Танец смерти

ТАНЕЦ СМЕРТИ

Автор: Наоми Лауд

Серия: «Порочный город #1»

Переводчик: Мария.

Редактор: Татьяна Н.

Специально для TOWWERS | ПЕРЕВОДЫ КНИГ

ВК: https://vk.com/towwersauthors

ТГ: https://t.me/towwersauthors

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Персонажи данной книги — чрезвычайно аморальны. Не стоит ждать от них какого-либо раскаяния (и да, даже от главной героини — если честно, она худшая из всех персонажей). Они будут совершать чудовищные поступки против невинных людей — и всё равно получат свой счастливый финал. Если тебе нравились мои предыдущие книги, имей в виду: эта — самая мрачная из всех, что я писала.

Всё, что здесь происходит, является художественным вымыслом; я ни в коем случае не оправдываю поступки своих героев. Если тебя отталкивает мысль о том, что злодеи могут победить, лучше остановись прямо сейчас. Но если ты всё ещё здесь и готов познакомиться с этой чудовищной парочкой — пристегнись, детка, и добро пожаловать в цикл «Порочный город».

Это тёмный роман. В нём затрагиваются тяжёлые темы и встречаются такие триггеры как:

◈ жестокость,

◈ увечья,

◈ сожжение заживо,

◈ расчленение,

◈ обезглавливание,

◈ подмешивание наркотиков без согласия (и да, потом героям это понравится),

◈ узурпация власти,

◈охота на людей ради развлечения,

◈ ритуальные жертвоприношения,

◈ публичное надругательство над телом (не сексуальное),

◈ публичные казни, убийства,

◈ огромное количество крови,

◈ попытки утопления,

◈ сомнительное согласие,

◈ секс через отверстие,

◈ телесные наказания,

◈ игры с кровью, игры с ножом,

◈ эксгибиционизм,

◈ анонимный секс,

◈ связывание.

ПОСВЯЩЕНИЕ

Моему подростковому «я».

Той, кто сомневалась, что сможет…

Я счастлива, что ты решила бороться до конца.

Посмотри, чего мы достигли теперь.

КАРТА

СЕМЬИ

«В наслаждении есть лишь одна боль — это наслаждение самой болью».

— Энн Райс

1

—

МЕРСИ

Первая смерть, которую я пережила, была моей собственной. Меня вырвали из утробы матери стерильные руки в перчатках и заставили впервые вдохнуть этот отвратительный мир. С тех пор я умираю. Мы все умираем. Жизнь — это череда мелких смертей, ведущих к неизбежному концу. Никто не знает, когда это случится. Тот, кто сейчас передо мной, тоже не мог этого предвидеть.

— Будь ты проклят, — бормочу я сквозь зубы.

Кровь стекает к моим каблукам. Я делаю шаг вправо, чтобы обойти растущую лужу, медленно расползающуюся по ониксовому мрамору. С раздражением оглядываю тело, брошенное на металлическую каталку. Когда-то это был мужчина. Теперь — лишь никчемный труп, жалкая смесь кожи, мышц и сухожилий, что вскоре обратится в пепел и пыль. Пусть это будет уроком тем, кто осмелится проникнуть на мою территорию и коснуться того, что принадлежит мне.

Смерть — великий учитель. Интересно, почувствовал ли он её приближение? Ощутил ли, как дрогнул воздух, когда маятник жизни качнулся в последний раз, прежде чем мой кинжал нашёл пристанище между его рёбер? Если бы я была склонна к сентиментальности, я хранила бы в банках последние вздохи всех, кого встречала. Уверена, из них сложилась бы мрачная симфония, словно попытка уловить шум океана внутри раковины.

Вздохнув, я подхожу, чтобы включить крематор. Когда-то этот громоздкий куб из нержавеющей стали вызывал у меня отторжение, но теперь, благодаря резному каменному кожуху, он гармонично вписался в интерьер просторного, но мрачного зала, скрытого глубоко под землёй.

Люблю одиночество.

Я возвращаюсь к каталке, и мой взгляд падает на мерцающий свет от свечи, который отражается на перстне покойника. Каблуки звонко отдаются эхом, когда ускоряю шаг и хватаю его холодную кисть. Символ на золотом перстне я узнаю мгновенно: ладонь, обращённая вниз, с подвязанными нитями, свисающими с кончиков пальцев.

Я громко стону, сжимая переносицу.

Вот этого мне как раз и не хватало.

Стискиваю кулаки, ногти впиваются в ладони, раздражение обжигает при мысли о том, кто может стоять за этим. Я дёргаю кольцо, но оно словно намертво приклеилось к мизинцу. Выругавшись, иду к ящику с хирургическими инструментами и достаю пилу для вскрытий. Прикладываю лезвие к кости чуть ниже кольца и распиливаю палец. Откладываю его в сторону и закатываю тело в крематор. Огонь мгновенно пожирает одежду.

Обычно я наслаждаюсь этим зрелищем — отдаю дань смерти.

Но сегодня даже не смотрю на пламя. Мысли кипят от раздражения. Я бросаю отрезанный палец в сумку и покидаю зал, написав Джеремайе, моему слуге, чтобы подготовил машину.

—

Город Правития кипит и бурлит, звёзды над головой затмеваются множеством искусственных огней. К счастью, окна машины тонированы и звуконепроницаемы, иначе я слышала бы этот нескончаемый поток жизни. Громкий, скрежещущий, вечно раздражающий. Я бы убила любого, кто посмел бы перейти мне дорогу, чтобы получить мгновение покоя в этом проклятом городе.

Из-под своей широкополой шляпы с густой бахромой я едва ли бросаю взгляд на проплывающий мимо пейзаж. Я знаю изгибы и углы каждого здания, каждый поворот улицы.

Я владею этим городом по праву рождения, каждая смерть в нем принадлежит мне, и я не сомневаюсь, что Правития также станет свидетелем моей кончины.

Наконец машина останавливается у Башни Вэйнглори. Я закатываю глаза, чувствуя, как раздражение нарастает. Здание столь же безвкусно, как и сам его хозяин. Фасад, окаймлённый золотом, пронзает тьму, у входа громоздятся вычурные статуи давно умерших предков.

Дверь машины открывает Джеремайя — вечно в чёрном костюме, светлые кудри обрамляют лицо. Он протягивает руку, помогая мне выбраться на грязную улицу. Со вздохом приглаживаю чёрное платье-футляр и поправляю длинные кожаные перчатки до локтей. Первый шаг к зданию даётся тяжело.

Пройдя через обширный вестибюль с внушительной люстрой и искусно выполненными фресками, изображающими историю семьи Вэйнглори, я прохожу мимо выходящих из здания самых преданных его последователей. Моя губа приподнимается в презрительном оскале.

Крестьяне.

К счастью, я успела избежать последнего момента их ритуала поклонения правителю.

И это значит, что я точно знаю, где найти это мерзкое создание.

—

Если бы мне было не все равно, я назвала бы купальню Вэйнглори восхитительной. Ряды коринфских колонн уходят в воду, а фрески с замысловатыми изображениями небесных тел покрывают весь потолок. Три огромные люстры висят над бассейном, сотни свечей заливают зал мягким светом.

Но вся эта роскошь забывается, когда взгляд падает на стройное обнажённое тело в клубах пара. Я презрительно кривлюсь, сердце начинает биться чаще.

Вольфганг.

Наследник медиаимперии Вэйнглори и всего этого чертового состояния.

Он сидит у бортика, откинувшись назад. Его мокрые каштановые волосы зачёсаны на затылок, загорелые руки расслабленно раскинуты. Глаза закрыты, голова слегка запрокинута. Он меня пока не заметил. Я снимаю шляпу и кладу её на первый попавшийся столик. Звуки классической музыки заглушают мои шаги.

Когда я оказываюсь рядом, то достаю отрезанный палец из сумки и бросаю его ему в лицо. Палец ударяет прямо между глаз.

Это мгновенно привлекает его внимание.

Я испытываю удовлетворение, когда кровь с пальца оставляет пятно на его лбу. Он выглядит глупо, захлёбываясь, как умирающая рыба. Его серо-голубые глаза наконец встречаются с моими. Его взгляд становится холодным, а на губах появляется усмешка, похожая на мою, обнажающая золотой клык и резец справа от рта.

Я не даю ему заговорить первым.

— Один из твоих приспешников пробрался на мою территорию.

Молчание клубится между нами словно живое, дышащее существо.

— Это обвинение, Кревкёр? — наконец протягивает он, голос хрипит от злости.

Я скрещиваю руки на груди.

— Это факт.

Его взгляд соскальзывает вниз — к пальцу, теперь покачивающемуся на воде прямо перед ним. Он с отвращением поднимает его двумя пальцами, будто его сейчас стошнит. Я раздражённо выдыхаю. Как будто он не держал в руках мёртвые части тела тысячи раз. Рассматривая фамильный герб, чётко выгравированный на перстне, он равнодушно пожимает плечами и швыряет палец через плечо. Тот с глухим стуком ударяется о стену.

Его лицо принимает скучающее выражение. Он снова разваливается в ленивой позе — голый, безмятежный, раскинув руки.

— Я не отвечаю за то, чем мои люди занимаются в своё свободное время, — зевает он.

Я фыркаю в ответ.

— Ах так? И это совсем не связано с тем, что ждёт нас в следующем месяце? — мои ладони резко упираются в бёдра. — Это твоя жалкая попытка сохранить мир?

