Танец смерти (Наоми Лауд) читать бесплатно онлайн полную версию книги (ч. 5)

—

МЕРСИ

— Чертовы боги, — резко выдыхает себе под нос Вольфганг. Его голос хриплый, и он вырывает меня из глубокого сна. — Мерси, — добавляет он, дергая меня за руку. — Просыпайся.

Тут же хочется вышибить из него дух, но меня мгновенно отвлекают вчерашние события, обрушивающиеся обратно в сознание и требующие заново прокрутить каждую мелочь в мучительных подробностях.

Я игнорирую это, так же как игнорирую ломоту во всем теле, когда с тяжелым вздохом сажусь на кровати. Сердце замирает, и я издаю тихий — но постыдный — писк, осознав, кто стоит в ногах у кровати.

— Кажется, я ясно дала понять во время нашей последней беседы, — говорит Оракул со всей серьезностью. Ее белые волосы ниспадают до бедер, резко контрастируя с черными одеяниями. — Я не желала являться вновь.

Мы с Вольфгангом разом сползаем с кровати, неловко замирая по разные стороны и теребя руки, словно двое подростков, попавшихся на проделках.

— Все не так, как кажется, — выпаливает Вольфганг.

Я швыряю ему испепеляющий взгляд, но ничего не говорю, все мое внимание мгновенно возвращается к Оракул.

Ее пронзительный взгляд медленно скользит с меня на Вольфганга, глаза сужаются, словно она пытается прочесть наши мысли. Меня утешает мысль, что она не может — насколько мне известно — делать подобное.

— Вчерашнего нападения можно было избежать. Боги недовольны, — заявляет она, аккуратно соединив ладони. — Если бы соправители Правитии перестали любоваться собственным пупком, возможно, они бы разглядели то, что творится у них под носом.

Я игнорирую обиду, пульсирующую в груди, и спрашиваю:

— А именно?

— Не намерена повторяться, — грубо отвечает она. — Разберитесь с этим, или наши боги разберутся за вас, — она поворачивается, чтобы выйти из спальни, и через плечо добавляет: — Выходить безопасно, остальные ждут вас наверху.

Воцаряется тишина, звук ее шагов медленно растворяется.

— Тревожное создание, — бормочет Вольфганг, направляясь к шкафам, слегка прихрамывая. Я наблюдаю, как он перебирает висящую внутри одежду, а во мне нарастает горечь, превращаясь в гневную пульсирующую массу, прежде чем я пронзаю тишину острыми словами.

— «Все не так, как кажется»? — выплескиваю я. — Ищешь отпущения грехов, Вэйнглори?

Вольфганг резко оборачивается, поднимая брови от удивления, но он быстро меняет выражение лица, а в его глазах читается насмешка.

— Боюсь, для отпущения грехов мы зашли слишком далеко, — отвечает он с настороженной ноткой в голосе. — К тому же, не ее нам следует бояться, Кревкёр.

— А кого же тогда нам следует бояться больше всего? Богов? — раздраженно спрашиваю я, скрещивая руки.

Вопрос риторический.

Лицо Вольфганга становится серьезным, позволяя напряжению опасно сгуститься вокруг нас, прежде чем он произносит:

— Друг друга.

—

Встреча проходит в том же зале, что и Конклав. Воздух холоден и словно стекает по моей коже ледяной дрожью, когда я вхожу, а Вольфганг идет рядом. Словно память об Алине, матери Александра, все еще витает здесь. Как призрак, она преследует нас. Напоминание о том, что мы подвели ее. Мы с Вольфгангом подвели всех, кто находится в этой комнате.

Сначала мой взгляд падает на Белладонну, сидящую за столом напротив входа. Она посылает мне небольшую ободряющую улыбку, прежде чем мое внимание приковывает тот, о ком я беспокоилась больше всего.

— Джемини, — выдыхаю я с облегчением и спешу к нему. — Ты жив.

В его глазах вспыхивает искорка забавы, прежде чем он встает, и я обнимаю его.

— Конечно, жив, дорогая, — успокаивающе говорит он мне в волосы, крепко сжимая мою талию. — Обнимашки, Мерси? Ну надо же… как угроза нашей жизни тебя изменила.

Я моргаю, отгоняя непрошеную влагу с глаз, и пытаюсь стряхнуть с себя проявление слабости, легонько шлепнув его по руке.

— Я думала, ты мертв, змееныш.

Он мурлычет, опускаясь обратно на стул.

— Не беспокойся обо мне, дорогая, — он подмигивает мне. — Я — неукротимая сила.

Смешок, донесшийся из коридора, заставляет меня обернуться к двери. Появляется Константина, снова в своем привычном розовом облачении, сидя в инвалидном кресле с левой ногой, загипсованной в ярко-розовый цвет, а Александр катит ее сзади.

— Тинни, — говорит Вольфганг, и на его лице читается беспокойство, — тебе нужно отдыхать.

— И пропустить встречу всей нашей компании? — говорит она без тени серьезности в голосе. — Я в порядке, — она пожимает плечами, выглядя слегка обиженной. — Я бы ходила, если бы не Саша.

— Ты серьезно ранена, Тинни, — с раздражением отвечает Александр, словно он не впервые напоминает ей об этом факте.

— Но я же не чувствую боли, — возражает Константина, с легкой улыбкой на губах. Александр стонет, проводя рукой по лицу и усам, продолжая подкатывать ее кресло к столу. Когда она устраивается, он садится рядом, и все внимание внезапно переключается на меня и Вольфганга.

Я знаю, что мы вшестером осведомлены о реалиях, стоящих за нашим совместным правлением. За закрытыми дверями нет нужды поддерживать ширму нашего единства, но моя первая реакция — встать рядом с Вольфгангом, чтобы наш образ был общепризнанной истиной.

Однако я прячу удивление, когда Вольфганг отодвигает для меня стул, и я безмолвно сажусь, кивая ему в знак благодарности. Жду, пока он устроится рядом, прежде чем заговорить.

— Кто вообще осмелился на такое? — спрашиваю я, не обращаясь конкретно ни к кому.

— Должно быть, это связано с теми листовками, — отвечает Вольфганг, казалось бы, погруженный в раздумья.

— С какими листовками? — одновременно спрашивают Белладонна и Александр.

Я прижимаю два пальца к виску, прежде чем отмахиваюсь рукой.

— Несколько недель назад нам сообщили о листовках, которые распространяют… — я замолкаю, быстро взглянув на Вольфганга, прежде чем продолжить, — призывающих к восстанию.

— Против нас? — озадаченно щебечет Константина, словно она вполне уверена, будто мы ничего не сделали для такой враждебности.

Зеленые глаза Белладонны сужаются.

— И вы не сочли нужным предупредить нас? — спрашивает она, и ее тон жестче, чем я привыкла слышать от нее.

— Мы не думали… — Вольфганг обрывает фразу, его взгляд падает на Александра, в глазах которого мелькает тихое горе. Его голос становится мягче, когда он заканчивает: — Что это далеко зайдет.

— Что ж, — тихо бормочет Александр, отводя взгляд. — Видимо, зашло.

Соболезнования вертятся у меня на языке, но я не могу подобрать слов. Я никогда не была тем, кто заботится о чьих-то чувствах по поводу смерти близкого.

Сложив руки на кварцевом столе перед собой, я обвожу взглядом четыре пары глаз, уставленных на меня.

— Казни, — начинаю я с меньшей уверенностью, чем ожидала. Я откашливаюсь и начинаю заново. — Их истинной причиной была пьеса. Мы с Вольфгангом наткнулись на нее случайно. Это была инсценировка Лотереи…

Вольфганг прерывает меня.

— Боюсь, среди нас завелся предатель, — говорит он с надменным подъемом подбородка. По его высокомерному виду я понимаю, что он не желает вдаваться в подробности спектакля, и я уступаю. — Я поручил Диззи и своим людям это выяснить, но пока они ничего не нашли.

— Кто сказал, что это не сама Дитзи⁷? — протягивает Джемини, и в его глазах мелькает подозрение.

