — Вот и разбирайся.

Я раздражённо выдыхаю, но спорить не собираюсь. Чем меньше с ним разговоров, тем лучше. Направляю взгляд в ту сторону, куда указала Оракул. Там в углу зала виднеется широкий каменный колодец.

Схватив труп за ноги, засовываю их себе подмышки, обхватываю лодыжки и начинаю тащить. В течение минуты по залу слышны только шорох плоти по камню, мои тяжёлые вдохи и приглушённые ругательства, пока Вольфганг, как капризный ребёнок, стоит на месте.

Наконец, с несколькими остановками, чтобы перевести дух, я добираюсь до угла. Смахиваю пот со лба тыльной стороной ладони и заглядываю в колодец, тяжело дыша.

Это даже не колодец, а зияющая дыра в земле, с едва заметным каменным краем. Скорее всего, там покоятся скелеты жертв прежних Лотерей.

Опустившись на колени, я несколько раз сильно толкаю тело, и оно переваливается через край. Секунды между падением и звуком удара тела о дно подтверждают, что яма глубокая. Устало вздохнув, я поднимаюсь и вздрагиваю, когда понимаю, что Вольфганг стоит прямо рядом со мной.

— Скажу, как есть, — тянет он, слова его острые, как лезвие. — В этом платье ты выглядишь как шлюха.

Я не успеваю ответить. Он резко толкает меня в грудь. Я теряю равновесие и падаю назад прямо в бездну.

—

МЕРСИ

Я падаю меньше трёх секунд. Мыслей нет, разум отключается, уступая место инстинкту самосохранения. Стены колодца слишком далеко, чтобы за что-то зацепиться, и я с глухим ударом врезаюсь спиной в груду костей. Воздух вылетает из лёгких, как будто из них выбили душу.

Паника захлёстывает почти сразу. Глупая, человеческая истерика от того, что я на дне ямы, полной скелетов. Крик, сорвавшийся у меня во время падения, продолжает эхом биться о каменные стены. Стыд обжигает.

Особенно из-за того, что это сделал Вэйнглори.

Самовлюблённый ублюдок.

Звать его я не стану. Он уже ушёл.

И я бы поступила точно так же.

Стиснув зубы, втягиваю в себя короткие, резкие вдохи, мысленно проверяя каждую часть тела. Здесь кромешная тьма, слабый свет из отверстия над головой не достигает— я слишком глубоко. Резкая боль пронзает левую руку. Шипя от боли, я нащупываю место ранения и обнаруживаю, что в предплечье вонзился обломок кости. Я выдёргиваю его, чувствуя, как волна боли пробегает по шее. Вырвавшийся крик гулко отзывается в темноте, но теперь мне уже всё равно, кто услышит мою слабость. Никто не услышит.

Переворачиваюсь на живот, пытаюсь подняться, но рука не выдерживает веса.

Вонючий воздух сдавливает грудь. Я дышу через нос, стараясь успокоиться, но всё равно давлюсь зловонием гнили.

Соберись, Мерси. Это всего лишь кости. Ты видела хуже. Делала хуже.

Мне удаётся встать на ноги. Кости скользят и перекатываются под ногами, не давая толком устоять. Глаза понемногу привыкают к темноте: я различаю лишь тени, а вытянутые перед собой руки едва видны. Медленно двигаясь к стене, натыкаюсь на что-то более… мягкое. Это Борис.

Решив использовать его тело как подставку, ставлю ступни ему на живот и взбираюсь на широкую грудь. Нащупываю стену: неровные выступы между камнями дают шанс. Но сначала нужно избавиться от ногтей. Я начинаю с большого пальца, вгрызаюсь в ноготь, откусываю и сплёвываю. Потом перехожу к следующему. Один за другим, пока не избавляюсь от всех.

Вцепившись пальцами в щели между камнями, начинаю карабкаться вверх. Левая рука горит адской болью, по коже стекает тёплая кровь. Несколько попыток — и босые ступни находят опору. Из горла вырывается сдавленный смешок: неужели это сработает?

Медленно, тяжело дыша, я поднимаюсь всё выше.

Но через несколько футов пальцы соскальзывают, и я падаю обратно в костяную яму.

Взрыв ярости душит. Я сыплю проклятьями на весь род Вэйнглори, снова встаю и бросаюсь к стене. На этот раз забираюсь чуть выше и опять срываюсь. Теряю счёт попыткам. Теряю счёт времени. Весь мир сужается до каменной стены и скрежещущих костей под ногами.

Я перевожу дыхание перед очередной попыткой, когда сверху раздаётся голос Константины:

— Мерси, дорогая, ты там?

— Тинни? — выдыхаю я слишком отчаянно. Подняв голову, различаю смутный силуэт, машущий рукой.

— Мерси! — откликается она с привычным весельем.

— Как ты меня нашла?

— Вольфи прислал, — отвечает она. — Сказал, ты там сдохнешь, если я не помогу. — рядом с ней появляется ещё одна тень. — Я привела Джемини для подстраховки!

— Ты в порядке, милая? — раздаётся голос Джемини.

Облегчение на мгновение греет грудь, но злость на Вольфганга пылает не меньше. Я знаю, зачем он это сделал: не из жалости, а из страха перед Проклятием забвения.

— Просто вытащите меня отсюда! — рычу я.

Сверху доносится невнятное бормотание, через несколько секунд Константина снова кричит:

— Мы спускаем верёвку! Обвяжись и держись, мы вытащим тебя!

Пальцы шарят в темноте, пока я не нахожу канат. Протягиваю его вниз, обматываю вокруг талии, проверяю узел и кричу, что готова.

Подъём даётся тяжело, но им удаётся вытянуть меня наверх. Я держусь за верёвку и цепляюсь ногами за стену, пока они тянут. Наконец, меня подхватывают под руки и вытаскивают на прохладный мрамор. Стараясь сохранить остатки достоинства, я быстро поднимаюсь на ноги.

Джемини окидывает меня медленным взглядом. Тишину нарушает только моё тяжёлое дыхание.

— Выглядишь ужасно, — наконец говорит он. — И что ты сделала со своими ногтями?

Отбрасывая с лица спутанные пряди, я прищуриваюсь.

— Как думаешь, чья это вина? — шиплю. — Я насажу голову Вольфганга на пику.

— Вы оба чересчур кровожадны для тех, которым запрещено убивать друг друга, — замечает Константина с весёлым укором.

Я бросаю на них убийственный взгляд. Их насмешки раздражают сильнее, чем боль в руке.

— Есть вещи похуже смерти, — отвечаю я и, не оборачиваясь, выхожу из зала.

—

Спустя несколько часов я возвращаюсь в поместье. Рану на левой руке пришлось зашить, но для Джеремайи это привычная работа. Зайдя в свою просторную спальню, я туго затягиваю на талии чёрный шифоновый халат с воздушными рукавами, отделанными страусиными перьями. Слегка свистнув, прислушиваюсь к цоканью когтей, и вскоре в комнату входят мои псы.

Я осторожно устраиваюсь на атласных простынях. Пломбир ложится рядом, а Трюфель и Эклер укладываются у ног, тяжело вздыхая.

Теперь, когда адреналин от Лотереи и вынужденного спуска в жертвенную яму наконец покинул моё тело, на меня накатывает усталость. Ярость, подстёгивавшая мои безуспешные попытки выбраться из ямы, остыла до глухого, ровного пламени. Уверена, Вольфганг полагает, что я нападу на него как можно скорее. Если так, то это лишь доказывает, как плохо он меня знает.

Потому что месть не угасает.

Месть не забывается.

Поглаживая Пломбир за ухом, пока она уютно устраивается у моего бедра, я тяжело выдыхаю. Мысли о грядущем медленно поднимают в горле вязкий ком тревоги. В ближайшие дни мне придётся переселиться в Поместье Правитии — вместе с Вольфгангом.

Большая часть злости, бурлящей во мне, теперь направлена на саму себя.

Как я могла быть такой глупой?

Как же смело с моей стороны было подумать, что я смогу переиграть наших богов в их вечной игре.

Я могла бы отказаться и остаться править тут, уступив Вольфгангу.

Но, я не позволю получить Вольфгангу все. И не лишусь доступа к ценнейшей информации. Лучше уж перерезать себе горло, чем подарить Вэйнглори преимущество. Да и переселение в Поместье — давняя традиция. Думаю, я и так испытала терпение богов на прочность.

Хотя это поражение больнее, чем перелом всех костей разом, я вынуждена принять своё положение: ближайшие девятнадцать лет мы с Вольфгангом связаны. Нравится мне это или нет.

—

МЕРСИ

Через три дня Джеремайя подъезжает к чёрному входу Поместья Правитии. Уже поздний вечер, и хотя эта улица закрытая, я не питаю иллюзий. Гиены из таблоидов наверняка уже выжидают, чтобы заполучить эксклюзивные кадры новой правительницы.

Я не снимаю широкополую шляпу с бахромой, пряча лицо, пока Джеремайя открывает дверцу автомобиля.

Новость о том, что правителей теперь двое, разлетелась еще вчера.

Город был потрясён.

Уверена, пиарщики клана Вэйнглори досконально контролировали, как подаётся история. За пределами шести семей никто не знает, каким образом передаётся власть. Известно лишь, что это происходит каждые девятнадцать лет и что, вплоть событий трехдневной давности, на троне всегда сидел один-единственный правитель.

По словам Джемини, этот разрыв с традицией вызвал в городе волну сплетен и предположений.

У меня нет ни малейшего желания в этом участвовать.

Пусть простолюдины треплются сколько угодно — в конце концов, это не изменит того факта, что теперь я одна из тех, кто правит ими.

Мысль о том, что мне придётся делить новую эпоху Кревкёр с Вэйнглори, мягко говоря, омрачает победу. И всё же, когда я вхожу в Поместье Правитии, по позвоночнику пробегает лёгкий электрический разряд. Моя безрассудная ставка сыграла, город у меня на ладони.