Злость разгорается сильнее от одной мысли, что нам приказали держать себя в руках в преддверии Лотереи. Тупое правило. Я бы с куда большим удовольствием прикончила его.

Он смеётся низко и снисходительно — так, что у меня дёргаются пальцы от злости, просящие выхватить кинжал и вонзить ему прямо в глаз.

— Да ладно, — его взгляд лениво скользит к моему. Улыбка становится хищной. — С какой стати мне интересоваться твоими жалкими секретиками? — бормочет он, закрывая глаза и запрокидывая голову, будто одним движением вычёркивая меня из своего мира.

Гнев вспыхивает во мне, словно древний, необузданный огонь. Я позволяла ему управлять собой, чуть не стала его марионеткой. Мне требуется всего доля секунды, чтобы осмотреть комнату и заметить его халат, брошенный на стул неподалёку. Я бросаюсь туда, быстро вытаскиваю атласный пояс из петель и обматываю его вокруг рук мужчины.

В тот момент, когда он прищуривается, пытаясь разгадать мои намерения, я хватаю за пояс и вонзаю каблук между его лопаток, толкая. Его затрудненное дыхание звучит почти так же красиво, как звук перед смертью. Я застала его врасплох: ноги болтаются в воде, пальцы впиваются в горло, глаза расширены от шока.

Я улыбаюсь, затягивая пояс.

— Я молюсь о том, чтобы, когда смерть позовет тебя домой, я была рядом, чтобы посмотреть, — с издевкой шепчу. Он задыхается. Это прекрасно. — Я буду первой, кто станцует на твоей могиле.

Наконец, Вольфганг с трудом просовывает палец между поясом и шеей. Его полные губы почти не шевелятся, но он выдавливает хриплое:

— Мерси.

2

—

ВОЛЬФГАНГ

Как только она слышит своё имя, её пальцы разжимаются. Она ведёт себя так, словно само её имя священно, будто в нём заключена подлинная сила.

Самовлюблённая стерва.

Я жадно втягиваю воздух, ладонью сжимая горло. Несколько мучительных секунд уходит на то, чтобы прийти в себя. Когда кислород, наконец, прорывается в мозг, я выскакиваю из воды, абсолютно голый и в бешенстве.

Но уже поздно. Мерси исчезает за дверью, нацепив нелепую шляпу на длинные чёрные волосы. Я откидываю мокрые пряди с лица, всё ещё тяжело дыша, прислушиваясь к провокационным постукиваниям её каблуков по мраморному полу.

Она — словно эпидемия, как отвратительная чума, поразившая город. Как же я хочу ее уничтожить.

Ох, как я хотел бы просто убить её — собрать кровь в флаконы, капать в воду для купания как дорогое масло и погружаться в нее. Я бы сделал её смерть праздником.

Но увы, всё не так просто.

Нас связывают вековые традиции.

Наши семьи враждуют столько, сколько я себя помню, но при этом мы вместе правим городом. Так было, и так будет всегда.

Пративия — наша.

Но чёрт возьми, мне совсем не нравится делить город c такой дикаркой, как она.

Я провожу пальцами по горлу, раздражённый тем, что Мерси оставила на моей прекрасной коже синяки и раны. Набрасываю халат, не утруждая себя завязать его, поднимаю с пола отрезанный палец.

Я не собирался признаваться в этом Мерси, но кольцо все же привлекло моё внимание. Вопреки её предположениям, я не пытался нарочно найти на неё компромат. Мы знаем друг друга всю жизнь — мне не нужен какой-то жалкий плебей, чтобы делать свою работу.

Я бы и сам с удовольствием посмотрел, что она там у себя скрывает.

Но если кто-то из моих людей бродит там, где не положено, я обязан узнать об этом первым.

Мой помощник Бартоломью, которому где-то около тридцати, стоит на страже у выхода. Он точно стал свидетелем моего столкновения с Мерси, но, будучи у меня на службе уже несколько лет, он знает, что лучше не вмешиваться. Я кладу палец ему в ладонь. Он сглатывает, его веснушчатое лицо бледнеет, а я быстро похлопываю его по щеке.

— Узнай, кому это принадлежало, ладно?

—

Уже за полночь, когда я босиком шагаю в Зал Зеркал, опустив руки в карманы красного бархатного смокинга. Огромное помещение с высокими сводчатыми потолками, дюжиной эркерных окон и парными арочными золотыми зеркалами по бокам — моя любимая часть Башни Вэйнглори. Он соединяет мои жилые апартаменты с общественными зонами.

Я прихожу сюда, когда нужно подумать. Есть что-то умиротворяющее в созерцании собственного отражения. Было бы несправедливо выделять любимую черту — всё во мне привлекает взгляд. Здесь восхитительно. Это напоминает о моём совершенстве. Великолепие Вольфганга Вэйнглори.

Мне нужен заряд бодрости, особенно после утомительной потасовки с Мерси накануне.

Противно думать, что у неё был дополнительный мотив для того, чтобы ворваться в мою купальню.

Именно сегодня.

Она понимала, насколько это важно. Она знала, что это мой день. Но Мерси эгоистична, как и любой из нас, даже если любит притворяться, что некоторые обычаи ниже её достоинства.

Под кожей ощущается странное напряжение. Особое чувство, которое появляется только в такие дни. И даже если я к нему привык, оно всё равно не даёт покоя.

Подойдя к мягкой скамье у одного из эркеров, я поднимаю сиденье и нахожу внутри красный кожаный футляр со скрипкой.

Игра всегда помогает справиться с этой зудящей, беспокойной тишиной внутри. В создании мелодий есть нечто, что усмиряет шум в голове. Никогда не задумывался, почему. Возможно, музыка связывает меня с чем-то божественным — приватный разговор между мной и музами.

Хотя, если честно, сложно найти что-то более божественное, чем я сам.

Я достаю скрипку, зажимаю её между плечом и подбородком. Закрыв глаза, позволяю тишине сделать глубокий вдох — и повторяю за ней. Смычок касается струн, первые удары рождаются вслепую. Когда завораживающие ноты начинают отскакивать от окон и стен, возвращаясь прямо в мои уши, я открываю глаза и смотрю в зеркало.

Созерцать собственное божественное «я» — опыт почти священный.

Внимательно изучаю отражение: челюсть сжата под короткой ухоженной бородой, волосы зачесаны назад, лишь несколько прядей упали на лоб из-за хаотичных движений руки. Я смотрю и играю. Смотрю и играю. Смотрю и играю…

Пока это не приходит.

Смутное, странное чувство. Оно захватывает и тревожит одновременно, появляется, когда слишком долго вглядываешься в зеркало. Зеркало начинает смотреть в ответ.

Реальность сливается с воображением. И я уже не уверен, кто настоящий. Моё отражение постепенно становится чем-то отдельным. Совсем другим.

Возможно, застрял в зеркале именно я. И, возможно, настоящий я — всего лишь отражение другого Вольфганга.

Эго колеблется. Оно задаёт вопросы.

Но я закрываю глаза. И сердце, яростно бьющееся в груди, и лёгкие, что наполняют кровь сладким кислородом, напоминают мне, кто я есть. Чего я стою. И какие права — и обязанности — даёт мне рождение в семье Вэйнглори.

Я снова растворяюсь в музыке. Беспокойство переливается во что-то живое: ноты проникают под кожу, наполняют энергией, оживляют, и мой разум мчится вместе с мелодией.

Нет чувства сильнее, чем этот интимный диалог — между мной и самим собой.

Я позволяю последней ноте вытянуться, протянуться, застонать дольше, чем требует мелодия. И вот — игра обрывается. Моя рука опускается, и тишина возвращается. Всё стихает.

Делаю глубокий вдох и лёгкий поклон. Отражение отвечает тем же. Ещё мгновение внимательно изучаю себя.

Это опьяняет. Завораживает.

Затем убираю скрипку в футляр и возвращаю его под скамью. Покидаю Зал Зеркал с новым, почти блаженным спокойствием.

3

—

МЕРСИ

Каблуки отзываются эхом в переулке, гравий хрустит под подошвами, когда я сворачиваю на главную авеню в сторону «Манора» — элитного стрип-клуба, укрывшегося в старинном особняке начала прошлого века.

Вечерняя Пративия — это море шумов и огней, бесконечный гул повседневной жизни. Я сжимаю челюсть и толкаю пешехода. Люди умирают каждый день, а мир всё равно чудовищно перенаселён.

Чем ближе подхожу, тем отчётливее вижу очередь, обвивающую угол. Толпа неудачников, которым отказали во входе, терпеливо торчит на тротуаре, лишь бы краем глаза уловить что-то особенное.

Например — одного из наследников шести правящих семей.

Вспышки папарацци слепят, камеры жадно тянутся ко мне. Моё равнодушное выражение их не смущает, но я морщусь от света. Кинжал пульсирует под чёрной мини-юбкой, как живой жар на бедре — тихое напоминание, что я могу перерезать горло любому из этих стервятников в одно мгновение.

Разумеется, я прохожу мимо очереди. Голову тянет за мной каждая шея. Вышибала без лишних слов открывает дверь. Я сбрасываю кожаное пальто и бросаю его официанту, поправляю корсет и двигаюсь по тёмному коридору, с холодным выражением, которое прилипло к лицу намертво.

Войдя в главный зал, я позволяю басу проникнуть в меня, музыка — какая-то эфирная электроника, окутывающая пространство в мечтательную, готическую атмосферу.