Губа Вольфганга дергается, его кулак обрушивается на стол.

— А кто сказал, что это не двуличный плут, сидящий передо мной? — парирует он, и его презрение к моему другу подливает масла в огонь его защитной речи.

— Я? — растягивает Джемини слово с напускным возмущением. Он смеется, рассматривая свою руку с черным лаком на ногтях. — Не льсти мне, Вольфи.

Зная, что это кончится лишь тем, что Вольфганг перепрыгнет через стол, чтобы придушить Джемини, я кладу руку ему на бедро. Эффект от моего прикосновения мгновенен — его тело заметно расслабляется. Я едва не отдергиваю руку под тяжестью осознания своего влияния на него.

— Нам нужны свои люди, чтобы разобраться в этом. Чем скорее мы найдем зачинщиков, тем скорее устраним угрозу, — говорю я.

Все кивают в согласии, но Александр возражает:

— А как же Сезон поклонения?

— До него же еще… — начинаю я.

— Он на следующей неделе.

Я замолкаю, смущение накрывает меня с головой. Как правителю Правитии мне следует держать такие вещи под контролем, а не Александру. Время утекает сквозь мои пальцы, как кровь из свежей раны.

Столько хаоса, столько всего, о чем нужно думать… Мне внезапно хочется побыть наедине со своими мыслями, прежде чем я сделаю что-то опрометчивое, вроде поиска, с кем бы поговорить.

— Сезон поклонения — священная часть истории Правитии, — провозглашает Вольфганг. — Мы не можем показывать слабость, особенно сейчас. Он пройдет по плану. Взрыв явно был попыткой нанести удар всем нам сразу. Пока мы остаемся в своих районах и усиливаем охрану, я верю, мы будем в безопасности.

— Если на то будет воля богов, — бормочет Белладонна, избегая наших взглядов.

Небольшая пауза повисает в воздухе, прежде чем говорит Константина.

— Мне нужна ваша кровь, — заявляет она, казалось бы, ни с того ни с сего.

— Что? — спрашиваю я, хмуря брови от недоумения.

Она вздыхает, словно я нарочно туплю.

— Ритуал? — настаивает она. — Пузырьки разбились при взрыве. Мне нужно собрать кровь заново.

— Но как же затмение? — спрашивает Вольфганг, меняя позу на стуле. — Ритуал требует его.

Константина отмахивается.

— Ваша кровь все равно была пролита во время затмения, я уверена, боги поймут. Это для моей личной коллекции, — ее улыбка становится зловещей. — Такая традиция.

Мы замолкаем, и я киваю ей.

Вскоре после этого собрание завершается. Осознание того, что мы нарушили божественный закон и, возможно, являемся проклятой силой, стоящей за этими событиями, нависает над нами с Вольфгангом, словно гильотина, готовая отсечь обе наши головы.

Но мы не говорим об этом ни слова.

Это тайна, которую мы должны хранить в одиночку.

—

МЕРСИ

Только вернувшись в правительские покои, я осознаю, сколько времени прошло с момента вчерашнего нападения. Под землей не было никаких часов, словно наблюдение за ходом времени ничего не значило, если нам некуда было идти.

Мы с Вольфгангом разошлись, едва поднявшись в дом. У меня появилось странное чувство облегчения, смешанного с сильной тоской.

Никогда не испытывала ничего подобного.

Солнце висит низко над горизонтом Правитии, оранжевый отсвет играет на зданиях и окнах. С момента взрыва прошло больше суток, и следы разрушений уже почти полностью убраны.

Даже отсюда, сверху, сквозь распахнутые французские двери балкона доносятся звуки работы команды. Обычно я держу их закрытыми, особенно с учетом всех недавних ливней. Но я жажду свежего воздуха, как узник жаждет свободы.

Все три мои собаки ходят вокруг, пока я стою у открытых дверей. Потерянная в мыслях. Потерянная в ощущениях. Эклер тычется мордой в мою руку, и я машинально чешу ее за ухом.

Мне нужно принять душ.

От воспоминаний о том, как я стою на коленях, а Вольфганг смотрит на меня сверху вниз с неутолимым голодом, меня бросает в дрожь.

Пожалуй, душ подождет.

По крайней мере, нужно переодеться во что-то из собственного гардероба.

Стук в дверь вырывает меня из беспорядочных мыслей.

— Мисс? — слышу я голос Джеремайи.

— Да?

— Мистер Вэйнглори просит вас в гостиную.

Я издаю короткий нетерпеливый стон. Ну что теперь?

Быстрым шагом подхожу к двери спальни и открываю ее.

— Он сказал, зачем? — цежу я, сама не зная, на кого или на что злюсь, просто злюсь и все.

— К вам прибыл гость из дома Агонис.

Я вопросительно смотрю на него.

— Ты имеешь в виду Константину?

Он качает головой, прислонившись спиной к стене коридора, крепко сцепив руки перед собой.

— Нет, мисс. Альберт.

— Ее прихвостень? — риторически отвечаю я, начиная движение через анфиладу и оставляя его позади. — И зачем ему видеть нас обоих, — добавляю уже вполголоса.

Войдя в гостиную, я обнаруживаю Вольфганга, сидящего на одном из бархатных диванов. В его расслабленной руке — стакан с янтарной жидкостью. Он переоделся в черные брюки и темно-лиловую рубашку с расстегнутым воротником. Альберт стоит у двери. В ожидании.

— В чем дело? — бросаю я вместо приветствия, и взгляды обоих мужчин мгновенно обращаются ко мне.

Альберт выпрямляется еще больше, его грузная фигура заполняет почти весь дверной проем.

— У меня послание от мисс Агонис, — произносит он необычно низким голосом.

Мой взгляд перескакивает на Вольфганга и находит в нем такое же вопросительное недоумение.

— Почему она сама нам не позвонила? — спрашивает Вольфганг.

— Мне поручено сопроводить вас, — отвечает Альберт со всей серьезностью.

— Куда? — огрызаюсь я, чувствуя, как под кожей закипает нетерпение.

— Ритуал должен быть завершен сегодня ночью, — он пожимает плечами. — Луна должна находиться в том же знаке.

Вольфганг издает протяжный раздраженный вздох, проводя рукой по короткой бороде, а у меня самой возникает мысль сбежать в знак протеста против наглого требования Константины. Я скрещиваю руки в несогласии, но не сдвигаюсь с места, потому что тихий внутренний голос умоляет меня не бросать вызов богам, когда все, что я делала последний месяц, — именно это.

Мы с Вольфгангом обмениваемся безмолвным взглядом, что-то в его глазах говорит мне, что схожая мысль и в его голове.

— Мы можем сделать это здесь, — говорю я, не отрывая от него глаз.

Альберт вмешивается.

— Мисс Агонис требует, чтобы ритуал был проведен в ее кровавом склепе.

Все еще глядя на Вольфганга, чувствуя, как бешено колотится сердце, я хрипло соглашаюсь:

— Ладно.

—

Почти два часа спустя мы оказываемся на самой границе владений Константины. Я заставила мужчин ждать, пока принимала долгий душ и переодевалась в черное платье-футляр и ажурные колготки. В воздухе холодно, и я плотнее запахиваюсь в норковое пальто; Вольфганг делает то же самое, подняв шерстяной воротник.

На ночном небе виден лишь тонкий серпик луны, когда мы подходим к неприметной двери, скрытой в небольшой рощице. Удивляюсь, что она не выкрашена в ярко-розовый, учитывая, как Константина любит все украшать. Достав из кармана скелетный ключ, Альберт отпирает дверь и жестом приглашает нас войти.

Вольфганг кивает, давая знак идти первой, и я прохожу мимо него, уловив запах ванили и бурбона, когда он следует за мной внутрь.

Скрип дверных петель заставляет меня обернуться.

— Что вы делаете? — резко бросаю я, видя, что Альберт закрывает дверь, оставшись снаружи.

Он замирает, его выражение лица бесстрастно.

— Просто следую приказу мисс Агонис, — большим пальцем он указывает за спину. — Мне велено ждать здесь.