Я направляюсь на шестой, последний этаж, где находятся личные покои правителя. Это обширное пространство с красиво оформленными спальнями, жилыми помещениями и приёмными, рассчитанное на большую семью. Предполагается, что дети правящей семьи будут жить здесь до восемнадцати лет — или до тех пор, пока власть не перейдёт к другому богу.

Поколение наших родителей первым решило ограничиться одним ребёнком, чтобы избежать риска принести в жертву одного из своих отпрысков на Лотерее. Они дали богам наследников, нас шестерых и не более.

Сзади раздаются торопливые шаги. Обернувшись, я вижу одну из служанок, которой поручила перевезти мои вещи в покои. Она взволнована, глаза распахнуты.

— Мисс Кревкёр, там… — она нервно сглатывает, её красные губы явно нужно подкрасить помадой. — Возникла небольшая… проблема с размещением.

Медленно снимаю шляпу, передаю её Джеремайе и приподнимаю бровь.

— Какая именно проблема? — протягиваю я, натягивая на руки длинные кожаные перчатки.

Она словно съёживается под моим взглядом, и я не могу не отметить, насколько приятно видеть страх, который я внушаю. После пары заиканий она наконец выдавливает:

— Мистер Вэйнглори уже… занял покои правителя.

Я оскаливаюсь при одном упоминании его имени, вцепляясь в неё взглядом:

— Где они?

Служанка дрожащим пальцем указывает в сторону, откуда пришла:

— Там, мисс Кревкёр.

За дверями открывается анфилада — череда залов, выстроенных по одной линии, так что я могу видеть прямиком спальню правителя в самом конце.

Мой взгляд пронзает Джеремайю.

— Жди здесь.

Я прохожу через три роскошных проёма, прежде чем вхожу в четвёртый и вижу Вольфганга. Он развалился на внушительной кровати с балдахином, как король без трона, одетый лишь в чёрные шёлковые штаны.

— Кревкёр, — протягивает он лениво, не отрываясь от журнала, который лениво листает. — Смотрю, ты ещё жива.

Я не реагирую на провокацию.

— Покои правителя — мои, — рычу я, сжимая кулаки в перчатках.

Его серо-голубой взгляд медленно поднимается ко мне. Каждая мышца в моём теле напрягается. Его взгляд жёсткий, но спокойный, будто моя ярость его забавляет. Сухо усмехнувшись, он соскальзывает с кровати.

— И с чего ты взяла? — он надевает бархатный халат, не утруждая себя тем, чтобы его запахнуть, словно специально демонстрируя рельефный торс и дорожку волос, исчезающую под шёлком.

— Потому что я это заслужила.

На его губах появляется хищная ухмылка, блеск двух золотых зубов.

— Смелое заявление для той, кто обманом пришла к власти, — бросает он, приближаясь ко мне шаг за шагом.

Я выпрямляю спину, поднимаю подбородок, не отступая.

— Жертва есть жертва, — холодно отвечаю я. — Я просто оказалась быстрее.

Он рычит и резко хватает меня за левую руку, дёргая к себе. Пальцы сжимают место раны, и я не удерживаюсь от шипения. Специально надела сегодня длинные перчатки, чтобы скрыть повязку — я не хотела, чтобы он понял, как сильно ранил меня своим трюком.

В комнате наступает тишина. Вольфганг переводит взгляд вниз, на свою руку, обхватившую мою, затем снова поднимает глаза и начинает меня изучать. Я сжимаю челюсти, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимо, но пот начинает проступать на лбу от боли.

Проведя языком по зубам, он наконец отпускает мою руку и отступает назад. Облегчение приходит мгновенно, хотя боль в предплечье продолжает пульсировать.

Между нами словно искры летят, мы сверлим друг друга взглядами.

— У меня три собаки, — заявляю я, задрав подбородок.

На его губах появляется насмешливая улыбка:

— И к чему ты это говоришь?

— Мне нужно пространство, — отрезаю я.

Он медленно скрещивает руки на голой груди, не сводя с меня взгляда.

Я уже готовлюсь к затяжному противостоянию, но Вольфганг неожиданно тяжело выдыхает и, скривившись, уступает:

— Ладно, надоедливая ты тварь, — процедил он сквозь зубы. — Но банный комплекс — мой.

На выходе он задевает моё плечо, словно нарочно. Я оборачиваюсь, следя за ним:

— С каких это пор в Поместье Правитии вообще есть баня? — спрашиваю я с напускным презрением.

Он резко разворачивается. Уперев руки по обе стороны дверного проёма, напрягает мышцы пресса — на вид почти угрожающе.

— Ты что, забыла, что Вэйнглори когда-то правили именно из этих покоев? — его взгляд скользит по мне сверху вниз и обратно. — Как ты могла забыть? С этого и началась наша вражда.

Оттолкнувшись от дверного косяка, он бросает на меня раздражённый взгляд напоследок и уходит:

— Теперь у меня есть законное основание тебя ненавидеть.

—

МЕРСИ

Я просыпаюсь от яростного стука дождя по окнам. Где-то вдалеке над городом Правития глухо рокочет гром. Пломбир тихо скулит и пытается спрятать холодный мокрый нос под мою руку. Не открывая глаз, я глажу её по тёплому животу и шепчу успокаивающе:

— Это всего лишь гром, глупышка.

Дождь лил всю неделю с самой ночи, как я переехала в Поместье Правитии. Казалось, будто сами боги разочарованы в нас так же, как я в себе. Обычно мне безразлична такая мелочь, как погода, но теперь она действует на нервы. Собаки тоже неспокойны после переезда. Новый дом, бесконечный гром и ливни лишают меня сна почти каждую ночь. Особенно когда у меня не было сил вывести их на прогулку на семейное кладбище, на наши привычные вечерние обходы.

Они не любят перемен.

Как и я.

Но кто виноват в случившемся, если не я сама?

Пломбир продолжает толкаться, а я недовольно стону, уткнувшись лицом в шёлковые подушки. С трудом приподнимаюсь, сажусь на край кровати и щурюсь в сторону окон. Солнце едва поднимается и сразу же тонет в тяжёлых облаках. За спиной раздаётся скрежет когтей по полу — это Эклер и Трюфель трутся у двери, требуя выпустить их.

Со вздохом я надеваю открытые пушистые тапочки и накидываю поверх ночнушки шифоновый халат. Стоит лишь приоткрыть дверь, как они вихрем проносятся через анфиладу и исчезают. Пломбир, впрочем, даже не шевелится.

В ванной я умываюсь и оглядываю рану на руке. Всё ещё болит, но перевязка уже не нужна. Конечно, останется шрам. Я сжимаю губы, думая о том, что Вольфганг сумел оставить на моём теле неизгладимый след.

Переодеваться я не буду. Шлёпаю себя по бедру, тихо присвистываю, Пломбир поднимает голову и, вскинув уши, послушно подходит ко мне.

Через анфиладу я выхожу в Восточное крыло. В этот ранний час здесь ещё царит тишина. Шум дождя заглушает едва заметное движение слуг, только начинающих суетиться.

Войдя в атриум, где подают завтрак, я резко останавливаюсь. За большим дубовым столом, во главе, сидит одинокая фигура. Сквозь огромные окна тянутся тени от туч, скрывающих всё небо, и ложатся на его силуэт.

— Что ты делаешь с моими собаками? — спрашиваю я.

Вольфганг опускает угол газеты и медленно поднимает на меня серо-голубые глаза. Даже в этот ранний час его каштановые волосы безупречно уложены, а борода подстрижена. Царапины, что я оставила на его щеке, почти зажили, но меня радует, что они всё ещё заметны. На нём снова один из его пиджаков для курения, под которым обнажена грудь.

Он быстро окидывает меня взглядом. Я замечаю, как его глаза скользят к моему распахнутому халату. Скрещиваю руки на груди, но его внимание задерживается на ночнушке чуть дольше, чем следовало бы. Потом он наклоняет голову в сторону стула, рядом с которым мирно сидят Эклер и Трюфель, весело виляя хвостами.

Предатели.

Вольфганг снова выпрямляется, утыкается в газету и хрипло бросает:

— Я этих тварей не трогал, — он медленно потягивает чай. — Злобные существа. Прямо как их мать.

Я сдерживаю раздражение и позволяю его словам раствориться в гуле дождя, всё громче барабанящего по окнам. Целую неделю мне удавалось избегать его за завтраком, но, похоже, везение кончается. Помимо обязательных встреч рано или поздно мы должны были столкнуться. Но присутствие Вольфганга всегда выводит меня из себя.

Я прохожу к другому концу стола и сажусь. Слуга успевает подать мне чёрный чай, прежде чем я подзываю собак к себе. Пломбир устраивается у моих ног, остальные остаются у него.

— Как обычно, — говорю я тому, кто обслуживает меня, протягивая руку за экземпляром «Дайджест Правитии». Обычно я не утруждаю себя чтением новостей, особенно когда знаю, что за каждым словом, циркулирующим в городском информационном потоке, стоят Вэйнглори. Власть их семьи не так очевидна, как принято считать. Это не просто сила убеждения и очарования — например, то, как он загипнотизировал шестерых правицианцев во время Пира дураков.

Нет.

Сила Вэйнглори проникает в любое созданное ими слово, любую статью, каждое изображение. Так они держат массы послушными и смирными. Все шесть правящих домов ежедневно используют свою связь с богами через унаследованные способности.

Каждая семья обладает силой, связанной с богом, которому они поклоняются. Эта сила передаётся от первенца к первенцу — только они являются законными наследниками, способными продолжить род.

Как, например, я и Вольфганг.

К счастью, наши силы не действуют друг на друга. А раз уж мы первое поколение без братьев и сестёр, то вместе с силой нам достаётся и иммунитет.

Именно поэтому их влияние на меня не распространяется. Но я всё равно стараюсь не читать эту мерзкую прессу, вечно воспевающую сидящего напротив мужчину. Однако лучше делать вид, что я читаю, чем лишний раз смотреть ему в глаза.

Молчание за столом такое же тяжёлое, как буря за окнами. Его нарушают только редкий шелест переворачиваемых страниц и звон фарфора, когда чашка возвращается на блюдце.