«Манор» раздражает меня меньше, чем большинство мест. Если приходится покидать Поместье, хотя бы здесь можно не сойти с ума. Простор клуба всегда притягивает толпу, но высокие арочные потолки и гигантский танцпол дарят анонимность.

Даже, если ты Мерси Кревкёр.

Обводя взглядом тускло освещённое пространство, я игнорирую голых танцовщиц в масках по краям сцены, пьяных посетителей, захлёбывающихся спиртным и похотью, и тот электрический заряд, что всегда висит здесь в воздухе.

Мое внимание привлекает мужчина, сидящий на одном из низких черных бархатных диванов возле главного бара слева от меня. Я наблюдаю, как он наивно наслаждается ночью, закрыв глаза и запрокинув голову в экстазе, пока его член сосет мускулистый блондин в обтягивающем латексном костюме.

Я знаю то, чего не знает он.

Это знакомое чувство, словно лёгкий зуд в затылке.

Он не доживёт до утра.

Но он всего лишь отметина в потоке моих мыслей, и я не задерживаюсь на его существовании.

Терпение тает, моя челюсть сжимается, пока я ищу ту, ради которой сюда пришла. Она — богиня среди смертных, и её всегда нелегко найти. Наконец мой взгляд останавливается на рыжеволосой девушке, сидящей у бара. Ее белое платье с рукавами-фонариками практически светится на фоне темного интерьера, а ее бледные груди почти выпадают из корсета, который их подтягивает.

К моему раздражению она тянет за руку случайного гостя и впивается в него поцелуем. Он стоит столбом и не сопротивляется, полностью захвачен её жадной страстью. Я раздражённо стону, наблюдая за этой мерзкой публичной сценой, но подхожу всё ближе. Раздражение бурлит во мне сильнее, чем басы в колонках. Я хватаю бесполезного поклонника за воротник, рывком отрываю его от неё и толкаю в толпу.

— Белладонна, — раздражённо говорю я, пытаясь вывести её из похотливого транса, садясь рядом на стул и скрещивая руки.

Ее зрачки расширены, щеки розовеют, как будто она только что приняла стимулятор, наконец ее зеленые глаза встречаются с моими. Она тихо издаёт возглас восторга и стонет, когда её рука ложится мне на плечо.

— Мне это было нужно, — с удовлетворённым вздохом говорит она.

Я отбрасываю её руку и резко поворачиваюсь к бармену. Он вздрагивает, понимая, что моё внимание направлено на него, и поспешно готовит мне грязный мартини с водкой.

— Не думала, что ты придёшь, — говорит Белладонна, медленно отпивая розовый космополитен. Красная помада оставляет след на краю бокала.

Я бросаю на неё прищуренный взгляд:

— У тебя же день рождения.

— Знаю, — она смеётся и слегка кивает, медные волосы волнами скользят по спине. Её искрящиеся глаза снова находят мои. — А когда это для тебя имело значение?

Я сжимаю губы, отворачиваюсь, постукиваю ногтями по барной стойке. Бармен успевает протянуть мне мартини, прежде чем я снова заговорю.

Когда я возвращаю взгляд к Белладонне, она кокетливо машет кому-то через бар. И на мгновение я понимаю, почему простолюдины так зачарованы ею.

— Я чувствовала… беспокойство, — говорю я с лёгким пренебрежением.

— О, хочешь снять приватную комнату? — её брови чуть приподнимаются, лицо озорно меняется. — Мы давно этого не делали.

Я качаю головой и делаю глоток мартини.

— Я просто… — хмурюсь, не желая вдаваться в подробности. — Один из идиотов Вэйнглори вломился ко мне домой на прошлой неделе.

Одно лишь воспоминание вызывает желание либо плюнуть кому-то в лицо, либо убить первого встречного — всё, лишь бы заглушить это чувство уязвимости, колющее в груди.

Это пробуждает у нее интерес. Она наклоняет голову.

— Почему?

— Не знаю, — раздражённо выдыхаю. — Я даже не знала, что он входит в ближайший круг Вэйнглори, пока…

— Ты его не убила, — перебивает она с мягким смешком, не дожидаясь ответа. Делает маленький глоток. — Собираешься что-то разузнать?

— Уже пыталась, — на моих губах мелькает тень улыбки. — Он утверждает, что ничего не знает.

Белладонна секунду изучает меня, а потом смеётся:

— Держу пари, ты отнеслась к этому «спокойно».

Я пожимаю плечами, оглядывая зал:

— Чуть не задушила его ремнём от халата.

Белладонна хихикает, глаза искрятся озорством.

— Хватит, — лениво машу рукой. — Это то зачем я пришла сюда.

Я пытаюсь сосредоточиться на ней, но меня отвлекает кто-то, протискивающийся за моей спиной. Я резко оборачиваюсь и хватаю его за горло. Мои ногти впиваются в кожу, а острый кончик кинжала в подбородок.

Его глаза расширяются от страха, когда он осознаёт свою ошибку.

— Ещё раз дотронешься, и я отрублю тебе голову, чтобы использовать её как садовое украшение, — шиплю я.

Отпускаю его, и он, разливая напитки на окружающих, в панике прячется в толпе.

Я снова поворачиваюсь — как раз в тот момент, когда Белладонна достаёт из клатча маленькое зеркальце, проводит пальцем по пухлым губам и поправляет волнистые волосы. Вокруг нас воцаряется тишина. Это благоговейная пауза. Все головы поворачиваются, чтобы наблюдать за ней, заворожённые её красотой. Будто на глазах рождается шедевр. Хотя она не имеет власти надо мной, её красота всё равно непреодолима.

Щёлкнув зеркальцем, она вздыхает:

— Мне скучно, — она оглядывает зал, а потом снова смотрит на меня. Лицо озаряется порочным желанием, глаза искрятся. — Давай повеселимся.

Она хватает меня за руку и тянет к себе. Я тяжело вздыхаю и следую за ней. То, что Белладонна подразумевает под «весельем», непредсказуемо, особенно в одном из ее клубов, но кто я такая, чтобы отказывать ей в день рождения?

4

—

ВОЛЬФГАНГ

— Есть ли сегодня что-то стоящее, Бартоломью? — спрашиваю я, не открывая глаз, наслаждаясь утренними водными процедурами в своей личной купальне. Мое тело погружено в тёплые молочные воды.

Она меньше главной, но ничуть не уступает в роскоши. Стены и потолки украшены яркими фресками, изображающими пышные сцены экстравагантного веселья.

Моя любимая картина всегда висит у северного окна: обнажённая фигура, глядящая в изящное зеркало. Она напоминает мне самого себя. Как и эти фрески, я придаю красоту унылой Правитии.

Моя голова покоится на каменном бортике, лицо намазано смесью эфирных масел с добавлением щедрой порции крови, великодушно предоставленной Константином, чья семья веками собирает её у жителей города. Говорят, что это сохраняет кожу молодой и свежей, и я не прочь попробовать любой косметический метод, обещающий вечную молодость.

Где-то неподалёку помощник прочищает горло. Я вдыхаю сладкий цветочный аромат, что поднимается из воды, словно мягкие, успокаивающие объятия, и жду его ответа.

— К сожалению, сегодня новостей мало, — наконец произносит он. — Несколько заметок о ваших визитах на светские собрания, — в его голосе слышна дрожь, будто он боится моей реакции.

— И как они меня описывают? — лениво спрашиваю я, не открывая глаз.

Бартоломью замолкает, наверное, просматривая строки.

— В одной вас называют «божественно безупречным», в другой — «магнетически опьяняющим».

Я удовлетворённо мычу, позволяя словам проникнуть вглубь.

— Достаточно, — протягиваю я.

Слышу, как ножницы разрезают бумагу, затем шаги по мрамору. Открыв глаза, вижу, как Бартоломью бережно кладёт вырезки в воду среди плавающих молочных цветов, разминает их пальцами, пока бумага не превращается в кашицу. Потом проводит рукой по поверхности, размешивая.

Я довольно вздыхаю, представляя, как слова впитываются в мою кожу.

— Omnia vanitas¹, — шепчу я и, снова закрыв глаза, отпускаю его: — Уходи.

— Да, сэр, — отвечает он, и его шаги растворяются вдали.

—

После купания и часового массажа я возвращаюсь в покои обнажённым: кожа увлажнена, мышцы расслаблены. Багряные шторы распахнуты, и сквозь большие арочные окна утренние лучи солнца танцуют по комнате. Я направляюсь к кровати с балдахином.

Всё в Башне Вэйнглори оформлено в соответствии с роскошными стандартами нашей семьи — особенно мои личные покои. Одной только золочёной кессонной потолочной отделке потребовался год на создание. Две мраморные каминные мантии ручной работы заняли не меньше.

На кровати меня ждут атласные пижамные брюки, я надеваю их и беру телефон с тумбы. Пара быстрых касаний — и из встроенной акустики льётся современная аранжировка «II piacere» Вивальди. Я позволяю себе несколько секунд насладиться музыкой, прежде чем отправиться в Зал Зеркал. Мелодия следует за мной и туда, благодаря подключённым динамикам.

Босыми ногами ощущаю тепло солнечных лучей, иду к небольшому коврику, оставленному для меня в центре зала. Усаживаюсь, скрестив ноги, лицом к зеркалу. Солнце греет мою спину, пока я начинаю серию растяжек — руки, торс, затем ноги. Я впадаю в медитативное состояние, чувствуя приятное жжение в мышцах и наблюдая за собой в отражении.