— Мисс Агонис присоединится к нам? — спрашивает Вольфганг, и в его голосе звучит откровенная насмешка.

Альберт качает головой.

— Внизу, на ступенях, вы найдете все необходимое, — и с этими словами он закрывает дверь, оставив нас в ловушке и наедине.

Я чувствую напряжение между нами на вкус, как отравленный сахар на языке.

Вольфганг прочищает горло.

— Что ж, — говорит он, обходя меня, чтобы подойти к лестнице. — Давай покончим с этим.

В каждом его слове холодность, и моя логичная часть не может винить его за это. То, что произошло в подземных покоях, было глупо и откровенно опасно. Однако боль, сжимающая сердце, не имеет ничего общего с логикой.

Сдерживаю тихий вздох и начинаю спускаться по лестнице. Мои шпильки отсчитывают дюжину-другую ступеней, пока я не достигаю нижней площадки. Длинный коридор темный и сырой, землистый запах напоминает мне об освещенном факелами подземном туннеле, ведущем в Пандемониум.

В самом конце нас встречает массивная стальная дверь. Вольфганг оглядывается на меня через плечо, на его лице любопытная гримаса, потом он тянет на себя толстую металлическую задвижку. Помещение внутри напоминает пещерный склеп, пространство слабо освещено холодным искусственным светом. Бесчисленные ряды стеллажей, встроенных в неровные стены, хранят тысячи и тысячи маленьких пробирок с этикетками, уложенных, как сардины в консервной банке. Разные формы и размеры, принадлежащие разным векам, некоторые с пожелтевшими, наполовину отклеившимися этикетками, некоторые — вовсе без них. Мне не нужно присматриваться ближе, чтобы понять: все они содержат кровь.

Посередине комнаты стоит большой деревянный стол, а на нем те же атрибуты, что использовались при инаугурации: бархатная подушечка, церемониальный кинжал и две пустые пробирки. Мы подходим к нему, не обменявшись ни единым словом. Лениво размышляю, тот ли это самый кинжал, что был вчера, каким-то чудом извлеченный и спасенный из-под обломков.

Тишина меняется. Как зов смерти, она шепчет мне о нематериальном и незримом. Глаза Вольфганга поднимаются, его взгляд кипит всем тем, что мы отказывались произносить вслух, и я наблюдаю, как он медленно стягивает пальто со своих плеч.

Я повторяю его жест, мурашки бегут по рукам, когда ледяной воздух касается кожи. Мы оба бесцеремонно бросаем пальто к своим ногам, наши взгляды все еще напряженно сцеплены. Легкая усмешка, играющая на его губах, дразнит, пока он размеренными движениями закатывает левый рукав, обнажая вчерашний порез на запястье.

Клитор пульсирует, и я кусаю внутреннюю сторону щеки в отместку за реакцию моего тела на простой взгляд на Вольфганга. Четкий контур его челюсти. Идеальный изгиб губ. Стройные мускулы предплечья. Извилистые вены на тыльной стороне рук.

Вспоминаю о его обнаженном теле под струями горячей воды.

Я облизываю губы и отвожу взгляд, чувствуя, будто проваливаюсь в зыбучий песок.

Мое внимание переключается на его руку, тянущуюся вместо этого к кинжалу, и сердце пропускает удар в ответ на охватившее меня ожидание. Взяв кинжал за лезвие, Вольфганг протягивает его мне.

— После тебя, — медленно произносит Вольфганг, и в его тоне проскальзывает чувственная нотка. Тембр его голоса пронизывает мое тело холодными мурашками.

Я обхватываю пальцами рукоять, приближаясь к нему, в то время как моя другая рука пылает под прикосновением его запястья. Я не отрываю взгляд, проводя большим пальцем по поврежденной коже, в то время как его горло сглатывает с трудом.

Не могу точно сказать, что заставляет меня сделать это; возможно, мне нужна какая-то реакция от Вольфганга, а может быть, это связано со смутной болью, что теперь поселилась в глубине моего живота. Что бы это ни было, результат один: я вдавливаю острый ноготь в его плоть, грубо раскрывая порез заново.

Его рука взлетает к моей шее, и я внезапно чувствую прилив жизни. Почти улыбаюсь.

— Дерзкая маленькая негодница, — рычит он, и его надменная усмешка обнажает два золотых зуба. Его взгляд дикий.

— Прошу прощения, — говорю я с притворной невинностью, — тебе больно?

Его пальцы сжимают мое горло, и я снова поглощена пламенем желания.

— Если ты жаждешь борьбы, моя погибель, — его язык скользит по зубам. Это одновременно угрожающе и заманчиво. — Тогда я могу дать тебе борьбу.

Неуверенность в том, чего же я хочу на самом деле, топит меня в бочке смутных слов. Вместо этого я подношу клинок к его запястью. Он ругается, когда лезвие вновь рассекает его кожу, и я пользуюсь его минутной рассеянностью, чтобы высвободиться из его хватки. Отступив на несколько шагов, я изо всех сил пытаюсь глотнуть воздух, в котором нет его дурманящего, знакомого запаха.

Вольфганг замирает в долгом напряженном мгновении, его взгляд пылает невысказанным желанием, грудь вздымается от прерывистого дыхания, пока кровь медленно стекает по его руке и пальцам.

Он нападает на выдохе, бросаясь на меня с поднятыми руками. Моя реакция запоздалая, будто подсознание держало меня на поводке, прекрасно зная, что у меня и в мыслях нет бежать от Вольфганга.

Его окровавленная ладонь ложится на мой подбородок и щеку, когда он разворачивает меня, заставляя отступать к деревянному столу. Пульс бешено колотится, восторг обжигает грудь и щеки. Рефлексы наконец срабатывают, и я прижимаю лезвие кинжала к его горлу, но Вольфганг невозмутим. Даже я знаю, что моя угроза неискренна. Смахнув подушечку и пробирки со стола, он прижимает мою спину к твердой поверхности.

Звук бьющегося стекла едва долетает до моего сознания. Вольфганг грубо задирает мое платье выше бедер, его взгляд полон злобы, но пропитан сокрушительным голодом. Его снисходительное цоканье в паре с пальцами, скользящими по подвязкам с моим кинжалом, заставляет дыхание прерываться от жгучей боли. Его прикосновения требовательны, грубы и нетерпеливы, он рвет мои ажурные колготки.

— Так предсказуема, Кревкёр, — тянет он, извлекая мое оружие. — Никогда не расстаешься со своим любимым маленьким кинжалом.

— Судя по тому, как часто ты о нем упоминаешь, Вэйнглори, — огрызаюсь я, дразняще ухмыляясь, — можно подумать, что у тебя развилась одержимость.

Он одобрительно гудит, медленно проводя большим пальцем, испачканным своей кровью, по моим губам.

— Безусловно.

Смысл его ответа отдается эхом у меня в груди, моя собственная безумная одержимость ищет утешения в его словах. Она заявляет права на этот момент. Безмолвно, почти вызывающе, я опускаю руку вдоль тела, и церемониальный кинжал с лязгом падает на пол. Взгляд Вольфганга скользит вниз, а затем мгновенно возвращается ко мне.

В вихре стремительных движений он отпускает мое лицо и зажимает лезвие моего кинжала между зубами, прежде чем разорвать ажурные колготки на бедрах обеими руками. Его рука быстро обхватывает мою шею, прежде чем я успеваю подумать о том, чтобы подняться. Кроме того, мой рассудок никогда не был движущей силой этого безумного вальса, жертвами которого стали мы с Вольфгангом. Под колготками я обнажена, и моя киска пульсирует в предвкушении. Я медленно облизываю губы, и кровь Вольфганга пульсирует у меня на языке, словно я ощущаю биение его сердца.

Вынув кинжал изо рта, его выражение становится задумчивым, пока он проводит лезвием по маленькой татуировке на моем бедре. Его темный взгляд пригвождает меня к столу еще сильнее.

— Я как-то спросил, пробовало ли это лезвие жизненную силу холоднокровной Кревкёр, — размышляет он вслух.