Слуга приносит мой завтрак: два кусочка поджаренного хлеба, яйца и чёрная икра. Я надкусываю тост, но взгляд сам падает на Вольфганга. Он больше не читает. Он следит, как я ем.

— Проблемы? — холодно спрашиваю я, проглотив кусок.

Он пожимает плечами и снова утыкается в газету. Я хмурюсь и уже хочу вернуться к еде, как замечаю рядом с ним тарелку, отставленную в сторону.

Тост. Яйца. Икра.

Кусок хлеба в моём горле оборачивается тяжёлым комком. Мы с ним выбираем одно и то же.

— У нас встреча с Клэр из газеты в десять утра, — провозглашает Вольфганг.

Я прерываюсь от раздумий, смотря как он закрывает лицо, держа газету перед собой.

— Зачем? — ворчу я, раздражение в голосе едва не вспыхивает, я делаю глоток остывшего чая.

Неделя была переполнена скучными людьми и обязательными встречами, и я хочу побыть в одиночестве в Поместье. Или хотя бы провести вечер с Джемини или Белладонной.

Краем глаза он бросает на меня едва заметный, но раздражённый взгляд, и мой взор невольно падает на его губы — его язык скользит по нижней губе.

— Рекламная статья, чтобы официально объявить о нашем… — он делает паузу, губы кривятся в улыбке, а внимание возвращается к глупой статье, которую он читает. — Совместном правлении.

Он аккуратно складывает газету и с хлопком опускает её на стол. Проведя рукой по короткой бороде, делает долгий глоток чая, и мой взгляд невольно — снова — опускается к его кадыку, который двигается при глотании. Вставая, он опирается кулаками о стол, и его шёлковая пижама низко свисает на бёдрах. Наклонившись вперёд, он пригвождает меня к месту своим пристальным взглядом.

— Ты, наверное, замышляешь мою смерть за закрытыми дверями, — его рот искривился в оскале. — Я твою замышляю. Однако советую тебе вести себя в публичных местах так, будто мы одна команда. Поняла?

Я со всей силы швыряю чашку на стол, чай расплескивается.

— Не смей мне приказывать, Вэйнглори. Ты не выше меня и никогда не будешь.

Его взгляд становится ледяным, он позволяет напряжённой тишине окутать нас, пока его оскал не превращается в враждебную улыбку.

— Я с нетерпением жду твоего падения, Кревкёр. В тот день, когда твой бог наконец придёт за тобой, чтобы унизить через единственное, что ты любишь больше себя — смерть, — Вольфганг холодно смеётся, на уголке губ блестит золотой клык. — Я буду танцевать на твоей ничтожной могиле.

Развернувшись, он вылетает прочь, и у меня на кончике языка вертится ответная угроза, но я проглатываю её, пытаясь унять беспорядочное биение сердца. Надоели эти детские перепалки.

Я бы предпочла смотреть, как он медленно истекает кровью от удара ножом в живот.

Да. Это было бы куда приятнее.

Я позволяю этой мысли успокоить меня и доедаю завтрак в тишине, страшась предстоящего утреннего интервью.

—

ВОЛЬФГАНГ

Добавляя последние штрихи к образу, я поправляю золотую цепочку на воротнике моего индивидуально пошитого костюма и рассматриваю своё отражение в высокой зеркальной плите от пола до потолка. Я специально забрал это зеркало из Башни Вэйнґлори. Если уж я уступаю Мерси покои правителя, пусть у меня будет хоть что-то родное. Пусть будет зеркало.

В груди вспыхивает раздражение. Мне не следовало так легко отдавать ей комнаты. Не после того, что она со мной сделала. Я оказался во власти отвратительной человеческой слабости, в тот момент, когда держал её за руку и она вздрогнула, а я понял, что она ранена. Упав в жертвенную яму, она поранилась. И хотя каждая клетка во мне жаждала увидеть её страдание, я опешил. Словно меня потянула невидимая сила.

Что же в её боли заставило меня дрогнуть?

Что бы это ни было, я уступил покои, и теперь тошнотворный привкус сожаления преследует меня.

Эти комнаты должны были быть моими. А вместо этого я живу в семейных покоях, не как гордый лидер Правитии, дарованный богами, а как бесполезное дополнение.

Я морщу лицо от отвращения и шагаю назад, не отрывая глаз от зеркала. Мой взгляд останавливается на бледных царапинах на щеке чуть выше начала бороды.

Я бы убил человека за гораздо меньшее, не говоря уже о том, чтобы изуродовать мое прекрасное лицо, как это сделала Мерси.

Отвратительное варварское создание.

Есть две вещи, которые удерживали меня от бесконечных вспышек ярости всю эту неделю, пока мне приходилось делить пространство с Кревкёр. Первая — интуитивное понимание, что Мерси не так уверена при свете публики, как пытается казаться. По тому, как она вела себя на встречах всю неделю, это видно: титул ей, возможно, интересен, но, по сути, она мизантроп.

Я не утверждаю, что знаю её до малейших деталей, но мы выросли в одних и тех же кругах. И я готов поставить всё семейное состояние на то, что она предпочла бы провести вечер со своими драгоценными трупами, чем публичную сторону роли новоиспеченного правителя.

А я что? Я буквально рождён для этого.

Говоря о… близости — хотя моё безразличие к Мерси с момента Лотереи было охвачено пламенем искренней ненависти — я всё ещё не забыл, что произошло в ночь перед Конклавом.

Признаюсь, ощущение её тёплой, тугой киски могло затуманить мои чувства к ней — хотя бы на несколько дней. Это было труднопереносимое увлечение, приправленное изрядной долей отвращения к самому себе.

К счастью, её поведение на Лотерее стерло все остатки влечения.

И ещё одно: сохранение в тайне факта о том, что именно я был за ширмой в ту ночь, — единственное, что ещё удерживает меня от безумия. Я не хотел рассказывать ей об этом раньше, если бы наши судьбы не переплелись. Но теперь это будет полезный козырь в рукаве, и мне не терпится его разыграть, встревожить её разум и отхватить кусок власти из её холодных, узурпирующих рук.

—

Позднее утро, но если судить по небу, то полночь: тучи такие густые, что света почти не видно. Ливень хлещет стеной, но Клэр, ведущая интервью, настояла на фотосессии прямо у Поместья Правитии. Пришлось согласиться, как бы ни было мерзко. Всё-таки здание — воплощение нашей новой власти.

Четыре огромных зонта, сомкнутые над нашими головами и держащие их сотрудники Вэйнглори Медиа, кое-как спасают от ледяных потоков. Но я стою слишком близко к Мерси, и вода просачивается в туфли.

Вишня и жжёный миндаль.

Я будто чувствую вкус. Дождь замкнул нас в отдельный мир, и её запах не уходит никуда, кроме как прямо мне в лёгкие.

Это невыносимо.

Хочу вырваться из-под этих зонтов и позволить дождю смыть с меня этот смрад.

Клэр, с безупречной укладкой и жемчужным ожерельем, улыбается мне снизу вверх. Она стоит в стороне, но под навесом, в то время как фотограф настраивает камеру. Как профессионал, она пытается заполнить тишину пустой болтовнёй. Но я едва слушаю. Тишина Мерси звучит громче любого шума за оградой Поместья Правития.

Внимание ей неприятно, но хотя бы одета она как надо. Как всегда, в чёрном. Сегодня на ней гладкое платье чуть ниже колена. Единственный цвет на её бледной коже — лёгкий румянец на скулах и пухлые алые губы. Я чуть не подавился, когда заметил, что на ней те же туфли на шпильке с жемчугом, что и в тот вечер, когда Константина устроила свой маленький безумный званый ужин. С тех пор я стараюсь не смотреть на её ноги.

— Готовы? — бормочет фотограф из-за камеры.

Одного объектива достаточно, чтобы я по привычке встал в нужную позу. Рука легко опускается на поясницу Мерси, то же движение, что я проделывал бесчисленное количество раз с другими женщинами.

Она напрягается, и я сам вздрагиваю, осознав ошибку. Но толпа, собравшаяся вокруг нас несмотря на дождь, ясно дает понять: руку убирать нельзя, это вызовет подозрения. По тому, что Мерси никак не реагирует, я понимаю — она помнит мое предупреждение. Мы должны выглядеть командой, а не врагами. И часть меня хочет воспользоваться моментом, подразнить ее, как кошка дразнит умирающую мышь.

Насколько далеко я смогу зайти, пока она не сорвется?

Мысль мгновенно гаснет.

Ладонь жжет, словно сама кожа знает: мне не стоит ее касаться. Я продолжаю улыбаться, излучая безупречное обаяние, а вспышки камер слепят. Мои пальцы за ее спиной сжимаются в кулак.

— Великолепно, — Клэр сияет своей безупречной улыбкой, ее карие глаза мечутся между мной и Мерси. — Какая пара! Давайте закончим интервью внутри?

Мерси словно давится от ее слов, но молчит. Резко щелкнув пальцами в сторону одного из моих сотрудников, велит ему держать над ней зонт и, не оглядываясь, поднимается по широким ступеням входа.

Я невольно слежу за ее фигурой, пока она не скрывается внутри, а потом осторожно подношу ладонь под дождь. Влага с шипением снимает с кожи пылающий след. Я делаю несколько глубоких вдохов — наконец-то нет этого аромата. Натягиваю на себя классическую маску Вэйнглори и следую за ней внутрь.

—

Я усаживаюсь на дальний край бархатного дивана; Мерси — на противоположной стороне. Мы смотрим на Клэр, расположившуюся напротив в гостиной. Вот уже сорок пять минут мы отвечаем на ее пустые вопросы. Я сам отобрал их заранее, но скука и поверхностность от этого не исчезают.

Не знаю, в смене обстановки дело или в том, что ответы известны нам заранее, но с самого начала интервью Мерси заметно расслабляется. Никто и не поймет, что у нее нет никакой медиаподготовки: она держится уверенно, отвечает спокойно, будто делает это всю жизнь.

Возможно, я снова ее недооцениваю.