— Сэр? — неуверенно подаёт голос Бартоломью у двери, ведущей из Зала Зеркал в приёмную.

Я пронзаю его взглядом, хмурясь в раздражении, а тело все еще вытянуто в финальной позе.

Он шумно сглатывает, прежде чем продолжить:

— У вас встреча через полчаса.

Позволив рукам опуститься в расслабленную позу, я вздыхаю с тоской. Работа.

Не удостоив его ответом, я поднимаюсь и возвращаюсь в свои покои, мысленно перебирая, что надеть на сегодняшнюю встречу.

Выбираю бордовую тройку, дополняю её любимыми кремовыми туфлями с острыми носами и отправляюсь вниз, на второй этаж, что на десять уровней ниже моих личных покоев. Большая часть нижних этажей Башни отдана под семейный бизнес — Вэйнглори Медиа.

Единственный источник новостей и развлечений, разрешённый в Правитии.

Войдя в большую библиотеку, где проходит собрание, я ощущаю десятки взглядов, устремлённых на меня — как и должно быть, — пока направляюсь к длинному столу у витражного окна. Дюжина кресел занята моим ближним кругом из Вэйнглори Медиа, и на пальцах каждого сверкает одинаковый перстень с гербом семьи.

Заняв место во главе стола, я бросаю быстрый кивок Диззи, моей правой руке, сигнализируя ей начать встречу. Я стараюсь не отвлекаться, когда она рассказывает о самых неотложных делах, пока, наконец, кое-что из сказанного не привлекает мое внимание, и я вскакиваю со стула, перебивая ее:

— В смысле, вы не знаете? — цежу я.

Диззи бросает на меня настороженный взгляд, но отвечает на мой вопрос спокойным и ровным голосом.

— Я поручила нашим лучшим людям расследовать предполагаемое проникновение к Мерси, но они так ничего и не выяснили. Мы не можем установить, кому принадлежало кольцо.

Она аккуратно кладёт перстень на стол из сандалового дерева — такой же, какой сияет на её мизинце, — и медленно складывает руки, ожидая моего ответа.

Всё было бы просто, носи этот знак только самые доверенные. Как Диззи, сидящая рядом. Она работает на меня с восемнадцати лет, уже целое десятилетие.

Но этот перстень надевает каждый, кто работает на Вэйнглори Медиа, и я едва ли могу вспомнить имена даже тех, кто сидит за этим самым столом.

— Какая, собственно, разница? — вдруг усмехается Маркус, будто пытаясь разрядить обстановку.

Мой взгляд медленно скользит к нему, сидящему несколькими креслами дальше. В комнате поднимается испуганный ропот, но Маркус, похоже, не впечатлён. Осмелев либо от долговечности своего найма, либо оттого, что является дальним родственником по браку.

По правде говоря, я понимаю, почему он решился задать такой вопрос: с какой стати мне заботиться о чём-то, связанном с Мерси? И вправду, мне всё равно.

Но дело в том, что он осмелился произнести это вслух, подрывая мой авторитет.

Я продолжаю сверлить его взглядом, постукивая пальцами по подлокотникам и щелкая кончиком языка по зубам. Улавливаю точный момент, когда он понимает свою ошибку: он буквально съёживается в своём плохо скроенном костюме. Резко поднявшись, я достаю из жилетного кармана любимую перьевую ручку, сбрасывая колпачок.

Маркус либо полный идиот, либо страх приковал его к креслу, потому что он не двигается, пока я не вонзаю острый кончик ручки в его щёку.

О, но теперь? Он вопит, словно банши, глаза округляются от ужаса, а вокруг гремят стулья, отодвигаемых по дорогому паркету, пока остальные бросаются прочь, оставляя нам простор. Пока Маркус всё ещё на месте, я упираюсь носком туфли ему в грудь и силой выдёргиваю ручку из его окровавленного лица.

Его крики превращаются в хриплый, захлёбывающийся звук, когда второй удар вонзается в его сонную артерию. На этот раз, когда я вытаскиваю ручку из его шеи, кровь бьёт фонтаном, заливая моё лицо и костюм. Откинув волосы с глаз, я облизываю губы, чувствуя металлический привкус, и пинком швыряю его тело вместе с креслом на пол.

Выпрямившись, я делаю долгий, успокаивающий вдох. Достав нагрудный платок, аккуратно разворачиваю его и медленно вытираю лицо и шею. Сложив обратно, я возвращаю платок на место и разглаживаю галстук, переводя взгляд на Диззи. Её лицо сурово, но она молчит.

— Мне плевать, кто вломился на территорию Кревкёр, — произношу я с тенью скуки в голосе. — Можешь считать дело закрытым.

Бросив окровавленную ручку на стол, я наблюдаю, как та катится к Диззи. Она останавливает её ладонью. Тишина в библиотеке становится почти осязаемой, когда наши взгляды встречаются, и она ждёт продолжения.

— Почистишь её для меня, ладно?

5

—

ВОЛЬФГАНГ

Диззи облокачивается на моё плечо, её пальцы скользят по чёрной шерсти пальто, пока мы позируем для папарацци у входа в «Вор». Она не улыбается, но отлично знает, под каким углом лучше повернуться к камере, чтобы подчеркнуть свою естественную красоту.

Словно сирена, всплывающая из морских глубин, её чёрные волосы до плеч приглажены гелем, серебро костюма отражает вспышки камер, как жидкая ртуть, а глубокое декольте под пиджаком могло бы завлечь куда больше, чем просто заблудших моряков.

Она идеальный аксессуар для вечернего выхода. Тем более что я пользуюсь им довольно регулярно.

Мы всегда составляли удачную пару для таблоидов.

Но этим наши отношения и ограничиваются. Всего лишь ещё одна иллюзия для людоедов Правитии, вечно жаждущих пустых сплетен, того, что их убаюкает до следующей дозы.

И как истинный Вэйнглори, я с удовольствием буду тем, кто им это поставляет.

Я одаряю толпу напоследок ослепительной улыбкой и веду Диззи внутрь, положив ладонь ей на поясницу. Как бы я ни обожал внимание, сегодня я здесь не для этого.

Уже чуть за полночь, и в заведении — как всегда — аншлаг. «Вор» — один из многих эксклюзивных ночных клубов и ресторанов семьи Воровски, разбросанных по всему городу.

Свет приглушён, пламя свечей играет на бесчисленных лицах, а из-за столиков доносятся пьяный смех и звон бокалов. Публика, похоже, не обращает внимания на полуголых бурлескных акробаток, сидящих на огромных качелях под потолком и лениво раскачивающихся взад-вперёд, с бриллиантами, свисающими с шей и запястий.

Я обшариваю взглядом тёмно-зелёные кабинки в дальнем углу, пока не нахожу Александра. Сегодня его выцепить из толпы несложно: открытая гавайская рубашка выглядит вызывающе и безвкусно по сравнению со стильной публикой вокруг. Я закатываю глаза от этого безобразия. Дресс-код на него, похоже, не распространяется — не с его-то фамилией Воровски.

Повернувшись к Диззи, всё ещё стоящей рядом, я протягиваю ей свою кредитку, зажатую между двумя пальцами:

— Побалуй себя. Сегодня ты заслужила.

Уверен, кровь Маркуса было нелегко отстирать с моего костюма. Да и тело его пришлось куда-то деть. Она чуть заметно усмехается, сохраняя невозмутимое лицо, и забирает карту из моей руки, уходя прочь.

Не обращая внимания на метрдотеля, я неторопливо пересекаю зал — толпа сама собой расступается передо мной. Александр замечает меня, когда я приближаюсь к столику, и его прищуренный взгляд скользит по мне. Усы чуть поднимаются и губы складываются в ленивую ухмылку.

— Блудный сын, — протягивает он, когда я наконец достигаю кабинки. Его взгляд обращается к небольшой компании, сидящей за столом: — Пошли вон.

Они разбегаются, словно мыши, освобождая место за секунды. Я скольжу внутрь, принимаю стакан водки со льдом, который Александр протягивает мне, и медленно делаю глоток. Не мой обычный выбор, но сойдёт.

Мой взгляд задерживается на друге детства, я изучаю его. Он склоняет голову, карие глаза озорно блестят, он ждёт, когда я заговорю; кольцо на его большом пальце постукивает о стол, пока он лениво барабанит пальцами.

— Ты не собираешься меня представить? — наконец говорю я, приподняв бровь.

Его голова откидывается на спинку кабинки, и он медленно начинает посмеиваться.

— Поверь, они знают, кто ты, — его смешок переходит в довольный стон, рука исчезает под столом к кому-то. — Я даже сейчас чувствую, как ее губы дрожат у меня на члене от страха, — его глаза вновь находят мои. — Возбуждает.

Я закатываю глаза.

— Без подробностей, Саша, — произношу я, используя прозвище, которое дал ему ещё в детстве, и делаю ещё один глоток водки.

Губы Александра изгибаются, веки смыкаются на долю секунды, и я позволяю ему насладиться моментом, прежде чем заговорить снова:

— Ты начал приготовления?

Он продолжает откидываться на спинку, его расслабленный взгляд встречается с моим.

— К Пиру Дураков или к Лотерее?

Я пробегаю глазами по толпе, потом отвечаю:

— И к тому, и к другому.

Татуированное горло Александра двигается от глотка, он медленно облизывает губы, будто раздумывая.