Он не утруждает себя ожиданием ответа, кинжал вонзается в мою кожу, и из моего рта вырывается короткий вздох. Он мрачно усмехается, его глаза становятся маниакальными и одержимыми, когда он большим пальцем свободной руки вдавливается в свежий порез, от боли мои бедра вздрагивают вверх.

Мне всегда нравилось стирать границы между болью и наслаждением, но ощущение того, как Вольфганг водит большим пальцем вокруг пореза, размазывая мою кровь, не имеет равных. Границы не стерты — они попросту не существуют, и без этих бесполезных границ меня поглощает умопомрачительное возбуждение.

Тихий стон вырывается из моего горла, когда Вольфганг опускается ниже, к клитору, его большой палец все еще окрашен в красный от моей крови. Он лениво вырисовывает круги, его взгляд прикован к моим раздвинутым ногам, а дыхание становится прерывистым, когда он скользит большим пальцем вниз, и кровь смешивается с моей влагой.

Я замечаю, что вслепую цепляюсь за края стола, приоткрывая рот, а взглядом впиваюсь в его расширенные зрачки. Грубо проведя ладонью вниз по платью, он сжимает мою грудь поверх ткани и глухо стонет, его внимание вновь возвращается к тому, что между моих ног. Затем одной ладонью он прижимает меня к столу.

Я чувствую холодный твердый край, прежде чем понимаю, что это такое: рукоятка кинжала скользит между моих ног, а мое влажное возбуждение позволяет ему легко двигаться вверх и вниз.

На его лице появляется высокомерное выражение победителя, когда он медленно вводит кончик ручки в моё влагалище, а я выгибаюсь от ощущений.

Я пригвождена к месту, наблюдая, как он вынимает кинжал и подносит ко рту, его глаза — море черных волн, пока он прижимает язык к рукояти и медленно, долго облизывает ее. Моя киска сжимается при этом зрелище, поток желания утягивает меня под воду.

— Ты даже на вкус как одержимость, — размышляет он, и его голос полон хрипоты. Его глаза становятся мечтательными лишь на секунду, прежде чем твердеют, и он переворачивает рукоять, поднося ее к моим губам, постукивая по ним. — Открой.

Мой разум слишком охвачен страстью, чтобы отказывать ему, а тело так же жаждет. Я открываю рот и не свожу с него глаз, пока он медленно вводит его, и мои губы обхватывают твёрдую рукоятку. Он опускает взгляд на мой рот и с восторгом наблюдает, как кинжал входит и выходит. Входит и выходит. Его бёдра придвигаются к столу, а твёрдый член упирается мне в ногу.

Наконец, он вытаскивает рукоять и проводит ею по свежему порезу, мои пальцы впиваются в стол от сладостного жжения, прежде чем он одним толчком погружает ее глубоко в мою киску. Долгий стон разносится по холодному склепу, мой живот напрягается под его ладонью.

Его мрачный смешок эхом разносится по моей разгорячённой коже, пока он медленно трахает меня.

— Какое наслаждение, — говорит он, его губы растягиваются в жесткую усмешку. — Видеть, как твой же кинжал превращает тебя в мою шлюху.

Его слова должны разъярить меня, но вместо этого моя киска пульсирует, сжимаясь вокруг ребристой рукояти. Я пытаюсь дотянуться до его воротника, но он уворачивается, вытаскивая кинжал и швыряя его на пол, присаживаясь на корточки. Его язык, горячий и настойчивый, облизывает мою открытую рану, а затем впивается в мою кожу. Его губы скользят по моим бёдрам, а короткая борода оставляет приятные покалывания.

Хватая мою ногу, он перекидывает ее через свое плечо, раздвигая бедра шире. Обеими руками он рвет ажурные колготки еще больше, а затем раздвигает мою киску пальцами. Он рычит, прежде чем ввести внутрь два пальца.

Моя спина выгибается, имя Вольфганга греховно и тяжело ложится на язык, в то время как его горячее дыхание танцует над клитором, прежде чем губы смыкаются вокруг него.

Я чувствую себя безумной.

Я не хочу, чтобы это прекращалось.

Не хочу, чтобы мы прекращали.

Впиваюсь пальцами в его волосы, тяну, дергаю, прижимаю его лицо сильнее к себе, пока он продолжает ласкать, издавая хлюпающие звуки от моей влаги.

Моя кульминация нарастает и нарастает, подобно мощному течению, пока мне не остается ничего, кроме как сорваться в свободное падение.

Вольфганг выбирает этот самый момент, чтобы отстраниться и встать. Мой стон никогда еще не звучал так отчаянно, и я слишком далеко зашла, чтобы это волновало.

Его помутневший взгляд прожигает меня насквозь, поспешно он расстегивает брюки и стаскивает их по ногам. Сжимает свой член в широкой ладони с изящным отчаянием, шея напрягается, зубы скрипят, а щека испачкана моей кровью.

— Если я не могу иметь тебя, — говорит он, и его челюсть сжимается и разжимается, — то позволь мне отметить тебя всеми способами, которые я знаю.

Шлепнув ладонью по столу рядом со мной, его стон переходит в долгий рев, когда он изливается на мою киску, горячие струи спермы покрывают кожу.

Мой клитор пульсирует от ноющего возбуждения, вид его такого потерянного соблазняет не меньше, чем его семя, стекающее по моей влажной щели. Вольфганг почти не переводит дыхание, его пальцы скользят обратно туда, где им и положено быть, втирая сперму в мою промежность.

Сжимая мое платье в кулак, он грубо притягивает меня к себе, его губы сталкиваются с моими, в то время как большой палец играет с набухшим клитором. Я чувствую на его языке вкус своей крови и едва могу противостоять желанию впиться зубами, чтобы и мне вкусить его.

Звук моей влаги, смешанной с его, наполняет комнату, наши мучительные стоны поднимаются все выше и выше, пока моя кульминация не захлестывает, как смертоносная волна. Вольфганг трахает меня, пока я кончаю, и его поцелуй сжигает меня дотла.

Должно быть, проходят лишь секунды, но в конце концов мы оба возвращаемся в свои тела, а с этим возвращается и реальность. Вольфганг отстраняется первым и избегает моего взгляда, внезапный разлад жжет не меньше свежего пореза, пока мы оба по мере сил приводим себя в порядок. Я чувствую зуд засохшей крови на щеке, но даже не пытаюсь ее стереть.

Какая разница?

Пусть видят, как выглядит человек, жаждущий Вэйнглори.

—

МЕРСИ

Мне хочется вылезти из собственной кожи.

Если бы я могла расстегнуть свою плоть, как молнию, и уползти в темноту, в пустоту, лишенную чувств, я бы так и сделала. Вместо этого я иду по просторному сводчатому коридору к залу заседаний, и Вольфганг шагает рядом со мной. Эхо наших четких шагов заполняет безмолвную пропасть между нами.

Прошло четыре дня с момента нападения на инаугурации — и два с тех пор, как мы в последний раз предались нашим нелепым плотским желаниям.

Когда наши похотливые мысли наконец прояснились в кровавом склепе, Константины мы осознали, что даже не завершили ритуал. С мучительным напряжением мы заменили разбитые флаконы, осколки которых валялись на полу, и наполнили их своей кровью. Вскоре после этого мы ушли.

С тех пор мы не пересекались и кружили друг вокруг друга, как две акулы в кровавых водах, только когда это было абсолютно необходимо. Например, сегодня днём, когда нас вызвали на собрание, чтобы обсудить возможные зацепки в поисках того, кто стоит за этими беспорядками.

Войдя в зал заседаний, мы обнаруживаем, что двое из четверых уже прибыли. Джемини с черным маркером в руке рисует что-то на ярко-розовом гипсе Константины. Она все еще в инвалидном кресле, ее нога на подставке, из-под гипса выглядывают розовые ногти на пальцах ног.

Оба поднимают взгляд, услышав наши шаги, на их лицах сияют улыбки.

— Их величества прибыли, — весело произносит Джемини, возвращаясь к своему незамысловатому рисунку.