Клэр задает последний вопрос: что-то про грядущее вступление в должность. Я отвечаю без раздумий, заготовленная фраза слетает с губ автоматически.

— Отлично, — говорит Клэр. — Думаю, у нас все есть.

Я облегченно подаюсь вперед, собираясь встать, но замечаю, как она вдруг замирает. Голова ее склоняется набок, глаза вспыхивают новым интересом, и она придвигается ближе к краю своего кресла.

— Один последний вопрос, если позволите?

Я плотно сжимаю губы, прежде чем ответить. В ее любопытной манере слишком явно чувствуется импровизация. Перевожу взгляд на Мерси — она едва заметно кивает. Я делаю приглашающий жест рукой, откидывая левую руку на спинку дивана. Лишь секунду спустя понимаю: ладонь оказывается в нескольких сантиметрах от ее плеча. Пальцы тут же сжимаются в кулак, будто выталкивая воздух между нами.

— Мне хотелось бы услышать заявление наших двух правителей о листовках, что начали распространяться по городу, — говорит Клэр и пристально следит за нашими лицами. — Тех самых, что призывают к восстанию против семей основателей.

—

ВОЛЬФГАНГ

Комната погружается в тишину. Воздух становится ледяным, и я практически вижу свое дыхание, когда делаю небольшой выдох. Взгляд Клэр задерживается на моем лице, затем скользит к Мерси; ее мимика остается непроницаемой, не давая понять, о чем она думает.

Единственное, что выдает смятение под ее холодной маской — это то, как она крутит кольцо на пальце. В порыве мне хочется накрыть ее руку своей, и я благодарен, что сижу достаточно далеко, чтобы не сделать этого.

Мое внимание возвращается к Клэр. По ее позе и осторожной манере задать вопрос ясно: это не попытка нас подставить. Она всего лишь делает то, за что ей платят — берет репортаж. Мой взгляд скользит к Бартоломью у двери. Его глаза расширены, губы сжаты, взгляд прыгает от меня к Клэр и обратно. Его встревоженное выражение заставляет меня задуматься: знал ли он об этом.

С этой крысой я разберусь позже.

Чтобы разрядить напряжение, я тихо хмыкаю, провожу ладонью по бороде и встаю.

— Клэр, милая, — говорю я, нарочито слащаво. — Восстание? — поправляю пиджак и застёгиваю пуговицы, в то время как мой тяжелый взгляд пригвождает ее к месту.

Я чувствую, как по затылку разливается волна энергии. Связь между нами крепнет. Я сильнее вхожу в её сознание. Её лицо смягчается, становится податливым.

— Это пустая трата усилий, не так ли? — говорю я ровно.

В её глазах мелькает лёгкая мечтательность.

— Конечно, — отвечает она.

Я сжимаю руки вместе.

— Ну что ж, — произношу медленно, не в силах скрыть раздражение, — интервью окончено.

Жестом прогоняю от себя репортеров, оставив в комнате только Бартоломью. Поворачиваюсь к окну, в упор смотрю на мрачный, дождливый горизонт Правитии. Игнорирую прощальные любезности Клэр, сжимая зубы всё сильнее, пока стук её каблуков и шорох помощников не затихают в коридоре.

Резко оборачиваюсь и, не сдерживаясь, швыряю Бартоломью в стену. Его вскрик дрожит под моей ладонью, когда я держу его за горло.

Наклонившись, рычу:

— Ты знал, — толкаю ещё сильнее, его голова стукается о портрет над нами и чуть не срывает его с крепления. — Назови хоть одну причину, по которой мне не следует прям сейчас же выколоть тебе глаза и скормить их собакам.

Его глаза расширены, пот льется по вискам.

— Я… я собирался рассказать вам, мистер Вэйнглори, — бормочет он, проглатывая слюну. — Честно, я собирался. Просто с Лотереей и сменой власти я ждал подходящего момента. У вас и без того было слишком много дел. Простите, сэр, я… я хотел сказать, клянусь.

— Вольфганг, — голос Мерси резок, и моё раздражение усиливается из-за её вмешательства.

Я поворачиваю голову в её сторону, сомкнув губы в напряженной усмешке, ловлю её взгляд краем глаза. Она встала с дивана, теперь её выражение стало более открытым, между бровями появилась глубокая складка беспокойства. Я молчу, ожидая, что она скажет, сильнее сжимая горло Бартоломью. Его хриплое бульканье на какое-то время меня успокаивает.

— Нам надо поговорить наедине.

Логически я понимаю, что она права, но каждая клеточка в моем теле жаждет кровопролития. Когда Мерси видит, что я не двигаюсь, в её взгляде мелькает раздражение, она тихо вздыхает, слегка выпячивает бедро.

— Мне не нужна способность Джемини распознавать ложь, чтобы понять, что Бартоломью говорит правду, — говорит она слегка машет рукой в его сторону, как бы в подтверждение своих слов. — Он такой же преданный и жалкий, как всегда.

Чувствую, как Бартоломью энергично кивает в знак согласия, и мне вдруг хочется поскорее избавиться от этого парня. Я в последний раз с силой толкаю его, прежде чем отпустить.

— Скажи Диззи, чтобы через час была в конференц-зале, — говорю я, стараясь не злиться ещё больше, зная, что моя правая рука, скорее всего, тоже скрыла это от меня. Разберусь с ней позже.

Он мчится к двери, как перепуганная мышь.

— О, еще, Бартоломью? — спрашиваю я.

— Да, сэр? — отвечает он, выпрямив плечи.

— Если когда-нибудь снова скроешь от меня подобную информацию, — сквозь сжатые зубы произношу я, — я прикажу Константине разделать тебя, как жареную утку, для её личной коллекции. Понял?

— Да, сэр. Понял, сэр, — его голос дрожит.

Как только он исчезает, я снова обращаюсь к Мерси.

— А ты, — говорю я, делая шаг к ней навстречу. Её чёрные брови чуть вздрагивают от удивления, но она быстро берет себя в руки и остаётся неподвижной, твёрдо стоя на месте. — Ты знала об этом? — рычу, вплотную подходя к ней. — Решила опозорить меня перед Клэр? Или, может быть… — моё лицо слишком близко к её. — За всем этим стоишь ты. Новый переворот, да? Теперь, когда поняла, что такую силу нельзя делить?

Её сухой смешок скользит по моим нервам как шип. В своих шпильках она почти того же роста, что и я, но взгляд её медленно поднимается к моему. Она вздергивает подбородок вперед и смотрит на меня с презрительной усмешкой.

— Ты сам слышишь себя, Вэйнглори? — холодно говорит она. — Я буду расклеивать листовки? Серьёзно? Не смеши, — она толкает меня, но я перехватываю её запястье прежде, чем она успевает толкнуть еще сильнее. — Отпусти, — шипит она.

— Или что? — поддразниваю я. Она рукой тянется к кинжалу на левом бедре, но я смахиваю её руку в сторону. — Будешь угрожать мне своим ножичком?

Мерси может и умная, но всё же слабее меня, и я пользуюсь этим, толкая ее к столу позади. Заставляю ее отступить еще назад, отчего она слегла присаживается на столешницу и ее платье собирается и задирается чуть выше колен. Пока она не успевает собраться с мыслями, я скольжу свободной рукой по верхней стороне ее левого бедра в попытке дотянуться до кинжала.

— Ты ничтожество, — рявкнула она. — Слезь с меня! — она корчится, пытаясь вырваться из хватки.

Я хмыкаю, смакуя её отчаянное сопротивление подо мной, чувствуя, как гнев превращается во что-то куда более дикое. В некую плотскую метаморфозу, пульсирующую жаждой.

— Кажется, ты утверждала, что я никогда не буду сверху, Кревкёр?

Её реакция почти комична. Она срывается на яростный вопль, а затем вцепляется ладонью в моё горло. Я лишь смеюсь, когда она сжимает сильнее, но одной руки всё равно не хватает, лишь приятная дрожь пробегает по позвоночнику. Поднимая её платье ещё выше, я нащупываю пальцами кинжал и смеюсь громче.

— Интересно, — тяну я, скользя пальцем по ремням кожаной портупеи на её внутренней стороне бедра, — оставлял ли этот кинжал хоть раз следы на твоей безупречной коже?

Мерси продолжает вырываться, оскаливаясь, и это лишь заставляет меня вцепиться сильнее в её запястье. Я прижимаю её к столу всем телом, вдавливая колено в её бедро, раздвигая ноги.

— Интересно, — продолжаю я, теперь гораздо серьёзнее, стараясь держать голос ровным, — пробовал ли этот клинок когда-нибудь вкус крови нашей хладнокровной Кревкёр?

Моя ладонь скользит выше, и я позволяю одному пальцу неспешно провести по её кружеву там, где она уже влажная. Её дыхание сбивается, и я поднимаю взгляд, встречая её глаза — глаза, полные огня. Она замирает подо мной, а мой палец задерживается у намокающей ткани возле входа.

Мерси дышит так же тяжело, как и я. Когда она чуть приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, но передумывает, мой взгляд скользит к её алым, накрашенным губам. Всего миг, и этого хватает, чтобы в брюках напрягся член, а её кожа под моими пальцами начала жечь сильнее, чем прежде.

В следующее мгновение я резко отпускаю её и отступаю на шаг. Мерси тяжело дышит, оставаясь почти неподвижной на столе, с широко раскрытыми глазами, полными мучительного смятения.

Я не сомневаюсь, что сейчас мой взгляд такой же.

— Так, — бормочу я, проводя ладонью по бороде и пытаюсь изобразить скуку на лице. — Пусть этим займётся Диззи.

Я уже поворачиваюсь, чтобы уйти, но голос Мерси, холодный, как лёд, останавливает меня на полушаге:

— Однажды ты проснёшься от своего сладкого сна в агонии и поймёшь, что у тебя нет рук. Обеих. За то, что осмелился прикоснуться ко мне.

Я скрываю лёгкую усмешку на губах и, не оборачиваясь, говорю:

— Иди читай свои кровожадные стишки более впечатлительной аудитории.