— Приготовления к Пиру Дураков идут полным ходом, ничего такого, чего я не смогу осилить, — лениво машет он рукой. — А вот по поводу Лотереи… Уверен, моя мать всё расскажет на Конклаве на следующей неделе. К тому же, — его улыбка темнеет, — никто из нас на самом деле не управляет этим, верно?

— Именно, — мой смех сух. — Но твоя семья держит власть больше половины твоей жизни. У тебя должны быть сомнения насчёт всей этой… — я нарочно делаю паузу, будто подбирая слова. — Смены власти.

Александр проводит языком по зубам. Он уже собирается ответить, но вдруг подается вперёд, закрывает глаза и издаёт удовлетворённый гортанный стон. Затем снова откидывается на сиденье, его тяжёлый взгляд мечтательный и чуть расфокусированный.

Я смотрю на него без выражения, ожидая.

— Хочешь присоединиться? — спрашивает он вместо ответа.

Я продолжаю на него смотреть, молча передавая, насколько он меня сейчас бесит.

Наконец вздыхаю:

— Кто это? — отведя взгляд, я всё же заглядываю под стол, чтобы удовлетворить любопытство.

Я не соглашаюсь на кого попало.

Убедившись в том, кто там, я коротко киваю Александру:

— Пойдёт.

Он устраивается удобнее, довольный, будто рад поделиться одной из своих любимых игрушек.

Пока ловкие руки расстёгивают мои брюки и вытаскивают член, Александр наконец возвращается к теме разговора:

— Я не то, чтобы нервничаю из-за Лотереи… скорее мрачно любопытствую, какая семья сцепится следующей, — он усмехается с издёвкой. — А если это будем мы?

Я бросаю ему понимающий взгляд, но вопрос оставляю без ответа.

— Уверен, все будут на взводе, — мои пальцы сильнее сжимают стакан, а по позвоночнику пробегает волна возбуждения, когда влажный рот жадно заглатывает мой член.

— Не говоря уже о том, что Карналис не встречались с моей семьёй в одной комнате уже почти девятнадцать лет, — добавляет он.

Я пополняю бокал льдом из маленького ведёрка на столе, обдумывая его слова. Наши взгляды встречаются.

— Как и все шесть семей. Мы ведь были детьми, когда в последний раз собирались вместе.

Алекс фыркает, но его карие глаза искрятся озорством.

— Пусть веселье начнётся.

Я срываюсь на стон, положив ладонь на голову, ритмично движущуюся у меня между ног. Прикусываю губу, возвращая себе самообладание.

— Кстати, — говорю я со свистом в голосе, — слышал о Кревкёр

— Мерси? Что с ней? — откликается Александр, одновременно заказывая новую бутылку водки к столу.

— Кто-то, носящий кольцо с моим символом, пробрался в ее владения на прошлой неделе.

Его брови хмурятся.

— По чьему приказу? По-твоему?

Во мне вспыхивает раздражение. Оно всегда вспыхивает, когда речь заходит о Мерси Кревкёр.

— Зачем мне связываться с этой дикаркой? — процедил я сквозь зубы.

Он усмехается, делая глоток.

— То же самое и я подумал, — Александр тяжело вздыхает, поднимая взгляд к потолку, будто обдумывая ситуацию. — Я бы не придавал этому большого значения. Жители Правитии всегда становятся чуть… беспокойнее перед Лотереей. Что-то витает в воздухе.

Я позволяю его словам повиснуть между нами, а затем мои губы искривляются в злобной улыбке. Поднимаю бокал в тосте:

— Sunt superis sua iura².

Александр усмехается, чокаясь со мной:

— Sunt superis sua iura, — повторяет он.

6

—

МЕРСИ

Сегодня мрачная погода: небо заслонили тяжёлые грозовые тучи. Если бы я была склонна к меланхолии, то это было бы определенно мое любимое время года.

Под ботинками хрустят сухие листья, когда я иду по тропинке к входу на кладбище Кревкёр, что находится в северной части моих владений. Рядом бегут три моих добермана.

Кладбище — единственное место, где мои мысли обретают ясность. Единственное место, где я чувствую себя хоть немного спокойно. Меня тянет сюда почти каждую ночь. В смерти есть покой, а тишина — верный друг там, где она спит вечным сном.

Я вхожу через медные ворота, совсем позеленевшие от времени. Они открыты всегда, приветствуя бесконечную очередь усопших. Когда ступаешь на освящённую территорию, ты словно проходишь сквозь плотную завесу. Как будто духи окутывают кладбище невидимым барьером, и раздражающий шум Правитии чудесным образом остается позади.

Массивные горгульи из гранита, охраняющие вход, обветшали, и лес вокруг кладбища медленно поглощает их. Как будто сама земля устала от всего, что было создано человеком и пытается вернуть себе то, что принадлежит ей по праву.

Продвигаясь по заросшей тропе, мой взгляд скользит по знакомым надгробиям, некоторые из которых увиты плющом, словно ядовитым змеем, другие же почти полностью лежат на земле, как если бы застыли во времени. Я не позволяю смотрителю слишком тщательно приводить кладбище в порядок. В разложении есть своя красота, так что пусть все будет так, как это было задумано.

Пломбир радостно кружится у моих ног, а Эклер и Трюфель носятся между надгробьями, покусывая друг друга во время игры. Я метаю в глубь кладбища бедренную кость, и Пломбир тут же несется за ней.

Называть собак в честь десертов не было моей идеей. Меня просто выворачивает каждый раз, когда приходится произносить эти идиотские клички вслух. Но с тех пор, как Константина принесла их ко мне щенками, они отзываются только на эти прозвища.

Передержка собак должна была быть временной, в качестве одолжения другу. Я не думала, что оставлю их навсегда, но за эти два года…я к ним привязалась.

По крайней мере, они лучше, чем люди.

Пломбир скачет обратно ко мне; звон её бриллиантового ошейника пронзает тишину, когда она кладёт кость у моих ног. Подхватывая её, я откидываю руку назад, готовясь к следующему броску, но вдруг останавливаюсь. Неподалеку замирают Эклер и Трюфель, насторожив уши, словно пытаясь уловить то, что чувствую я, а Пломбир рычит у моих ног.

Я принюхиваюсь скорее из-за привычки, а не потому, что улавливаю что-то иное, кроме знакомого землистого аромата кладбища. И всё же я ощущаю зов. Нечёткое, бесплотное чувство опутывает меня, словно невидимый любовник.

Время пришло.

—

Вернувшись в Правитию, мимолётное ощущение покоя сменяется пробирающим до костей беспокойством. Даже в такой поздний час движение на дорогах не прекращается.

Чтобы чем-то занять себя в ожидании, я достаю из тонкого серебряного портсигара сигарету с гвоздикой и закуриваю. Щелчок зажигалки эхом разносится в пустынном переулке, пламя освещает символ Кревкёр (раскрытую ладонь, держащую пламя), выгравированный сбоку.

Несмотря на прохладу осени, я расстегиваюсь, демонстрируя шелковое платье-комбинацию, под которым на бедре закреплен кинжал, всегда готовый к действию. Я даже специально надела свои любимые шпильки для этого случая. Я не суеверна, скорее…у меня есть свои ритуалы.

Ещё хватает времени затушить окурок носком туфли, прежде чем на меня накатит это всепоглощающее ощущение. Взгляд скользит по окрестности и цепляется за приближающуюся блондинку. У меня просыпается аппетит.

Ещё несколько шагов.

Стой.

Вокруг все затихает.

Дыши.

Мое сердцебиение замедляется.

Пора.

Я захожу локтем ей за шею, второй рукой закрываю ей рот и тащу к мусорным бакам в глубине переулка. Она пытается вырваться, но я сильнее.

Мне не нужна уединённость этого переулка — никто бы всё равно не помешал. Это скорее предпочтение. Я люблю, чтобы смерть оставалась интимным процессом. Подальше от любопытных глаз.

Я впечатываю девушку в кирпичную стену, хватаю за шею, полностью вытянув руку, чтобы удержать жертву на месте. Её глаза расширяются в испуге, когда она понимает, кто смотрит на нее в ответ; и из ее открытого рта вырывается потрясенный, прерывистый вздох: «Мерси».

Я улыбаюсь и слегка наклоняю голову.

Может, я и не самовлюбленный нарцисс как Вэйнглори, но не могу отрицать трепет в животе в эти короткие, священные мгновения, когда мои жертвы узнают меня.

Разжимаю пальцы на ее шее, но она не смеет пошевелиться, в ужасе прижавшись к стене и дрожа как осиновый лист. Я нежно глажу ее по голове; она вздрагивает, когда я заправляю прядь за ухо, затем провожу тыльной стороной ладони по её лицу.

Я жадно впитываю её, как чревоугодник на пиру. Слёзы оставляют дорожки по её покрасневшим щекам, пухлые губы дрожат. Медленно провожу большим пальцем по влажным следам на белой коже и наклоняюсь. Мои губы касаются её челюсти, её жалобные вздохи доносятся до моих ушей. Обнажив кинжал свободной рукой, я легко целую ее.

— Mors omnia vincit, — шепчу я ей в губы.

«Смерть ждёт».

Мой клинок настолько острый, что почти не нужно прилагать усилий, чтобы пронзить ее сердце. Смерть приходит быстро. Нет нужды оттягивать исход судьбы.

Без лишних церемоний я вынимаю кинжал из её кровоточащей груди и отхожу в сторону, пока она оседает на землю, а глаза меркнут.