Вольфганг не отвечает, его выражение лица отстраненное, пока он расстегивает шелковый пиджак, прежде чем сесть напротив них с приглушенным вздохом. Я не могу заставить себя сесть и вместо этого расхаживаю во главе стола.

— Что случилось? — медленно спрашивает Константина, но я не могу смотреть ей в глаза, а уж тем более Джемини.

Я концентрируюсь на Вольфганге, который бросает мне осторожный предостерегающий взгляд.

— Что такое? — настаивает Джемини, закручивая колпачок маркера, прежде чем бросить его на стол.

— Ничего, — твердо отвечает Вольфганг, проводя рукой по безупречно уложенным волосам в тщетной попытке казаться невозмутимым.

Я замираю на месте, закусывая губу, совершая ошибку, встретившись с вопросительным взглядом Джемини. Его сила, может, на меня и не действует, но моя решимость сейчас — не более чем карточный домик.

— Мерси, — слышу я предупреждающий голос Вольфганга, но не могу оторвать взгляда от Джемини.

Я чувствую себя расколотой, как треснувшая плотина, готовая прорваться.

— Мы нарушили божественный закон, — выпаливаю я.

Вольфганг чертыхается. Рот Константины открывается от удивления, она бормочет себе под нос: «Цветы сработали». А Джемини откидывается на спинку стула, скрещивает руки и ухмыляется, словно только что услышал самую сочную сплетню.

Наступает долгая пауза, и я в бессилии опускаюсь на стул рядом с Вольфгангом, прежде чем Джемини произносит:

— Учитывая, что вас обоих пока не стерли со страниц истории, я делаю вывод, что вы, язычники, предавались блуду, — в его голосе издевка, однако она присыпана такой дозой сладкой снисходительности, что оскорбления почти не ранят.

Я впервые с момента своего признания смотрю на Вольфганга, черты его лица напряжены, но решительны.

— Да, — торжественно отвечает он, и внезапное облегчение накрывает меня, когда я слышу, как он это признает.

Я ожидаю, что и Джемини, и Константина выразят озабоченность, но вместо этого они обмениваются многозначительным взглядом, и Константина разражается хихиканьем, прикрывая лицо руками.

— Тинни, — осторожно говорит Вольфганг, сжимая челюсти. — Мне плевать, что ты не чувствуешь боли, я сломаю тебе и вторую ногу, просто назло.

Это почему-то заставляет её смеяться ещё сильнее, её глаза блестят, а Джемини едва сдерживает смех, рядом с ней.

— Мы практически подписали себе приговор, а вам двоим это смешно? — с недоверием спрашиваю я.

— Да ладно, Мерси, — успокаивающе отвечает Джемини. — Ты правда так думаешь?

Я бросаю взгляд на Вольфганга. На его лице отражается то же, что и на моём: замешательство.

— На что ты намекаешь, Фоли? — спрашивает Вольфганг, и его слова сочатся ледяным презрением.

— Он имеет в виду, — отвечает за него Константина, накручивая на палец прядь светлых волос. — Вы разве не догадываетесь, что в этом и была изначальная цель?

Мое дыхание становится поверхностным, ее намек медленно доходит до меня.

— Вы и правда полагали, — снова начинает Джемини, облокачиваясь локтями на стол между нами, — что боги избрали вас двоих для совместного правления лишь… платонически?

Последнее слово он произносит с таким отвращением, что я готова захохотать как сумасшедшая.

— Очевидно же, — добавляет Константина, слегка закатив глаза, — что таков был план с самого начала.

Вольфганг вскакивает, опрокидывая стул, словно не в силах справиться с реакцией на то, что предполагают наши друзья. Быстро наклонившись, он поднимает его и с грохотом ставит на ножки, потом снова садится без единого слова.

— Но… — мой голос предательски дрожит, я сглатываю тяжелый ком в горле, прежде чем продолжить, — это сделала я. Это не было решением наших богов, это случилось только из-за моего поступка.

Джемини молча изучает меня, его лицо задумчиво. Затем он издает сухой смешок.

— Sunt superis sua iura, — медленно произносит он, намеренно выделяя каждый слог.

У богов свои законы.

Он указывает на меня, а затем на Вольфганга пальцем, украшенным кольцом.

— Если думаешь, что твоя иллюзия свободной воли не была предопределена заранее, дорогой, то ты не так хитер, как я полагал.

Я замираю, любая возможная реплика теряется в бурлящем жару обиды глубоко в животе.

— Я… — начинает Вольфганг, но тут же резко захлопывает рот, когда к двери приближаются шаги.

Спустя несколько секунд в облаке соблазнительных духов и белого кружева появляется Белладонна.

Она запинается на пороге, явно уловив напряженную тишину. Ее взгляд скользит ко мне.

— Я что-то пропустила?

Все еще не в силах говорить, мучительно пытаясь подавить бушевавшую во мне ярость, я качаю головой. Она слишком долго изучает мое лицо, но в конце концов, кажется, находит ответы на некоторые свои вопросы.

Она пожимает плечами и садится. Джемини возвращается к своим рисункам, а Вольфганг беспрестанно постукивает пальцем по подлокотнику кресла. Через несколько минут появляется Александр, вид у него уставший, с мешками под глазами. Он быстро целует Константину в лоб, прежде чем сесть. К счастью, Вольфганг, кажется, улавливает, что я слишком потрясена, чтобы вести собрание, и берет инициативу в свои руки.

Следующий час я провожу в раздумьях, прокручивая в голове последние слова Джемини.

—

ВОЛЬФГАНГ

Мы с Мерси возвращаемся в наши жилые покои, а за нами тянется невыносимая тишина. Треск и потрескивание пылающего камина в гостиной напоминают мне, что мир сам по себе не замолчал. Просто я правлю бок о бок с грубиянкой, которая замыкается в себе при любой проблеме, а сегодня проблемой оказались мы сами.

Услышав теорию наших друзей, я был потрясен не меньше Мерси, но кому-то же надо было сохранять лицо ради собрания. Пока никаких реальных зацепок по поводу мятежников. Недостаток информации вызывает у меня подозрения, но моя настороженность не успела проявиться в полной мере, потому что я попал в липкую паутину, сплетённую самой Мерси, и мои мысли заняты только ею

Тем не менее, я мысленно отметил, что надо поручить Диззи добавить людей на это дело. Джемини убедил нас, что без сомнения соберет ценную информацию во время Сезона поклонения, который начнется через несколько дней.

Заметив, что Мерси пытается пройти в свое крыло, я ловлю ее за руку. Она замирает на полушаге, вздрагивая. Медленно она разворачивается, ее взгляд опускается к тому месту, где мои пальцы сжимают ее запястье, а затем поднимается, чтобы встретиться с моим.

— Что? — говорит она. Ее голос не так суров, как изгибы ее губ; нет, в ее тоне есть ностальгическая грусть, отчего я сжимаю ее запястье чуть сильнее.

— Эта… ситуация… между нами, Мерси, — осторожно отвечаю я, — ее нужно обсудить.

Она пытается выдернуть руку из моей хватки, но я не поддаюсь.

— Я устала, Вольфганг.

— Солнце едва зашло, — возражаю я сквозь стиснутые зубы. Ее рука обмякает, выражение лица сменяется на что-то непонятное. — Я знаю, ты предпочла бы проигнорировать это, но мы не можем вечно избегать разговора. Боги не позволят.

Почувствовав, что сейчас она не убежит, я отпускаю ее, и она тут же скрещивает руки.

— Ты и правда веришь этим двоим? — с сухим смешком говорит она. — Джемини процветает на хаосе, а Константина так же обожает смуту, как и он.

— Согласен, — медленно произношу я, проводя рукой по бороде. — Но… — Мерси напрягается, ее глаза фокусируются на точке где-то позади меня, губы сжаты в тонкую линию. — Ты не можешь отрицать, что… — я переминаюсь с ноги на ногу. — Что в их предположении может быть доля правды.

Ее взгляд снова фокусируется на мне.

— Правды? — говорит она, и в ее тоне звучит намек на недоумение. — Что план богов в том, чтобы мы… — она спотыкается на словах, ее руки плотнее прижимаются к груди. — Чтобы были… — ее глаза расширяются, но она так и не заканчивает фразу.