—

МЕРСИ

— То есть, неважно кто бы из нас шестерых был избран, ты бы все равно попыталась изменить ход событий? — небрежно бросает Джемини, заходя в большую кухню, что расположена рядом с атриумом в Восточном крыле.

После всего случившегося мне нужен был…друг. Джемини сразу же ухватился за возможность посетить покои правителя, и после нескольких часов сплетен и мартини, он вытащил нас на поздний ужин.

— Да, — отвечаю я без малейшего угрызения совести, следуя за ним на кухню. Джемини направляется прямиком к ультрасовременным холодильникам, его черные ботинки скрипят на отполированному полу. — Меня бы не остановил даже ты.

— Я всегда знал, что ты еще та стерва, — говорит он с усмешкой, открывая наугад дверцу и заглядывая внутрь.

— Не делай вид, будто ты вообще хотел бы править, — парирую я, подходя к нему со спины.

Он разворачивается ко мне, уже держа в руках миску с вишней.

— Я — раб хаоса, дорогая, — ухмыляется он, закидывает в рот вишню и подмигивает. На его глазах едва заметный след от подводки на нижнем веке. — К тому же власть мне не к лицу.

Поставив миску на мраморный кухонный островок, он снова поворачивается к холодильнику, продолжая поиски.

— Я не уверена, что и мне она к лицу, — слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их осмыслить, и в тот же миг Джемини радостно выкрикивает:

— Желейный торт!

Я замираю и молю богов, чтобы он не услышал последней фразы. Он захлопывает дверцу холодильника и ставит рядом с миской зеленый торт.

— Выглядит отвратительно, — бросаю я, делая вид, будто только что не призналась в собственной уязвимости.

— Это деликатес, — его взгляд скользит к моему лицу, а глаза сужаются. — Что-то не так.

Грудь сдавливает, и мне вдруг хочется выползти из собственной кожи.

Я пытаюсь разжать челюсть прежде, чем ответить:

— Все так.

Джемини запрыгивает на мраморную столешницу и садится, болтая ногами в черно-белых полосатых брюках. Он наклоняет голову набок, разглядывая меня.

— Ты врешь.

Он говорит это небрежно, но мне в ту же секунду хочется разнести тут все, что можно сломать. Я отворачиваюсь к ящикам, подальше от его изучающего взгляда, и начинаю искать вилку, чтобы тот уже смог начать есть свой дурацкий желейный торт.

— Твоя сила на меня не действует, Джем, — бурчу я, все больше раздражаясь с каждым не тем открытым ящиком.

— Хорошо, что я умею читать язык тела, — смеется он.

— Ничего не случилось, — повторяю я сквозь стиснутые зубы, безуспешно открывая очередной ящик. — Просто… — все кажется таким неправильным. — Да почему в этом гребаном месте ничего невозможно найти! — я дергаю ручку слишком резко, ящик срывается, и десятки кухонных принадлежностей с грохотом рассыпаются по полу.

Повисает молчание, а мое дыхание звучит слишком громко, чтобы я могла скрыть свое беспокойство.

Медленно я поднимаю взгляд на Джемини, и он одаривает меня лукавой улыбкой. Совершенно невинным тоном он спрашивает:

— Это ищешь? — он поднимает вилку, уже начав есть торт. — Если бы меня спросили, я бы сказал, что ты взбудоражена из-за Волфи, — бормочет он с набитым ртом.

При упоминании Вольфганга я с яростью, как ребенок, топаю ногами, пиная венчики и тяжелые металлические ложки, разбросанные по полу, пытаясь усмирить пламя, пылающее в груди.

Вскоре до меня доходит, насколько глупо я выгляжу и замираю. Избегая взгляда Джемини, приглаживаю волосы, пока тишина вновь не заполняет кухню.

— Дорогая, я знаю, ты предпочла бы никогда не делиться своими секретами. Но подари мне хотя бы один, — мягко просит он.

Я закрываю глаза, медленно делаю глубокий вдох и так же медленно выдыхаю. Наконец, я смотрю на него. Облокотившись на столешницу лицом к Джемини, я скрещиваю руки.

— Всё… как-то сложно, — сдаюсь я с тихим вздохом.

Он протягивает мне вилку и ставит торт между нами. Я раздраженно поджимаю губы, но беру вилку, вонзаю ее в дрожащую желатиновую массу и нехотя делаю укус.

Это не так уж и ужасно.

— Что именно? — тихонько усмехнувшись, спрашивает он. — Работать с Вэйнглори?

Горло сжимает, когда я вспоминаю нашу последнюю встречу, которая произошла накануне. Я могла бы сопротивляться сильнее, могла бы врезать ему между ног. Но что-то в его прикосновениях заставило меня остановиться. Эти пальцы ощущались почти…знакомо. Его руки на моем теле должны были вызывать лишь желание убить его обладателя, вместо этого меня охватил ужас, что он возбудил меня и почувствовал, насколько я промокла.

Я отбрасываю эту мысль прежде, чем поднять взгляд.

— Боги наказывают меня, Джем. Иного объяснения тому, почему я вынуждена править с человеком, которого ненавижу больше всего на свете, просто нет.

Джемини посмеивается.

— Может, для начала стоит признать свою ошибку, — тычет он вилкой мне в лицо. — Хитрая Си-Си, думала, что сможет переиграть богов?

— Осторожнее, — предупреждаю я, — иначе эта вилка может оказаться у тебя в бедре.

Он ухмыляется, делая еще один укус, внимательно изучает меня и наконец говорит:

— Что именно тебя беспокоит?

— Вольфганг, — выдыхая сквозь зубы, отвечаю я и снова скрещиваю руки. — Кажется, будто ему это все легко дается. Эти все бесконечные собрания, интервью, фотосессии, — добавляю я с отчаянием. — Я не умею общаться с людьми.

Я готовлюсь к его очередной язвительной реплике, но вместо этого он говорит:

— Не знаю, дорогая. По-моему, решение может быть куда проще, например, действительно стать командой, а не просто изображать ее.

С губ срывается горький смешок.

— Не будь таким наивным. Мы с Вольфгангом никогда не станем друзьями и уже тем более партнерами.

—

Когда час спустя Джемини уходит, я возвращаюсь в свои покои, и вдруг с лестницы до меня доносится звук.

Это больше, чем просто звук…

Это…

Скрипка?

Заинтригованная, я спускаюсь вниз, и мой халат струится за мной по ступеням. Я оказываюсь на четвертом этаже, и, продвигаясь по холодному коридору, чувствую, как у основания шеи неприятно покалывает. Я понимаю, что иду прямо к купальням Поместья.

С каждым шагом ноты звучат все отчетливее. Медленное осознание того, что это, должно быть играет Вольфганг, заставляет мое сердце бешено колотиться в зудящем предвкушении.

И все же мне не хочется верить, что Вэйнглори способен на такую необузданную красоту, на такие пленительные мелодии.

Аккуратно я подхожу к арочному проему и заглядываю внутрь.

Зал освещен множеством свечей, пламя которых мерцает рядом с тенями, словно танцуя в такт музыки. Вольфганг, в своих привычных шелковых брюках, низко сидящих на бедрах, держит скрипку под подбородком. Его глаза крепко зажмурены, а брови сведены в напряжении. Пряди каштановых волос спадают на лоб, пока он играет с самозабвением — тело покачивается в унисон ритму, мышцы живота сокращаются при каждом движении, будто скрипка управляет им.

Он… совсем не похож на себя.

Словно жрец, склонившийся над алтарем музыкального культа.

Будто сама музыка расколола идеальный образ, обнажив нечто куда более глубокое. Будто маска исчезла. И остался лишь… Вольфганг.

И он — ослепителен.

Меня охватывает трепет, хочется развернуться и убежать. Сделать вид, будто я никогда не видела его таким. Сделать вид, будто существует лишь образ старого Вэйнглори.

Но я не могу пошевелиться.

Я парализована Вольфгангом и его скрипкой.

Он стоит босиком под лунным светом, льющимся сквозь окна. Играет, забыв обо всем.

А я все так же не могу пошевелиться.

Мелодия пробуждает во мне что-то глубоко внутри. Мне хочется прижать ладонь к груди, попытаться унять какую-то щемящую боль.

Глаза Вольфганга внезапно распахиваются.

Сердце с грохотом ударяется в ребра, когда он взглядом пригвождает меня к месту в темном дверном проёме. Я бы даже подумала, что он использует на мне свою силу убеждения.

Вольфганг продолжает играть, полуприкрытые серо-голубые глаза прожигают во мне дыру, пока я впиваюсь пальцами в холодный камень арки рядом со мной.

Музыка обрывается.

С ней замирает и мое дыхание.

Медленно рука со смычком опускается. Призрачные ноты все еще вальсируют пока наши взгляды переплетаются. Эхо его музыки шепчет мне историю, которую мучительно хочется услышать до конца.

Тишина становится невыносимой. Вольфганг продолжает смотреть на меня, его лицо — каменная маска. Выдает лишь потемневший взгляд и учащенное дыхание, грудь быстро вздымается от напряжения.

Я заставляю себя моргнуть.

Разрушить это заклятье.

Не сказав ни слова, я разворачиваюсь и ухожу.

—

МЕРСИ

Моя кожа пылает. Лихорадочные руки прожигают во мне ещё более жаркую волну.

Одна рука сжимает мою грудь поверх шёлковой сорочки. Другая гладит мой живот.

Вниз, по изгибу бедер. Между ног.

Оргазм нарастает, нарастает и нарастает.

Пока…

Я вырываюсь из сна, и с губ срывается жаждущий стон. Резко распахиваю глаза и замираю, пока тишина мягко оседает, словно ил на дне океана.

Выдергиваю руку из-под бедер.

Это…просто был сон.

Ощущаю тошноту, когда понимаю, о ком был этот сон.

Я почти не в состоянии вынести эту мысль. К счастью, сновидение ускользает — чем настойчивее я пытаюсь ухватиться за детали, тем быстрее они растворяются. Но, боги, как же ноет мое тело от призрачных воспоминаний его жадных прикосновений. Я тяжело выдыхаю, стараясь сосредоточиться на чем угодно, лишь бы не на мучительной пульсации в клиторе.