Я изучаю её, уже скорчившуюся в свое последнем покое, и делаю долгий, удовлетворенный вдох. Привычное раздражение приглушается тупой болью.

Достаю из кармана шубы шёлковый платочек, вытираю лезвие и прячу его обратно в чехол на бедре. Выходя из переулка, я ощущаю каплю дождя на щеке; поднимаю взгляд к небу, и ещё несколько капель падают на лицо.

Выбор времени кажется почти преднамеренным.

Как будто тучи жаждут такого же освобождения.

Пересекая улицу, я открываю заднюю дверь автомобиля. Глаза Джеремайи внимательно изучают меня в зеркале заднего вида, но он молчит, ожидая, когда я заговорю первой.

— Отвези тело ко мне, — приказываю я. Проверив телефон, добавляю: — Но сначала мы едем в Пандемониум.

7

—

МЕРСИ

«Пандемониум» с его округлыми очертаниями высится посреди гавани Правитии, и попасть туда можно лишь на лодке или через подземный тоннель. Семья Фоли всегда умела произвести впечатление, что видно по их казино в красно-белую полоску, стилизованному под цирковой шатер.

И всё же, несмотря на яркий фасад и разноцветные огни, «Пандемониум» вызывает у всякого, кто на него взглянет, тревожное чувство, словно вглядываешься в саму иллюзию

Посыл предельно ясен: никому и ничему нельзя доверять — даже собственным глазам.

В обычный день я ни за что не опустилась бы до того, чтобы пользоваться грязным подземным тоннелем, но ливень, начавшийся полчаса назад, и не думает утихать.

Поморщившись от странного, но очень тревожного смрада, витающего в воздухе, я ускоряю шаг, плотнее запахиваясь в меховую шубу. Факелы на стенах растягивают тени, превращая их во что-то жуткое, нереальное, словно призраки кружат в безмолвном реквиеме.

После резкого поворота появляется массивная дверь со знаком Фоли — рука, обвитая змеей. Громила, что охраняет вход, молча пропускает меня внутрь, коротко кивнув. Я даже не удостаиваю его взглядом и вхожу в ослепительный свет, тут же надевая тёмные очки, чтобы укрыться от раздражающего сияния.

Какую бы страсть к азарту ни питал человек, «Пандемониум» найдет подход к любому. Большую часть зала занимают игровые столы, каждый скрыт под полупрозрачным красной еле уловимой вуалью, создающей ощущение приватности.

Но главное зрелище здесь — огромная карусель в центре. Вечный круг темнокрылых коней с кроваво-красными глазами, что безостановочно кружат под бессвязный, пугающий марш.

Отвратительно.

Именно здесь Джемини Фоли хранит свои тайны.

От одного из покерных столов доносится его характерный смех. Я иду на звук, небрежно сбрасывая меховую шубу с одного плеча.

Когда я подхожу, Джемини как раз сдвигает к центру стола внушительную стопку фишек. Его волосы вновь обесцвечены в белый блонд, из-под чёрного атласного фрака выглядывает сетчатый укороченный топ. Я опускаюсь на пустой стул слева, не даже потрудившись поздороваться.

Его тонкие руки вытянуты над столом, а корпус наклонен вперед, ухмыльнувшись, он бросает в мою сторону взгляд:

— Надеялся, что ты сегодня заглянешь, милая.

Я лишь пожимаю плечом и щёлкаю пальцами, подзывая официанта:

— Ты сам попросил.

Он откидывается в кресле из красного велюра и театрально отпивает из бокала шампанское. Кольца на пальцах тихо звякают о хрусталь, а другая рука перебирает карты.

— Когда это ты слушала кого-то, кроме себя? — в его взгляде играют искорки веселья, пока он ждет моего ответа, подводка под ресницами подчёркивает контраст глаз разного цвета — один зелёный, другой голубой.

Я скрещиваю ноги, сдержанно поджимая губы:

— Была неподалёку.

Он что-то напевает, изучая карты, а затем наклоняется, чтобы разглядеть мои каблуки — те самые, которые я надеваю специально, когда отвечаю на зов. Его улыбка становится шире:

— Значит, собирала долги?

Я лишь киваю.

Будучи самим собой, то есть, приводящим в бешенство, Джемини кидает на меня ещё один озорной взгляд, легко касается кончиком пальца моего носа и с видом ленивого монарха разваливается в кресле. Будь на его месте другой, мой кинжал уже вонзился бы в его красивую шею.

— Птичка напела, что ты на прошлой неделе повздорила с Вольфи, — протягивает он.

Я закатываю глаза и беру наконец принесённый мартини. Сделав медленный, смакующий глоток, отвечаю:

— Твои крысы обожают сплетничать, — я отмахиваюсь. — Не хочу снова повторять одно и тоже. Одна мысль о нём вызывает тошноту.

— С приближением Конклава… — начинает Джемини, но резко обрывается, выпрямляется в кресле и указывает чёрным, накрашенным ногтем на игрока напротив. — Я бы на твоём месте сто раз подумал, дорогой.

Тот бледнеет.

— Я ничего не сделал! — заикается он, глаза мечутся во все стороны, лишь бы не встретить взгляд Фоли.

Джемини закрывает глаза, глубоко вдыхает, а затем резко возвращает все свое вниманием на перепуганного жалкого типа. Довольно протянув, произносит:

— Как сладко ты врёшь.

— Клянусь, господин Фоли, я никогда бы не стал жульничать! — лепечет тот, глаза бегают туда-сюда, как у запуганного грызуна.

Джемини со смехом вскакивает и медленно залезает на стол. Обманщик визжит, карты летят в стороны, пока тот пытается отползти. И тут в моём поле зрения мелькает что-то розовое.

Я касаюсь рукава Джемини, и он останавливается, повернув ко мне голову: глаза метают молнии, но на губах широкая улыбка.

— Тинни позаботится, — холодно говорю я, кивнув в сторону.

Брови Джемини приподнимаются от восторга, он оборачивается и видит приближавшуюся к столу мою подругу. Константина, так же известная как Тинни, бежит к нам вприпрыжку. Её розовая мини-юбка сочетается с розовыми бантиками на гольфах до колен, а светлые волосы рассыпаются по обнажённым плечам.

— Какая радость! — почти кукольным голоском восклицает она. — Я пришла всего лишь сыграть партию, а боги предлагают мне еще и угощение! — она хлопает ладонями и улыбается. — Позабочусь о нем вместо тебя, Джем, — она хихикает и подмигивает, протянув руку гиганту, одетому во все черное, стоящему позади — Альберт.

Тот молча вкладывает ей в ладонь булаву с шипастым шаром на цепи. Рукоять вся в розовых стразах, а сама цепь окрашена в нежно-розовый цвет. Ошибиться, кому принадлежит это оружие, невозможно.

Джемини слезает со стола и возвращается в кресло, изящно поднося бокал к губам. Я тоже делаю глоток своего напитка.

Жалкий смертный, окружённый охраной «Пандемониума», дрожит, ожидая расправы. Он не успевает даже вскрикнуть, когда Тинни размахивается. Шар со свистом рассекает воздух и вонзается ему в лицо с хрустом. Кровь брызжет, пара зубов отлетает в сторону. Его тело резко дёргается и запутывается в красной вуали за спиной, и он трепыхается, словно муха в липкой бумаге, прежде чем рухнуть на пол.

Констанстина возвращает оружие Альберту, поправляет хвостики и, довольно вздыхая, напевает:

— Вернусь мигом! — и скрывается за ним в глубине зала, весело подпрыгивая.

Взгляд Джемини вновь останавливается на мне.

— Так о чём я?.. Ах да! — щёлкает он пальцами. — В преддверии Конклава, который состоится на следующей неделе, я не могу не спросить, сможете ли вы с Вольфи вести себя прилично?

Я насмехаюсь.

— Кто бы говорил.

Джемини хихикает, прижимая руку к груди.

— Всё это часть очарования Фоли, милая.

— Вообще-то, — язвительно добавляю я, — наши семьи далеко не единственные, кто враждует.

Его глаза сужаются, будто я сказала глупость.

— В нашем поколении только вы двое относитесь к этому настолько… — его губы передёргиваются, словно от неприятного слова, — серьёзно. — он делает ещё глоток шампанского. — Взгляни хотя бы на меня и Тинни.

Их семьи враждуют так же давно, как наши с и Вэйнглори.

Я скрещиваю руки:

— А как же уважение к вековым традициям? — горделиво бросаю я.

Джемини презрительно фыркает, его ухмылка становится дерзкой.

— С каких это пор мы следуем правилам, милая?

8

—

ВОЛЬФГАНГ

Особняк Константины на севере Правитии и без того трудно было бы не заметить из-за его чудовищных размеров, но вместе с полностью розовым фасадом эта громадина наверняка видна даже из космоса.

Александр легко поднимается по белым ступеням и открывает входную дверь, даже не потрудившись постучать. Я иду следом неторопливо, держа руки в карманах брюк.

— Дорогая, мы дома! — выкрикивает он в просторном фойе.

Он оборачивается ко мне, ухмыляясь и подмигивая, словно ожидая, что я расхохочусь над его нелепой шуткой. Я не реагирую, пока не слышу голос Константины где-то в глубине дома.

Их семьи вот уже целое столетие поддерживают дружеские отношения, поэтому им никогда не приходилось преодолевать преграды многовековой вражды. Их дружба была неизменной столько, сколько я себя помню.