Я позволяю тишине заполнить пробелы за нее. Пожимаю плечами. Этот жест такой же неуверенный, как и я сам сейчас.

Сердце стучит сильнее.

— Я зарёкся ненавидеть тебя, Мерси, — тяжело вздыхаю, вспоминая последние несколько недель, проведённых вместе. Я делаю шаг навстречу ей, задевая пальцами подол её короткой чёрной юбки. Её взгляд такой же напряжённый, как и мой. Я наклоняюсь к её уху. — И все же, — шепчу я, прежде чем прикусить ее мочку. Ее дыхание замирает, тело расслабляется, прижимаясь ко мне, плечи опускаются. — Звук твоих хриплых стонов преследует меня в каждый момент бодрствования.

Ее руки впиваются в отвороты моего пиджака, лоб мягко опускается на мое плечо, словно лист, медленно падающий на землю в свежее осеннее утро. Я вдыхаю ее аромат. От него кружится голова и обостряется желание.

Наконец она говорит. Ее голос тих, словно она боится, что ее подслушают сами боги.

— Только у одной могут быть для нас ответы.

—

Я не ступал в Лотерейный зал с тех пор, как столкнул Мерси в жертвенную яму и выбежал оттуда, пылая праведным гневом.

С тех пор прошло пять недель.

И даже после всего недавнего между нами, я не стыжусь своего поступка. Она заслуживала куда большего, чем просто падение на груду старых костей и сломанную руку.

И вот мы здесь. Снова там, где все началось.

И как же все изменилось.

Но…

Что-то в словах Джемини отзывается правдой. Возможно, Мерси просто поддавалась подсознательному желанию, заложенному в нее нашими богами. Возможно, исход Лотереи был лишь судьбоносной развязкой чего-то гораздо большего, чем мы двое. Больше, чем все мы.

— Так мы просто… ждем? — бормочет Мерси, медленно ступая на обсидиановую платформу.

— Это лучший из вариантов, — отвечаю я, засунув руки в карманы и следуя за ней. — Надеюсь, она поймёт, что нам нужна аудиенция.

— Звучит слегка нереалистично.

— И это говорит та, что откликается на зов смерти, — парирую я мимоходом.

Мерси поворачивается ко мне, смотря с легкой долей насмешки.

— Что? — спрашиваю я. Она пожимает плечами, обводя взглядом зал, и на её губах появляется едва заметная улыбка. — Вспоминаешь свой переворот, Кревкёр? — спрашиваю я с удивительной легкостью.

— Что теперь? — голос Оракул отдается эхом от стен, и меня охватывает нелепое желание пригнуться и спрятаться, но я сдерживаюсь и не двигаюсь с места.

Мы видим ее стоящей у двери, руки скрыты в рукавах, лицо выражает все то же недовольство.

Быстрыми шагами Мерси подходит и встает рядом со мной. Не могу не задаться вопросом, исходит ли это из бессознательного желания казаться более едиными.

— Мы хотим… — Мерси прочищает горло, на лице явственно читается беспокойство. — Совета.

Оракул делает несколько шагов в нашу сторону, но сохраняет дистанцию.

— Если это касается вашего недавнего… взаимодействия, — начинает она резко, мечась взглядом между нами. — Я думала, что достаточно ясно выразилась во время Лотереи.

Я не могу скрыть удивления, моя рука находит запястье Мерси. И все же, чувствую себя слегка идиотом за то, что вообще допускал мысль, будто Оракул еще не знает.

— Что именно вы имеете в виду? — медленно говорю я, и в моем голосе звучит трепет.

Оракул с легким пренебрежением выдыхает, прежде чем заговорить.

— Вы будете править вместе.

Мерси издает шокированный смешок и отступает на несколько шагов, словно от физического толчка. Мое сердцебиение учащается, пока я осторожно перевариваю ее слова и то, на что она намекает.

— Вы хотите сказать… — мои слова обрываются, разум разлетается на осколки.

— Я знала о вашем союзе задолго до ваших рождений. Будьте благоразумны и помните: боги не ошибаются.

Теперь моя очередь издать недоверчивый смешок, я провожу рукой по лицу, в голове у меня полный бардак.

Мерси сходит с платформы, приближаясь к Оракул, будто близость к ней как-то поможет справиться с головокружительным эффектом, который она, скорее всего, испытывает. Именно это испытываю я. Как будто на невидимой привязи, я следую за ней.

— А как же божественный закон, что запрещает это? — говорит Мерси с настойчивостью. — Был ли он вообще реальным? Имел ли он когда-либо значение?

Губы Оракула сжаты в тонкую линию, взгляд непоколебим.

— Да. Теперь нет.

Мерси фыркает и в отчаянии разводит руками.

— Какой тогда был во всем этом смысл, кроме как держать нас под своим каблуком?

Оракул наклоняет голову, прищуриваясь.

— Откуда, по-твоему, берется твоя жажда абсолютной власти, дитя? — сурово говорит она. — Неужели ты забыла, по чьему образу была сотворена?

Мерси захлопывает рот, явно ошеломленная. Ее взгляд вонзается в мой, затуманенный ужасом и смятением. Я борюсь с желанием притянуть ее к себе.

Я снова сосредотачиваюсь на Оракул.

— Мы единственные, на кого это не распространяется?

Оракул слегка качает головой.

— Боги вступают в новую эру Правитии. Этот закон был отменен, — она окидывает нас обоих взглядом. — Вы и ваше будущее потомство будете ответственны за плавный переход в эту эпоху.

Более не проронив ни слова, она разворачивается и выходит из зала, оставив нас оставив нас в оцепенении от того, что мы только что услышали.

—

ВОЛЬФГАНГ

Сезон поклонения начался три дня назад, в день зимнего солнцестояния. Он повторяется каждые три месяца, знаменуя смену сезонов. Это недельное мероприятие, во время которого жители Правитии могут приносить дары богам. Нам, их богам.

Способ, которым мы собираем пожертвования, различается от одного бога к другому. У большинства из нас есть определенный день недели, отведенный для этого. Мой — воскресенье. Лишь двое отступают от этого обычая. Дани Александру собираются на вакханалии, длящиеся всю неделю.

А Мерси? Что ж. Зов смерти не привязан к чему-то столь приземленному, как календарь.

С закрытыми веками я слушаю, как последний из последователей Вэйнглори произносит панегирик у моего алтаря. И какой алтарь может быть лучше для служителя бога тщеславия, чем его собственное обнаженное, сияющее тело?

Комплименты, лесть, восхваления — сегодня я услышал все. Каждое произнесенное слово, выдохнутое в пар банного зала, оставило невидимый след на моей коже. Они висят в воздухе, смешиваясь с ароматом ванили от моих масел. Я собирал эти слова с ненасытным голодом, и это создало животворящий гул, позволивший почти забыть горести прошлых недель.

Почти.

Когда безымянный житель Правитии наконец завершает перечисление всех способов, которыми он меня обожает, я, не открывая глаз, отмахиваюсь, отпуская его. Облокотившись на край купели, раскинув руки по сторонам, я слушаю, как удаляющиеся шаги растворяются в невесомой тишине. Остается лишь тихая мелодия классической музыки.

Тепло воды, окружающей меня, успокаивает ломоту в теле, притупляя мысли. Я мог бы наблюдать за Сезоном поклонения в банном комплексе Поместья Правитии, но меланхоличные ароматы моей прежней жизни позвали меня обратно в Башню Вэйнглори, в тоске по последнему разу, когда я чувствовал себя… грандиозным. Довольный вздох прокатывается у меня в груди.

Звук каблуков пронзает тишину.

Поступь, которую я теперь знаю слишком хорошо.

Кожа покрывается мурашками от осознания еще до того, как я открываю глаза. По жилам пробегает непривычное ощущение, и я почти чувствую, как невидимая нить между нами ослабевает по мере ее приближения. Мерси стоит у противоположного конца банного зала, возле каменных ступеней, ведущих в воду. Теплый свет свечей на канделябрах освещает ее лицо, гладкое, как мрамор, лишенное каких-либо эмоций.