Дождь всё ещё стучит по крышам. Сердце бешено колотится. Собаки тихо сопят в своих лежаках. Эклер храпит. Шелковые простыни приятно скользят по моей коже.

Я вся сжимаюсь от потребности.

Будьте прокляты боги.

Ничего не помогает.

Громко вздохнув, смотрю в сводчатый потолок. Как бы я ни старалась, мысли вновь и вновь тянет к тому, чего я отчаянно пытаюсь избежать, — словно меня затягивает в эпицентр шторма.

К единственному воспоминанию, которое было чем угодно, но точно не миражом.

Вольфганг играющий на скрипке.

Прошла почти неделя, а я до сих пор могу с закрытыми глазами представить, как он играет на этом проклятом инструменте, напрягая мышцы. Я сгораю от желания ощутить его твердое тело под своими пальцами. При одной этой запретной мысли их начинает покалывать. Образ преследует меня, как призрак, жаждущий вернуться к жизни, стоит мне лишь задержать на нем внимание.

С тех пор как Вольфганг прижал меня к столу, мы едва ли обменялись хоть словом.

Я должна была радоваться.

Но его холодность держит меня в напряжении.

К счастью, мне не дают дальше утопать в этих терзающих чувствах, внезапно каждое блуждающее ощущение в моем теле смещается. Холодная, сладостная дрожь прокатывается по конечностям и замирает где-то на затылке. Удовлетворенная улыбка скользит по губам, когда я приподнимаюсь в постели.

Зов.

От единственного бога, которому я когда-либо буду служить безоговорочно.

От моего любимого бога смерти.

Он призывает меня исполнить его волю. Манит пройти по грани между этой жизнью и следующей, позволив моему кинжалу собрать души с каждым кровавым взмахом лезвия.

Слишком долго. Я специально не убивала с тех пор, как прошла Лотерея, а это было больше двух недель назад. Меня окутывает тепло, а обещание смерти действует на мои расшатанные нервы как успокаивающий бальзам.

—

Прошло несколько часов, и я снова в своих покоях, уже более расслабленная и только что после душа. Убийство вышло чуть грязнее, чем я рассчитывала. Вполне ожидаемо, когда жертва сопротивляется. К тому же, в этот раз я, кажется, была немного агрессивнее обычного.

Мне нужна была разрядка.

Мне нужна была тишина убийства.

Я вернулась в Поместье, чтобы переодеться во что-нибудь менее заляпанное кровью, но позже планирую съездить домой и кремировать тело.

Все еще в одном халате, я выхожу из ванной и направляюсь в спальню. Взгляд цепляется за вазу с черными орхидеями на небольшом письменном столе у двери. Я резко останавливаюсь и рассматриваю издалека. Их, должно быть, доставили, пока я была в душе — скорее всего, потому что сегодня мой день рождения.

Не то чтобы я отмечала подобные вещи.

Подойдя ближе, я замечаю прикрепленную карточку и беру ее, чтобы прочитать. Глаза скользят по рукописной записке.

Подписано Вольфгангом. Поздравляет с днем рождения.

Когда смысл слов доходит до меня, я швыряю открытку через всю комнату, будто она самовоспламенилась. В животе начинает порхать целый рой бабочек, сердце гулко колотится о ребра, а кровь шумит в ушах. Спокойствие, которое я чувствовала после того, как откликнулась на зов смерти, сменилось ощущением будто кто-то перекрыл доступ к кислороду.

С какой стати он вообще…

Мой взгляд снова падает на карточку, теперь валяющуюся на полу у кровати.

Она сделана из плотного папируса, окрашенного в красный.

Я вдавливаю основания ладоней в глаза и громко стону.

Как я могла быть такой дурой?

Подняв карточку, я рассматриваю ее внимательнее.

Константина. Известно, что она макает свои канцелярские принадлежности в кровь своих жертв. Я не обращаю внимания на лёгкое разочарование, вызванное этим осознанием.

Даже почерк ее. Я быстро принюхиваюсь. Бумага надушена. Как я вообще могла хоть на одно мгновение подумать, что это от Вольфганга?

Похоже, я теряю последние крупицы здравого смысла.

Константина и ее бессмысленные шуточки. Глупая кукла, в следующий раз при встрече сверну ей шею. Хотя ей, скорее всего, будет плевать. Более того она, вероятно, получит от этого удовольствие.

Слугу бога пыток вообще сложно запугать. Особенно когда она не чувствует боли — ни физической, ни эмоциональной.

Тяжело вздохнув, достаю из сумки зажигалку и поджигаю карточку, потом бросаю ее в пустую мусорную корзину возле стола.

Мне нужна передышка от этого места. Я не могу ясно мыслить.

Голова ноет от жажды покоя, которое способно дать лишь возвращение домой и прогулка по кладбищу Кревкёр.

—

Переодевшись в корсетное платье с длинными рукавами и надев черные кружевные перчатки, я прохожу через гостиную, собаки следуют за мной к лестнице.

— Куда-то собралась, Кревкёр? — баритон Вольфганга скользит откуда-то из-за спины, и я благодарна себе за то, что мне удается скрыть дрожь, которую вызывает один лишь звук его голоса.

Медленно я поворачиваюсь к нему лицом.

Мой взгляд скользит вверх по его фиолетовому костюму в тонкую полоску, задерживается на пальцах, теребящих перстень на левой руке. Наконец я встречаюсь с его серьезным взглядом, и в животе неприятно сжимается. Меня охватывает жгучий стыд, я не в силах контролировать вспышку жара, прокатывающуюся по всему телу при его виде.

— Да.

— У нас встреча через полчаса, — говорит он с чрезмерной властностью в голосе для всего лишь соправителя. — Нужно обсудить детали предстоящей инаугурации, — добавляет он, пренебрежительно махнув рукой.

Я скрещиваю руки.

— Тогда перенеси ее.

Он тихо усмехается. Без тени юмора и с намеком на угрозу, делает несколько шагов ко мне.

— И что же может быть важнее того самого, ради чего ты это все устроила?

Сжимаю челюсть, бросаю на него скучающий взгляд.

— Твоя задетая гордость уже утомляет, — огрызаюсь я. — Смирись наконец.

Он бросается ко мне. Он быстр, но в этот раз я быстрее. Адреналин зашкаливает, когда я вонзаю кинжал ему под подбородок, ощущая, как натягивается кожа под моим лезвием. На этот раз он смеётся чуть громче, и от этого смеха по моей спине пробегает холодок. Эклер тихо рычит рядом со мной.

Дыхание Вольфганга становится тяжелым, подстраиваясь под мое. Это единственное, что я слышу — будто даже тишина, окутывающая комнату, старается держаться от нас подальше. Мы на расстоянии вытянутой руки, но даже так я ощущаю ваниль в его одеколоне. Она дурманит, путая мысли, и я с трудом сглатываю.

Я проворачиваю кисть, не отрывая глаз от его, и лезвие мягко прокалывает кожу. Вольфганг шипит, обнажая золотой клык и резец, но его гримаса медленно перетекает в хищную ухмылку, он не двигается, а в серо-голубых глазах зарождаются невысказанные угрозы.

— Начинаю думать, — задумчиво произношу я, прослеживая, как крошечная капля его крови скользит по лезвию, — что Проклятие забвения — куда более мягкое наказание, чем девятнадцать отвратительных лет рядом с тобой.

Отпустив его, я подношу клинок к губам. Сама не понимаю, зачем это делаю. Потемневший взгляд Вольфганга расширяется, он выглядит не менее пораженным, чем я сама. Но это не мешает мне медленно провести языком по лезвию, пробуя его кровь.

Его вкус, необъяснимо сладкий, с привкусом железа, взрывается на моих вкусовых рецепторах. Я подавляю стон, тело накрывает оглушающая волна пламени. Вольфганг смотрит на меня неотрывно, грудь все еще часто вздымается, он тяжело сглатывает, его рот приоткрывается, пока взгляд следит за тем, как мой язык скользит по нижней губе.

Я делаю шаг назад, с пылающей головой и телом.

— Мне нужно домой, — наконец говорю я слишком тихо. — Там тело, мне нужно… это личное.

Голос Вольфганга срывается на хрип, каждое слово наполнено оглушающей жаждой.

— Позволь мне пойти с тобой.

—

ВОЛЬФГАНГ

Я не знаю, как я здесь оказался. И не думаю, что Мерси это известно.

Еще мгновение назад мы были готовы вцепиться друг другу в глотки, и вот я уже сижу на скамье в темной, пустой комнате, наблюдая, как Мерси возится с трупом, облаченным во все белое. Легкая вспышка боли под подбородком выдергивает меня из мыслей, и, не отрывая от нее взгляда, я поднимаю руку, чтобы потереть место, где она меня задела. Запретный жар ползет вверх по позвоночнику при воспоминании о том, как она слизнула мою кровь с лезвия.

Хриплый стон, который, как ей кажется, я не услышал… Я сам не понимаю, как удержался от желания впечатать ее в стену и попробовать свою кровь на ее языке. Прокусить ее губы и в ответ почувствовать ее вкус.

Мои реакции на ее поступки становятся все менее объяснимыми. А просьба присутствовать при ее личном поклонении своему богу — пожалуй, самая ошеломляющая из всех. Но сильнее всего меня сбивает с толку то, что она согласилась.

Интересно, чувствовала ли она вкус моей крови, когда выдохнула тихое, обреченное «да». Не думаю, что она когда-либо позволила бы это, если бы нас обоих так не выбило из колеи произошедшее накануне.

Я все еще жду подвоха.

Возможно, следующим она сожжет уже мое тело.

Но пока я просто сижу и смотрю. Она усадила труп на стул и теперь осторожно расчесывает длинные светлые волосы.

— И что именно ты делаешь? — наконец спрашиваю я.

— Я сказала не разговаривать, — сухо отвечает она, даже не взглянув на меня, стараясь заставить тело сидеть прямо на металлическом стуле.

Я замолкаю.