Вскоре появляется Константина, словно сошедшая со страницы журнала о домохозяйках пятидесятых. Светлые волосы уложены идеальными волнами, на розовом платье с пышной юбкой плотно завязан белый передник.

— Наконец-то! — восклицает она, заливаясь смехом, как только её голубые глаза находят Александра. Она бежит к нему с распростёртыми объятьями, и он ловит её на полпути, кружит, а затем ставит обратно на ноги. Его одежда будто отражает её наряд: брюки и голубая рубашка с воротником словно из другой эпохи.

— Скучала по мне? — протягивает он.

— Всегда, — сияя, отвечает она.

Я сверлю Александра взглядом, но он этого не замечает, так что мне приходится прочистить горло.

— И я рад видеть тебя, Тинни, — бросаю я, стряхнув невидимую пылинку.

Как ни в чем не бывало, она смеется:

— Глупый Вольфи, я всегда рада тебя видеть, — говорит она и наклоняется поправить мой шёлковый галстук. Я отмахиваюсь от неё, как от назойливой мухи.

Не обратив внимания на мой жест, она складывает ладони вместе и радостно восклицает:

— Напитки в оружейной! Пошлите, пошлите!

Развернувшись, она ведёт нас по длинному коридору, словно мы впервые в её доме.

Путь освещают розовые бра в вычурных рамах. Мы минуем бесчисленные двери. Краем глаза я замечаю комнату, набитую викторианскими куклами, затем — помещение, целиком отданное её коллекции человеческих костей. И, наконец, перед оружейной — зал, доверху забитый средневековыми орудиями пыток, мой любимый.

— Вся компания в сборе! — щебечет она, переступая порог.

— Какая ещё компания… — слова застревают у меня в горле, когда я вижу Мерси, изящно восседающую на стуле, а за ней на стене веером развешан целый арсенал сюрикэнов³.

— Тинни, — шипит она, сужая зелёные глаза. По изгибу её красных губ и то, как крепко она сжимает бокал, говорят мне, что она загнана в угол так же, как и я.

— Это все Джем! — тут же оправдывается Константина, указывая ухоженным пальчиком на ухмыляющегося Джемини, раскинувшегося на белой кушетке. Его волосы по случаю выкрашены в розовый, у глаз блестят крошечные блестки.

Взгляд Мерси вспыхивает, она резко поворачивается, хватает одно из оружий и запускает в голову Джемини. Белладонна визгливо вскрикивает, уклоняясь: оружие пролетает в паре сантиметров и втыкается в стену за их спинами. Джемини лишь снисходительно усмехается и плавно пригибается, избегая удара.

— Ну разве не весело? — разводит руками он.

Хотя Александр тоже недолюбливает Мерси и не встречался с Белладонной с тех пор, как его мать убила её отца девятнадцать лет назад, он, похоже, совершенно не смущён данной ситуацией. А вот я внутри закипаю, кусая губу и размышляя, не сбежать ли сейчас, пока никто не заметил.

Вместо этого остаюсь на месте, стиснув кулаки, пока Александр усаживается рядом с Джемини, а тот берёт его лицо в ладони, усыпанными перстнями, и звонко целует в щёку.

Сжав челюсть, я возвращаю взгляд к Тинни. Она стоит в центре комнаты, окружённая оружием всех форм и размеров, сложив ладони у пояса, будто позирует на конкурсе красоты.

— Ну и зачем ты нас собрала? — спрашиваю я сквозь зубы.

— Ну… — начинает она, бросив быстрый взгляд на Джемини, словно в поисках поддержки. Но тот слишком занят, скользя рукой по бедру слуги, подающего ему бокал. — Мы подумали, завтра же Конклав, будут все родители… ну, те, кто остался. Может, нам стоит разок стоит объединиться.

— С какой целью? — голос Мерси сочится раздражением, пальцы впиваются в подлокотник кресла.

— Потому что вражда — это скучно, — устало вздыхает Джемини, отвечая за неё. Его беззаботный взгляд встречается с моим. — А ты ведь точно не скучный, правда, Вольфи?

— Не смей меня так называть, гаденыш, — рычу я.

Он поднимает руки, в знак капитуляции, но ухмылка не сходит с его лица.

Медленно поворачиваюсь к Мерси. Она демонстративно меня игнорирует, скрестив руки на шёлковой блузке. Чёрные волосы собраны в высокий хвост, открывая шею и плечи, украшенные лишь жемчужным чокером. Несмотря на враждебность, она, похоже, смирилась со своим положением, раз из комнаты пока не ушла.

Цокнув языком, я провожу ладонью по аккуратно подстриженной бороде и после долгого выдоха сдаюсь:

— Хорошо. Раз уж надо.

Константина хлопает в ладоши:

— На десерт будет крокембуш⁴! — и тут же устраивается на коленях у Александра. Я занимаю диван как можно дальше от Мерси, морально готовясь провести весь вечер в её отвратительном обществе.

—

После пары кружек мы перебираемся в столовую. Там сквозняки и безвкусная обстановка, включая люстру, которая висит над нами. Константина с чрезмерным восторгом демонстрирует подвески из любимых человеческих костей, которые она специально собирала для этого «декора», сияющих розовыми стразами.

Я уже выпиваю третий бокал бурбона, когда ощущаю, как в груди разливается тёплая волна, стекающая по спине вниз. Сначала думаю, что это просто алкоголь наконец согрел меня. Но, оглянувшись, понимаю, что дело совсем в другом.

Стеклянные глаза. Мечтательные улыбки. Особенно у Мерси, которая шепчется с Белладонной, щёки у неё розовеют, глаза сверкают и, боги, она улыбается.

— Почему я чувствую… — начинаю я вслух, но слова теряются, мысли ускользают.

— Возбуждение? — подсказывает Джемини, с тем же затуманенным взглядом, что и у Мерси. Он притягивает проходящего слугу, сажает к себе на колени и страстно целует.

— Нет, это… — останавливаюсь, вникая в его слова и вдруг осознавая, что это правда.

Тинни заливисто смеётся, отпивая свой мохито и глядя на меня своими щенячьими голубыми глазками. Голос её звучит нарочито невинно:

— Ах, так это потому, что я подмешала кое-что в наши напитки.

9

—

ВОЛЬФГАНГ

— Ты что сделала?! — язвительный вопрос Мерси повисает в воздухе. Все смотрят на Константину, кроме Джемини, который по-прежнему занят поцелуями. Либо он уже знал об этом, либо ему изначально плевать.

— Что? — искренне недоумевает Константина. — Это просто для того, чтобы все…умаслить.

— Для чего именно? — сквозь стиснутые зубы спрашиваю я, пытаясь пробиться сквозь эйфорию, затуманившую разум.

— Для весёлой ночи, — с усмешкой отвечает Александр. Нетрудно заметить: его взгляд куда яснее, чем у нас всех.

— Ты знал? — рычу я, сверля его убийственным взглядом.

Он только пожимает плечами, продолжая лениво водить пальцем по краю бокала, глядя на Константину.

Разумеется, его не волнует, что вино оказалось с сюрпризом.

— Вы оба ведёте себя так, словно никогда не пробовали «Молли⁵», — уклоняется Александр от ответа.

Мерси фыркает, резко поднимаясь на ноги.

— Дело не в этом! — выплёвывает она и оборачивается: — Белладонна? — словно ища поддержки.

Та вздрагивает от собственного имени, глаза её полуприкрыты, а медленная, чувственная улыбка — ответ сама по себе. Я в ужасе осознаю: единственная, кому действительно небезразлично происходящее, — это Мерси.

Она издаёт раздражённый стон и вылетает из комнаты.

— Ты пропустишь крокембуш! — выкрикивает ей вслед Тинни, но, не получив ответа, надувает губы.

Я слушаю, как каблуки Мерси удаляются по коридору, затем перевожу взгляд обратно на четверых оставшихся наследников. Джемини всё ещё не отрывается от поцелуя, его спутник наполовину раздет, всхлипывает и стонет.

Белладонна явно ищет новую добычу, а Александр слишком поглощён созерцанием творения Константины, будто она повесила на потолок не костяную люстру, а само солнце.

Медленно отодвигаю стул, встаю и приглаживаю край пиджака, застёгивая его на две пуговицы. Тёплый, приторный жар экстази нарастает с каждой секундой, по венам бьётся тупая, но непреодолимая пульсация желания. Мысли накрывает липкая спираль похоти.

Мне нужно уйти.

Окинув их презрительным взглядом сверху вниз, бросаю:

— Ну, это было весьма… забавно, — и резко разворачиваюсь, оставляя их наедине с их развлечениями.

—

Вхожу в «Манор» с чёрного хода. Несмотря на безупречный наряд, сегодня не время позировать для стайки падальщиков у парадного входа. Я почти схожу с ума от наркотической похоти, пока иду по тёмному коридору, лихорадочно соображая, сколько «Молли» я принял за ужином.

У неприметной двери меня встречает женщина в чёрном костюме, молча открывающая проход. Я коротко киваю и вхожу. Коридор с рядами дверей уходит дальше, справа стойка регистрации, за ней — рыжеволосая, невзрачная секретарша.

— Шестая дверь, господин Вэйнглори, — уверенно сообщает она, почти не глядя на меня.

Я едва слышу её сквозь грохот крови в ушах и бешеный стук сердца. Пробираясь по коридору, нахожу нужную дверь и врываюсь внутрь, словно ослеплённый яростью бык.

Комната небольшая, с тёплым мягким светом. Но сейчас она могла бы быть сырым подвалом — мне всё равно.