Напряженная тишина трещит в обширном пространстве между нами.

Я почти не видел ее с тех пор, как мы разговаривали с Оракул неделю назад. Отчасти это было связано с обстоятельствами — похороны Алины занимали мое время. Затем начался Сезон поклонения, но это были лишь жалкие попытки сбежать от эха заявления Оракул.

Хотелось избежать давления того, что было нам открыто в тот день. Теперь, когда в дело вступила судьба, она определенно вывела нас из лихорадочного состояния. С тех пор мы ходим вокруг друг друга на цыпочках.

Но это никоим образом не умерило мою неоспоримую тягу к Мерси.

Я просто подавлял ее. До сих пор.

Как сама смерть, она облачена во все черное. Меховое пальто и простое платье. Не знаю, ослабило ли принятие дани мои чувства, но у меня начинает течь слюна, как у одной из ее собак, уставившейся на кость.

Не отрывая от нее глаз, я обращаюсь к моему помощнику, стоящему по стойке смиренно позади меня.

— На сегодня достаточно, Бартоломью. Оставь нас.

Он бормочет дрожащее «Да, сэр» и семенит через весь зал, проходя мимо Мерси с почтительным кивком, прежде чем исчезнуть.

Скрестив руки, она обходит край купели и начинает двигаться в мою сторону. В покачивании ее бедер чувствуется неуверенная надменность, и я поднимаю взгляд вверх по мере ее приближения.

Наконец, она останавливается в сантиметре от моей вытянутой руки, которая почти касается носка ее туфли. Сердце сжимается от тоски, и мои пальцы по собственной воле тянутся к ее ноге.

После долгой паузы она нарушает тишину.

— В прошлый раз, когда я была здесь, я бросила тебе в лицо отрезанный палец.

Я сдерживаю улыбку.

— Помню, — медленно говорю я, проводя одной рукой по мокрым волосам. — На этот раз без безвкусной шляпы с бахромой? — язвлю я.

Она цокает языком в ответ на колкость, на ее алых губах мелькает тень улыбки, взгляд на мгновение уходит вверх, прежде чем вернуться к моему.

— В конце концов, теперь я — лицо Правитии.

— Одно из лиц, — не могу удержаться от ответного удара.

Ее улыбка меркнет, взгляд становится интенсивнее, изучающим. Интересно, думает ли она о том же, о чем и я.

Вы будете править вместе.

Напряжение грохочет между нами, как гром после молнии.

Я выпрямляюсь, поворачиваясь к Мерси лицом к лицу. Когда я снова начинаю говорить, мой голос звучит ниже, а слова наполнены такой сложностью, что даже я не до конца понимаю, что они означают.

— Ты проделала весь этот путь, чтобы принести мне дань, Кревкёр?

Она не реагирует, словно потерялась в лабиринте собственных мыслей. И, черт возьми, как же хорошо я знаком с этим чувством. Ее каменная маска сегодня кажется несокрушимой, ее лицо спокойно, в то время как во мне трещит уязвимость.

Наконец, она отводит взгляд и начинает делать один маленький шаг за другим. Она обходит край купели, пока не оказывается прямо позади меня. Медленно я запрокидываю голову назад, опираясь ею о камень под собой.

Она поднимает каблук и прижимает подошву к моему плечу и ключице. С моего ракурса я вижу, как ее ноги расставляются, обнажая стринги под платьем.

— Может, в этот раз мне утопить тебя, — ее слова тлеют, как красные угли, на моей горячей коже, и я стону, когда ее каблук впивается в мою плоть.

Не отрывая от нее глаз, я обхватываю ее лодыжку, проводя мокрой ладонью по ее икре, а затем по бедру.

— Принеси мне дань, Мерси, — жадно повторяю я.

Ее глаза трепещут. Маска трескается. И уязвимость, которую я жаждал увидеть отраженной в ее взгляде, появляется.

— Я… я не могу, — тихо отвечает она.

Я не разочарован, знал, что она не сделает этого, но все равно стремился спровоцировать ее. Чтобы почувствовать, как она дрогнет под моим прикосновением. Потому что для того, чтобы восхвалять кого-то с преданностью, нужна близость. А что есть истинная близость, если не обнаженная уязвимость?

Ее глаза горят, и я вдыхаю боль, стекающую с нее, как аромат.

— Тогда покажи мне всеми способами, о которых не можешь сказать, моя погибель.

Ее губы приоткрываются, брови хмурятся, словно она пытается разгадать что-то. Тишина считает наши вздохи за нас. Пока Мерси наконец не начинает двигаться.

Она отступает, вырываясь из-под моего прикосновения, и выбегает из зала; стук ее каблуков так же быстр, как и удары моего сердца.

—

ВОЛЬФГАНГ

Я врываюсь в гостиную и хватаю первого попавшегося слугу. Схватив его обеими руками за воротник, притягиваю к своему лицу.

— Где она?

От моего угрожающего шипения он громко сглатывает и широко раскрывает глаза, прежде чем выдавить из себя ответ.

— В… в атриуме, сэр.

Я отталкиваю его и направляюсь в Восточное крыло. Я закипал все время с тех пор, как Мерси выбежала из банного зала сегодня вечером, ее уход раздражает меня больше, чем я хотел бы признать.

Я чувствую себя расколотым. Как фарфор, небрежно швырнутый на землю. Я знаю, что тоже избегал ее, но видя, как она так стремительно уходит, словно не могла от меня сбежать достаточно быстро, я пришел в ярость.

Какой тогда был смысл ее визита, если он закончился бегством?

Трусиха.

Вот кто она. Боится любого чувства, не привязанного к апатии или смерти.

Она не сможет вечно убегать от меня. Я буду преследовать ее до самых глубин нашей ужасной гибели, если понадобится.

Я всегда ее поймаю.

Я всегда ее найду.

И я завладею ею, как она завладела мной. Как паразит, вгрызлась в мою душу. Она поглощает меня. И я поглощу каждую ее каплю в ответ.

Атриум дремлет в тенях вечернего неба, свечи мерцают на длинном дубовом столе, дождь бьет в панорамные окна.

Я замечаю силуэт стройного тела Мерси на фоне темного городского пейзажа. Она стоит у окна, платье облегает ее изгибы, плечи обнажены, длинные черные волосы струятся по спине.

Мерси поворачивается, услышав мои крадущиеся шаги. Ни малейшего подъема бровей, ни расширения глаз. Словно она ждала меня все это время.

Ни единого слова никто не произносит. Вместо этого мы позволяем напряжению говорить за себя. Схватив ее за затылок, я вплетаю пальцы в ее пряди и оттягиваю голову назад.

Толкаю ее к окну в тот же миг, когда мои губы с неистовой силой врезаются в ее. Наши стоны сливаются воедино, пока вкус ее не подливает масла в и так уже пылающее пламя. Шлепнув ладонью по стеклу рядом с нашими головами, я углубляю поцелуй, в то время как длинные ногти Мерси впиваются в мою шею.

Холодная поверхность под моей ладонью не способна унять бушующий под кожей огонь. Отпуская ее затылок, я провожу рукой по ее изгибам, сжимая груди, живот, бедра. Она прижимается ко мне, задыхаясь, пока я поглощаю каждый хныкающий стон, вырывающийся из ее рта.

Наши языки сталкиваются, ее губы такие пухлые, что мне хочется поглотить ее целиком. Нетерпеливо раздвинув ее ноги своими, я просовываю руку под платье. Основанием ладони давлю на ее клитор, пальцами скользя по влажности ее кружевных стрингов.

— Ты промокла насквозь, моя погибель, — тяжело дышу я в ее губы. — И это всего лишь от одного поцелуя? — моя эрекция давит на шов брюк, я прижимаюсь к Мерси еще сильнее. — Или одна мысль обо мне делает тебя такой мокрой?

Руки Мерси теперь лихорадочны, они проскальзывают под мой пиджак, ее пальцы сжимают мою рубашку.