Она зачесывает волосы назад. Скручивает их в пучок. Добавляет немного румян на щеки. Аккуратно укладывает руки на колени. Голубые глаза трупа открыты.

Я снова нарушаю тишину.

— Как я могу молчать, пока ты занимаешься… — я взмахиваю рукой в ее сторону, — всем этим.

Её изумрудный взгляд пронзает меня насквозь, но она ничего не говорит, продолжая суетиться вокруг своей добычи, нахмурив брови.

— Больше похоже на то, чем занялась бы Тинни, — добавляю я, скрестив руки.

Мерси громко и протяжно вздыхает.

— Это лучше, чем нежиться в купальне, пока плебеи осыпают тебя комплиментами, тщеславный волчонок, — огрызается она, делая шаг назад, чтобы оценить результат. Я слегка улыбаюсь, забавляясь тем, как легко её разозлить. — Тинни не единственная, кто любит хранить сувениры, — наконец поясняет она и направляется к шкафчику. Кроме скамьи, на которой я сижу, и стула с трупом, это единственный предмет мебели здесь. Она распахивает одну из дверец и достает камеру, выглядящую так, будто ее сделали еще до моего рождения.

Я наблюдаю за ней, пока она сосредоточенно вставляет свежую пленку. Ее длинные черные волосы убраны назад, обнажая плечи; на шее тонко поблескивает бриллиантовое ожерелье. Татуировка с гербом ее семьи — раскрытая ладонь с пламенем — занимает почти всю спину и исчезает под корсетом. Нас всех обязали нанести семейные знаки на спины в восемнадцать лет, в тот же год, когда мы официально стали участниками Лотереи.

Когда камера готова к съёмке, она настраивает освещение так, чтобы оно было направлено в основном на труп. Я задерживаю дыхание, стараясь проникнуться моментом, пока она делает снимок.

Затем, еще несколько снимков.

— Ты делаешь так каждый раз, когда убиваешь? — тихо спрашиваю я, когда она заканчивает.

Она поворачивается ко мне, и меня поражает отсутствие привычной суровости в ее лице. Словно в этом ритуале есть нечто, что сглаживает ее резкость.

— Только с теми, к кому меня призвали напрямую, — отвечает она.

Я бросаю на нее вопросительный взгляд, не до конца понимая, что она имеет в виду.

Она возится с камерой, избегая моего взгляда, пока говорит:

— В моих отношениях со смертью есть свои особенности. Я чувствую, когда кто-то вот-вот умрет, — говорит она. Я киваю, зная об этой стороне её способностей. Она убирает камеру обратно в шкаф и закрывает дверцу. — Но некоторые души мой бог просит доставить лично. Вот как эту, — она встречается со мной взглядом, лицо по-прежнему излучает мягкость и открытость. — Именно их я сжигаю сама. А фотографии сохраняю. Поэтому я и собираю десятину⁶ круглый год.

И тут до меня доходит, что она имеет в виду. Кроме Мерси, все мы отдаем дань для своих богов лишь в определенные периоды, а именно во время Сезона Поклонения. Он случается четыре раза в год. Последний был в день осеннего равноденствия, следующий — в зимнее солнцестояние. Мерси же вольна отдавать ее когда угодно и где угодно. Невольно задумываюсь, не поэтому ли в ней столько превосходства. И все же я не могу отрицать тепло, расплывающееся в груди, когда она делится со мной этой сокровенной частью себя.

Я несколько мгновений изучаю ее, прежде чем спросить:

— И что ты делаешь с фотографиями?

— Храню их в коробке.

— И все? — удивленно переспрашиваю я.

Она пожимает плечами, но ничего не отвечает. Направляясь к выходу, она распахивает дверь.

— Пойдем, — заявляет она. — Пора смотреть, как танцует пламя.

—

Мы молча смотрим на огонь, пока тело сгорает. От близости Мерси у меня по коже бегут мурашки, но я сжимаю руки в кулаки и прячу их в карманах брюк. Дым щиплет глаза, я подавляю кашель. Интересно, пропитается ли запахом одежда, но я молчу, понимая важность ритуала.

Когда Мерси считает свое поклонение завершенным, она меняет шпильки на шнурованные ботильоны на каблуке и выводит нас на кладбище Кревкёр. Три её добермана скачут рядом по тропе.

Солнце садится за тяжелыми серыми тучами. Дождь наконец прекратился, но земля под ногами все еще вязкая, мокрая.

— Я определенно выбрал не ту обувь, — презрительно фыркаю.

Мерси плотнее запахивается в меховое пальто, выражение лица у нее задумчивое.

— А у тебя вообще есть подходящая обувь?

Я поджимаю губы в ответ на её колкость, но молчу, потому что она права. Я не любитель природы. Как, впрочем, и пыхтящих, слюнявых собак.

Наблюдаю, как двое из них гоняются друг за другом, тогда как третий не отходит от Мерси ни на шаг. Взгляд скользит по кладбищу, цепляясь за разрушающиеся надгробия и кривые деревья, наполовину нависающие над тропой.

— И это все? — морщу я нос. — Мы просто бесцельно бродим?

С ее губ срывается легкий вздох.

— Да.

— Занятно, — бормочу я, пока хруст мертвых листьев под подошвами сопровождает тяжелую тишину.

Внезапно одна из собак, что гонялась, подбегает ко мне и бросает что-то к моим ногам. Присмотревшись, я понимаю, что это плечевая кость. Я замираю и косо смотрю на собаку. Она усаживается у моих ног, выжидающе глядя вверх, язык безвольно свисает из пасти.

— Чего она хочет?

Смешок Мерси настолько тихий, что я резко поворачиваюсь к ней, убежденный, что мне показалось. На ее губах играет едва заметная улыбка, когда она смотрит на собаку, но улыбка исчезает, как только она поднимает глаза и видит, что я смотрю на нее.

— Она хочет поиграть. Брось кость, — говорит она, и в ее голосе все еще звучит легкое веселье.

Я настороженно смотрю на Мерси. Достав из карманов перчатки из страусиной кожи, аккуратно их надеваю. Подняв кость двумя пальцами, спрашиваю:

— Это из могилы?

Она пожимает плечами, почесав одного из псов за ухом.

— Возможно.

— Как изысканно, — бурчу я, прежде чем неохотно сжать кость в руке и бросить ее в воздух.

Собаки восторженно лают и бегут следом, словно на ней все еще осталось мясо.

— Я уверен, что ты совершал куда более непристойные поступки, чем прикосновение к старой кости на кладбище, Вэйнглори. Прекрати этот спектакль.

Когда я слышу её провокационные слова, мне хочется запихнуть её в первую попавшуюся полувырытую яму и засыпать землёй. Я замираю, наткнувшись на ее пронзительный взгляд. Она изучает меня, стоя среди древних могил, половина ее лица скрыта тенью. Огонь, пылающий за ее радужками, отбрасывает меня назад — к тому моменту, когда я поймал ее за подглядыванием в купальне. И вдруг я понимаю, что скрывалось за ее последними тремя словами.

Прекрати этот спектакль.

Потому что она знает, что увидела той ночью, когда я играл на скрипке.

Она ищет человека под маской.

—

ВОЛЬФГАНГ

Пока солнце садилось над кладбищем Кревекёр, Мерси сообщила, что Джемини хочет, чтобы она навестила его в «Пандемониуме». Помимо вековой вражды наших семей, я никогда не питал к Джемини особой симпатии. Но это не помешало мне сказать Мерси, что я составлю ей компанию.

«Отличный повод для нашего снимка в неформальной обстановке», — сказал я.

Она пристально посмотрела на меня, и по ее лицу пробежала легкая волна любопытства — чуть приподнятые брови, сжатые алые губы.

Мне не хотелось зацикливаться на том небольшом затишье, которое установилось между нами в этот день. К счастью, она тоже не стала этого делать и просто кивнула.

А теперь мы здесь, в ее лимузине, каждый уткнувшись в свое окно с разных сторон заднего сиденья.

За одним исключением.

Я украдкой, искоса наблюдаю за ней, подперев подбородок большим пальцем, а указательный приложив к виску. Это словно быть запертым в тесном пространстве со смертельно опасным хищником. Даже если я и сам не менее опасен, это не заглушает смутное, тревожное чувство, пульсирующее в груди, когда я смотрю на нее.

Мой взгляд скользит вниз, к ее ногам. Она снова переобулась в туфли на шпильках, и что-то глубоко внутри болезненно сжимается, когда я вижу изящную нитку жемчуга, обвивающую ее лодыжки. Опять эти чертовы шпильки. Видимо, ее любимые.

Мои пальцы, лежащие на коленях, непроизвольно дергаются. Я сжимаю руку на бедре, пока сознание лихорадочно прокручивает обрывки воспоминаний: Мерси лежит, раздвинув ноги, ее кожа податливая под моими прикосновениями.

Жар поднимается по позвоночнику, взгляд скользит вверх по ее ажурным чулкам к разрезу на платье, где так и манит взгляд ее кинжал. Потом смотрю на соблазнительный изгиб груди, приподнятой тугой корсетной шнуровкой, и встречаюсь взглядом с ее глазами, уже прикованными ко мне.

Я не отвожу взгляд. Не делаю вид, что меня поймали на разглядывании ее фигуры.

Вместо этого я просто продолжаю смотреть. Чувственная боль нарастает. Моё дыхание становится прерывистым. Молекулы в воздухе заряжаются от неудовлетворённой потребности, которую, я знаю, испытываем мы оба.

Она смотрит в ответ, ее выражение столь же серьезное, как и мое, а лицо то тонет в тени, то выплывает в свете уличных фонарей за окном.

— Джеремайя, — прорезает тишину Мерси, не отрывая от меня взгляда. — Останови машину. Дойдем пешком.

Разрывая зрительный контакт, я смотрю в окно. До гавани всего несколько кварталов. Не понимаю, зачем она велела остановиться здесь, но не протестую — мне нужен глоток свежего ночного воздуха Правитии.

Вокруг только жжёный миндаль и вишня.