Сбросив пиджак на диван у стены, я тут же замираю, увидев обнажённые ноги слева. Засучив рукава рубашки, облизываю губы, наслаждаясь предвкушением анонимности подобных услуг.

Лица не видно, оно скрыто за стеклянной перегородкой и красной занавеской. В стене оставлено отверстие лишь для её бёдер и талии; ноги надёжно зафиксированы ремнями, разведённые и выставленные для меня.

Её обнажённая киска манит настолько, что я тут же падаю перед ней на колени.

Дышу, как загнанный пёс, дрожа от жадности.

От одного ее вкуса я бы упал к ее ногам, если бы уже не стоял на коленях. Я долго и жадно вылизываю её киску, а тихие приглушённые вздохи из-за стеклянной перегородки только разжигают во мне похоть, словно это сверхъестественная сила.

Я ласкаю языком её набухший клитор, одновременно торопливо расстёгивая брюки и спуская их по бёдрам, а сам отчаянно дрочу свой до боли твёрдый член.

Свободной рукой обвожу двумя пальцами её вход во влагалище. Её киска влажная и дрожит от моих прикосновений, а я продолжаю ласкать её, и у меня текут слюнки от вкуса её пьянящего возбуждения.

Чёрт.

Как она может быть такой… божественной?

Это всё наркотики. Только наркотики.

Её почти неслышные стоны ласкают мой слух, подстёгивая меня. В порыве неистового вожделения я плюю на её промежность, провожу двумя пальцами по клитору, а затем вставляю в неё пальцы, словно испытываю лихорадочную потребность проникнуть в неё до самого конца. От ощущения того, как мои пальцы скользят внутри неё, я сгибаюсь пополам и отчаянно дрочу свой член.

Мне нужно почувствовать её обнажённую киску вокруг своего члена — это блядский вопрос жизни и смерти.

Я встаю, мне хочется начать трахать её жёстко и быстро. Желание кончить так же сильно, как и потребность погрузиться в её идеальную розовую киску.

Но что-то останавливает меня, словно некая внешняя сила шепчет, чтобы я не торопился и вспомнил, каково это на самом деле.

Каково это — ощущать её.

Уже прижимаю головку к её входу, от удовольствия по моей коже бегут мурашки, а по спине холодок. Она дышит часто и нетерпеливо, и я мечтаю увидеть её лицо, услышать стоны прямо у себя возле уха.

И вдруг замечаю: на её ногах каблуки, а щиколотки украшает жемчужная нить.

Нет.

Я резко отскакиваю от стены, едва не падая назад от собственного порыва.

Этого не может быть.

В желудке всё сводит. Я понимаю, насколько близко был к тому, чтобы нарушить одну из заповедей. Сквозь зубы шиплю проклятья в адрес богов, натягивая штаны. Сердце так сильно колотится в груди. Проклинаю Константину за то, что она нас опоила.

Через мгновение я уже бегу прочь из «Манора», стремясь уйти как можно дальше от женщины за занавеской… Мерси Кревкёр.

10

—

МЕРСИ

Стук от моих каблуков эхом разносятся по длинным пустым залам Поместья Правитии, где высокие арки и витражные окна окрашивают солнечные лучи в синие, жёлтые и алые оттенки. Здание стоит в самом сердце города: колоссальное готическое творение с двойными шпилями, пронзающими небо так, словно тем отчаянно хочется сбежать куда угодно, лишь бы не находиться здесь.

Это чувство мне слишком хорошо знакомо.

Особенно после прошлой ночи и этого ужина у Константины.

Мне до зуда в пальцах хочется вонзить кинжал ей в живот за то, что она подмешала что-то в напитки. Будто мы кучка безрассудных подростков, а не люди, которым давно за двадцать и тридцать.

Хотя вряд ли та кукла-психопатка вообще может почувствовать боль.

А еще была странная развязка ночи, или, скорее, её отсутствие.

Кожа до сих пор покрывается мурашками, когда вспоминаю, как меня оставили на грани оргазма. Я больше года не пользовалась тайными услугами «Манора», но даже представить не могла, что однажды кто-то оборвёт всё на середине.

По грубым рукам и сильным пальцам я догадалась, что это был мужчина.

Мужчина, который, прежде чем бросить меня в таком состоянии, заставил почувствовать…

Не припомню, чтобы секс когда-то был настолько особенным.

Его язык на моём клиторе. Его хриплые стоны, гулко отдающиеся в бёдрах. Пальцы, вонзающиеся в мою кожу.

Хотелось еще и еще, словно я была заколдована.

Живот вспыхивает жаром от этих воспоминаний, и я резко трясу головой, чтобы вытряхнуть их прочь. Глупости. Всё дело наверняка в препаратах, что усилили ощущения.

Войдя в зал заседаний, где должен собраться Конклав, я понимаю, что пришла раньше всех.

Мать Александра, Алина Воровски, нынешняя правительница Правитии, стоит во главе длинного кварцевого стола, её муж и сын сидят по обе стороны.

Её строгий взгляд ничуть не умаляет красоты: изумрудные глаза пронзают насквозь, а прямые, песочного цвета волосы ниспадают ровными прядями. В бордовом платье, отороченном мехом, с осанкой столь же непоколебимой, как её власть, Алина выглядит не женщиной, а статуей, обвешанной бесценными реликвиями, а не обычными украшениями.

Белладонна уже заняла место на противоположном конце стола. Высокий хвост медно-рыжих волос, тёмные круги под глазами, которые она тщетно пыталась скрыть косметикой, всё это ясно говорит, что не только я чувствую себя ужасно этим утром.

Тишина в комнате давит на виски, как предвестие грядущим переговорам.

Враждебный взгляд подруги и её ледяная поза объясняют ее состояние: она винит семью Воровски в гибели обоих родителей, особенно в смерти отца, когда ей было всего десять. Будучи единственной еще одной сиротой среди шести наследников, я молча сажусь рядом с Белладонной и жду остальных с их родителями.

Джемини появляется вскоре, вместе с матерью. По его виду можно сказать, что он не сомкнул глаз ни на минуту, но, как всегда, излучает раздражающе бодрую энергию, посылая мне воздушный поцелуй, прежде чем усесться ближе к Александру.

Следом врывается Константина, в очередном облаке из розового. Впереди нее, словно более впечатляющая версия Альберта, в зал заседаний важно шествует её отец.

— Доброе утро всем! — пропевает она, но никто не отвечает. Игнорируя напряжение в воздухе, она кокетливо машет Александру, и тот едва заметно улыбается, прежде чем занять место справа от меня, напротив Фоли.

Минуты тянутся мучительно медленно в ожидании Вэйнглори.

Даже в непоколебимой осанке Алины проскальзывает трещина: она сдержанно вздыхает, плотно сжимает губы, покрытые помадой в нюдовом оттенке, и смотрит на часы. И в этот момент я слышу шаги.

Вэйнглори появляются втроём: родители Вольфганга такие же напыщенные, как и их раздражающий отпрыск. Обычно он встречает меня ядовитым взглядом, но на этот раз избегает даже мельком взглянуть. Все рассаживаются, и наконец внимание возвращается к Алине.

— Итак, — произносит она ровно, садясь во главе стола. — Как вам всем известно, сегодня завершается правление рода Воровски в Правитии, — её зелёные глаза обводят всех присутствующих. — Согласно традиции, в течении недели, когда ни одна семья ещё не у власти, накануне Лотереи состоится Пир Дураков. И все наследники не только обязаны присутствовать, — она поднимает палец, чтобы подчеркнуть сказанное, — но и руководить подготовкой как символ единения перед лицом народа.

Я едва слышно фыркаю, и Джемини бросает мне насмешливый взгляд. Его мать тут же толкает его локтем в рёбра, он театрально ойкает. Константина заливается смехом, её отец резко осаживает её. Я же не обращаю внимания, вцепившись взглядом в Алину, чьи глаза сверкают от раздражения.

— Возражения, Кревкёр? — медленно произносит она, стиснув челюсти.

Я выдерживаю её взгляд, ощущая, как напряжение, между нами, как и между всеми семьями, пронизывает воздух до боли в лёгких. Постукивая ногтями по столу, я вызываю её на дальнейшую игру и затем лениво машу рукой:

— Разумеется нет, Алина, продолжайте.

Белладонна едва сдерживает смешок рядом, и Алина переводит на неё холодный взгляд, прежде чем снова уставиться на меня.

— Знайте, — произносит она сухо, сцепив ладони, наклоняясь вперёд. — Какие бы ничтожные союзы вы, дети, не пытались строить, Лотерея равнодушна к истории, — её пауза настолько драматична, что она могла бы быть родственницей Вэйнглори. — Нашим богам нет дела до мелочной преданности между семьями, — она резко обводит рукой зал. — Все эти никчемные распри и давние обиды ничего для них не значат, — Белладонна возмущённо фыркает, но Алина продолжает: — Для них важно только поклонение. Поклонение и жертвоприношение.

Несколько родителей неловко ёрзают, будто в памяти оживают крайне неприятные картины. Алина тем временем встаёт, кладёт твёрдую ладонь на плечо Александра.

— Скажу коротко. Это собрание лишь формальность. Вы уже взрослые, сами разберётесь. В любом случае, мы всегда можем вам помочь советом, — её взгляд останавливается на каждом наследнике поочерёдно, прежде чем звучит финальная фраза: — Теперь город в ваших руках.