Джеремайя быстро паркуется и выходит, чтобы открыть дверь. Поскольку я ближе к тротуару, выхожу первым, проводя ладонями по пиджаку, прежде чем протянуть руку Мерси.

Пересев на мою сторону, она замирает, одна ее нога уже за порогом. Спустя пару мгновений, она неохотно вкладывает свою руку в мою. Тяжесть ее ладони посылает дрожь вдоль шеи, мурашки бегут к макушке, и я отпускаю ее руку, как только она оказывается на тротуаре.

Это нелепо. Мне нужно взять под контроль эти необузданные реакции. Я прокашливаюсь, проводя рукой по бороде, и избегаю встречи взглядами.

Я должен чувствовать лишь ослепительное пламя ненависти.

А не эту бессмысленную притягательность.

Засунув руки в карманы тренча, я следую за Мерси по улице, замечая, как ее язык тела постепенно меняется. Она становится скованной, теперь, когда мы вдали от ее дома, в самом сердце города. Я словно наблюдаю, как она облачается в платье из невидимой кольчуги, она закрывается, и то спокойное присутствие, что я видел в ее владениях, полностью исчезает.

Это напоминает мне мою собственную маску. Или спектакль, как выражается Мерси.

Может, мы не так уж и отличаемся, как я считал поначалу…

Я прислушиваюсь к стуку ее каблуков по брусчатке, когда мы сворачиваем за угол, и что-то отвлекает мое внимание. Рука сама взлетает, хватая Мерси за запястье и заставляя замереть на месте.

Она поворачивает голову, смотрит на мою руку, а затем ее ледяной взгляд скользит вверх, ко мне.

— Что? — сквозь зубы процеживает она, насильно высвобождая руку.

Я наклоняю голову, пытаясь снова уловить тот посторонний звук.

— Мне показалось, я услышал свое имя.

Из переулка в нескольких шагах от нас доносится приглушенный смех. Я настораживаюсь, неотвратимо влекомый этим звуком. Подношу палец к губам, веля ей молчать, и жестом приказываю Мерси следовать за мной. Она бормочет что-то себе под нос, но не упирается.

В дальнем конце переулка видна приоткрытая черная дверь. Смех усиливается, сливаясь с выкриками и улюлюканьем. Похоже, внутри собралась небольшая толпа. С моего ракурса это выглядит как задняя комната какого-то заурядного заведения, но в углу есть небольшая сцена, способная вместить человек пять.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что это какая-то постановка. И еще несколько, чтобы стыд сковал меня, словно зыбучие пески, сплетенные целиком из унижения. Я смотрю в ужасе, как один из актеров, наряженный в тщетной и жалкой попытке изобразить меня, приближается к вульгарной копии Мерси.

Я закусываю внутреннюю сторону щеки, мои челюсти сжаты так, что боль отдает в висок.

— Сука! — визжит на сцене «Вольфганг», таща «Мерси» за волосы, и они падают на пол.

Холодная волна пробегает по спине. Это грубая реконструкция Лотереи. Я наблюдаю, застыв в омерзительном оцепенении, вынужденный заново пережить, как Мерси узурпировала мое божественное право править единолично.

Они борются на сцене, и толпа смеется, развлекаясь моим самым большим провалом.

Убийственная ярость, взрывающаяся во мне, едва не сшибает с ног.

Мне нужно стереть это мерзкое зрелище с лица земли, убить каждого в этой комнате. Я делаю широкий шаг внутрь, но меня мгновенно останавливает рука на плече. Шипя, как змея, я оборачиваюсь, чтобы оттолкнуть Мерси, но ей удается вцепиться обеими руками в воротник, оттащить меня от порога и прижать к кирпичной стене здания.

Она застала меня врасплох, но я быстро восстанавливаю контроль, разворачивая нас так, что теперь это она оказывается прижатой к стене, а ее меховая шуба зажата в моей ладони.

— Это еще одна твоя больная шутка, Кревкёр? — рычу я сквозь стиснутые зубы.

Маска Мерси не дрогает, выражение лица холодное, как у статуи.

— Не глупи, — с раздражением говорит она. — Это ты зашел в переулок. Не я.

Я снова вдавливаю ее в кирпичи.

— Сначала листовки, теперь это? Откуда, черт возьми, труппе бесклассовых актёров знать, что произошло на лотерее? Как они могли это знать?

Ее глаза сужаются, губы сжимаются в твердую линию.

— Я там не одна была в тот день. Зачем мне сливать такую информацию?

Я скалю зубы, находясь всего в нескольких сантиметрах от неё.

— Зачем? — говорю с недоверием. — Для тебя нет ничего святого, кроме твоих приватных ритуалов и жалких кукол смерти, — моя грудь давит на ее грудь, а ее аромат обвивается вокруг горла, словно веревка. — И еще, очернение моей репутации, было бы на руку тебе самой, не так ли, Кревкёр?

— Ты спятил, — она пытается оттолкнуть меня, но я слишком близко, чтобы она могла как следует меня ударить. — Отвали от меня, — плюется она.

Я не отпускаю ее. Напряженные секунды проходят в тишине, пока мы сверлим друг друга взглядами. Из открытой двери снова слышен смех, и я вздрагиваю.

Я не могу смотреть на нее ни секунды дольше. Отступаю, оставляя ее в темном переулке.

У меня есть дела поважнее.

Едва свернув за угол, я звоню Диззи и приказываю своим людям собрать всю труппу. Каждый из этих предателей поплатится.

—

МЕРСИ

Вольфгангу потребовалось всего два дня, чтобы арестовать труппу актеров и устроить их публичную казнь. У нас не было публичных казней более десяти лет, но Вольфганг был непреклонен в своем выборе, особенно в самом начале нашего правления. Я согласилась, не оказывая особого сопротивления. Хотя, на моем месте, я бы решила эту проблему куда более приватно. Мне не нужны посторонние свидетели, чтобы вершить свою месть.

Смерть — вот мой единственный зритель.

Воздух трещит от праздничного напряжения. Я почти физически ощущаю предвкушение толпы, собравшейся на городской площади у подножия горы Правитии. Они столь же жаждут крови, как и мы сами. Даже дети. Словно сардины в банке, половина города толкается плечом к плечу в надежде урвать шанс увидеть зрелище.

И какое же это зрелище.

Публичные казни, проведённые менее чем через месяц после Дня дурака, привели толпу в экстаз. О мрачном событии объявили и транслировали новости в круглосуточном цикле на всех медиа Вэйнглори вплоть до сегодняшнего дня. Вольфганг, разумеется, сохранил истинную причину в тайне. В городе Правитии несложно придумать правдоподобный повод.

Вольфганг едва признает мое присутствие с тех пор, как мы наткнулись на ту подпольную постановку. Это действует на нервы, особенно во время совещаний с остальными членами нашего совета. Его помощница Диззи выступала посредником между нами, и я уже готова перерезать ей глотку, только чтобы урвать хоть какую-то реакцию у Вольфганга.

В остальном, нам так и не удалось выяснить, как произошла утечка информации. Становится очевидно, что среди нас завелась крыса. Мы не сказали этого вслух, но я уверена, и Вольфганг, тоже, что эти казни напугают того, кто стоит за этой выходкой, и заставят его вернуться в тень.

А если нет?

Придется самой его отыскать и прикончить.

Сегодня днем солнце светит невыносимо ярко. Дождь не шел уже два дня, словно боги наконец-то вновь смилостивились над нами, смертными. В нескольких ярдах от ступеней, ведущих к горе Правития, возвышается помост, похожий на тот, что сооружали для Пира Дураков. Перед ним на коленях выстроилась труппа актеров, с руками, связанными за спиной.

Все шестеро рыдают, вымаливая прощение, что, кажется, лишь еще больше распаляет толпу, в то время как родственники осужденных истерично вопят с первых рядов, умоляя их пощадить.

Прекрасное зрелище.

Из правящей шестерки все пришли выразить поддержку, кроме Белладонны. Она не любит массовые мероприятия, особенно когда на них присутствует Александр.

Я поступила бы так же, если б мне не пришлось председательствовать на казни вместе с Вольфгангом, демонстрируя единство. Я прячусь за крупными черными очками, стоя с Джемини с левой стороны сцены. Вечный любитель театральности, он явился в черном цилиндрической шляпе, с короткой траурной фатой, прикрывающей половину лица, и шелковым шарфом, небрежно повязанным на шее.

Он взбудоражен не меньше, чем толпа перед нами.

Константина, стоящая с Александром справа от платформы, сумела переплюнуть Джемини, будто явившись прямо из конца XVIII века. Ее светлые волосы завиты высоко надо лбом, розовые перья и банты украшают пышную прическу, а платье — настоящее облако тафты, расшитое жемчугом и кружевами.

Вольфганг в бархатном пиджаке цвета кровавой запекшейся раны с атласными лацканами горделиво стоит посреди сцены. Он похаживает за спинами шестерых коленопреклоненных с самодовольной улыбкой, застывшей на губах. Как правило, публичные казни — это прерогатива Константины, а не моя. Мой бог более изощрённый, чем её. Смерть не ищет возмездия, только разрушение.

Но Вольфганг попросил меня быть ответственной за смерть как минимум одного.

Смерть витает повсюду вокруг, я практически вижу цепи, сковывающие их души. Но в такой огромной толпе шестеро на сцене — не единственные смерти, что я ощущаю. Есть еще одна душа, которую мой бог заберет сегодня, и она затерянная где-то в гуще тел.

Для этих казней нет предписанного метода. Вольфганг может убивать как ему угодно, и любопытство щекочет основание моей шеи, когда он подходит к столу с арсеналом оружия. Интересно, что же он выберет.

Во мне рокочет глубокая, смутная волна предвкушения; я никогда раньше не видела, как Вольфганг убивает. Воздух сгущается, словно весь город затаил дыхание в ожидании его решения.

Мы все вытягиваем шеи, пока его пальцы медленно смыкаются вокруг деревянной рукояти, и он наконец вздымает в воздух топор. Толпа взрывается ликующими криками предвкушая кровопролитие — истинную жизненную силу Правитии.