— Глупенький волчонок, — мрачно говорит она, и в ее словах слышится насмешливый вызов. — Кто сказал, что я думала о тебе?

Я знаю, что не стоит верить ей. Знаю, что не стоит позволять ее словам резать меня, как кинжал у нее на бедре. Но одна лишь мысль о том, что Мерси может фантазировать о ком-то другом, заставляет меня издать низкий, угрожающий рык. Я резко и безжалостно шлепаю по ее киске. Шокированный стон срывается с её губ, и я поглощаю его поцелуем. Вкус как у самого изысканного вина, как у сладчайшего нектара.

Отступив на шаг, я резко разворачиваю её и наклоняю вперёд, ровно настолько, чтобы она упёрлась ладонями в стекло и удержала равновесие.

— Что ты, по-твоему, делаешь? — резко бросает она, поворачивая голову. Через плечо её взгляд встречается с моим, жёстким, но полыхающим огнём.

Я неторопливо расстёгиваю ремень и усмехаюсь, надменно, мрачно, угрожающе.

— Предаюсь воле наших богов.

Она могла бы сопротивляться, раньше она точно это делала. Но сейчас она податлива в моих руках: её ноги раздвигаются, словно нарочно подталкивая меня продолжить. Ей больше не удастся меня обмануть — её холодная внешность всего лишь маска. Я знаю её истинную суть, чувствую её, когда мы наедине, когда я полностью погружаюсь в неё.

Её глаза сужаются:

— Я не твоя судьба, Вэйнглори.

Я расстёгиваю ширинку, высвобождаю член и провожу большим пальцем по головке, затем отодвигаю в сторону её стринги.

— Разве ты не слышала, Кревкёр? — усмехаюсь я мрачно, касаясь кончиком члена её влажной плоти. — Ты всегда была моей.

Я вхожу в неё ровно настолько, чтобы её тело сладостно обхватило головку.

— И будешь моей, даже когда твой бог призовет нас обоих.

Резко дернув бедрами вперед, я погружаюсь в нее до самого основания. Меня переполняет эротическое чувство от того, что я вижу Мерси в таком состоянии, и я наклоняюсь к ней, кладя руку рядом с её рукой на оконное стекло. Изгибы ее тела идеально вписываются в мои.

Я трахаю ее с мстительностью. Я трахаю ее со всей ненавистью, что еще осталась во мне к ней. Трахаю ее так, словно она всегда была моей по праву рождения. Пока не остается ничего, кроме наших отраженных взглядов. Огней города, мерцающих за окном. Дождя, барабанящего по стеклу.

— Смотри на нее, — хрипло шепчу я Мерси на ухо. — Узри ее красоту, ее порочность, ее тьму, — моя ладонь скользит по ее руке, наши пальцы сплетаются в горячей хватке на стекле, в то время как другая моя рука впивается в ее бедро. Возможно, я говорю о городе Правития, но мои слова перекликаются со всем, что олицетворяет Мерси. — Она наша. Мы заявили права на все это, моя погибель.

— Наша… — повторяет она, стекло запотевает от её стонов, её тело сжимается вокруг моего члена, и я знаю, она сдалась, я добился своего. Ее маска спадает. Лед тает, пока она стонет «да, да, да», и ее задница отталкивается от меня с каждым моим жестоким толчком.

— Прикоснись к себе, Мерси, — стону я, сжимая одну из ее грудей поверх платья. Шёлк гладкий, а сосок твёрдый и набухший от моих прикосновений. — Я хочу, чтобы ты довела себя до оргазма, пока город наблюдает.

К удивлению, она слушается, опуская руку вниз. Порочное желание пробегает мурашками по спине при мысли, что она следует моим приказам.

Разжимая пальцы, я отпускаю ее руку, выпрямляюсь и снова обхватываю ее бедра ладонями с обеих сторон. Ее киска сжимается вокруг меня, и кажется, будто я чувствую ее возбуждение вместе со своим. Как две части одного целого. Они бьются в одном грешном ритме.

— Я хочу услышать свое имя на твоих губах, когда ты кончишь, Мерси, — требую я, вновь и вновь толкаясь глубже в нее, и каждый скользящий внутрь ее киски толчок ощущается как самый первый раз. — Произнеси мое имя, когда тебя накроет наслаждение. Позволь мне завладеть тобой. Позволь мне быть причиной, по которой твое сердце бешено колотится в груди.

— Нет, — выплевывает она, и это слово противоречит желанию, звучащему в ее тоне.

Моя челюсть сжимается, ноздри раздуваются. Я шлепаю ее по заднице, и жжение в ладони почти так же удовлетворяет, как и резкий стон Мерси.

Чувствую, как нарастает ее оргазм, ее киска сжимает мой член. Я повторяю свое требование.

— Скажи, — рычу я.

Я уверен, что она снова откажет мне. Но ее лоб опускается на стекло, каждая мышца в ее теле сокращается в момент кульминации… и мое имя срывается с ее губ.

— Вольфганг.

Я схожу с ума.

Мои толчки становятся отчаянными, беспорядочными.

Её имя — единственное, что я хочу произносить.

Я повторяю его снова и снова, глядя на её блаженное отражение в оконном стекле. Сильно кончаю, и смерть моего эго разрывает меня на миллион маленьких кусочков, когда я изливаюсь глубоко внутри Мерси, наполняя её своей спермой — наполняя её собой.

—

МЕРСИ

Вес Вольфганга все еще давит на мою спину, ладони, влажные от пота, прилипли к стеклу. Я пытаюсь восстановить дыхание. Чувствую медленное скольжение, сладостную ломящую боль, с которой его член покидает мое тело. Его семя стекает по моему бедру, кожа все еще звенит осязаемым желанием.

Он бережно опускает мое платье. Что-то в нежности его пальцев заставляет сердце сжиматься от щемящей боли. Я задерживаюсь на этом чувстве — мой обычный инстинкт, требующий запрятать его в самые темные глубины, похоже, сегодня отсутствует.

— Жди здесь, — глухо бормочет Вольфганг.

Выпрямившись во весь рост, я поворачиваюсь, чтобы понаблюдать за ним. Каштановые волосы взъерошены, пряди падают на лоб, брюки всё ещё расстёгнуты, пока он направляется к длинному обеденному столу.

Таким он предстаёт передо мной сейчас — неприбранный, дикий. И в этом — его человечность. Его волчье лицо, наконец явленное из-под маски «Вэйнглори».

Сегодня я почувствовала, как моя собственная маска растворилась. И страх, что Вольфганг увидит меня такой, больше не терзает меня. Напротив, я чувствую себя живой. Настоящей.

Он берёт со стола белоснежную салфетку, окунает её в серебряный графин с ледяной водой и возвращается к окну с хитрой усмешкой, с надменной походкой.

Его стальной взгляд не отрывается от меня, пока он медленно опускается на колени прямо передо мной. В груди снова сжимается мучительная тяжесть. Его улыбка становится опьяняющей. Крепкие руки скользят вверх по моим бёдрам, задирая платье всё выше, до самых бёдер.

— Позволь смыть все следы моего присутствия, — говорит он с жаром тысячи солнц. В его тоне звучит беззаботность. Я ненавижу это. Ненавижу саму мысль о том, чтобы смыть его с себя. Пусть останется. Пусть впитается в меня, просочится в самые кости.

Но я молчу.

Я вздрагиваю от резкого вдоха, когда прохладная ткань касается моей пылающей кожи. Другая рука Вольфганга цепко сжимает мое бедро, большой палец впивается в нежную плоть.

Теперь его взгляд сосредоточен на медленных, кропотливых движениях — по моим бёдрам, вдоль чувствительной щели.

И вот тогда я это чувствую.

Между горячим дыханием его губ на моей коже и прикосновением, вторящим тому наслаждению, что я испытывала, когда он погружался в меня, рождается осознание: мы больше не губили наши судьбы — мы скрепляли их.

Смерть взывает ко мне. Манит.

Вольфганг, должно быть, чувствует перемену в моей энергии. Его движения замедляются, настороженный взгляд поднимается:

— Что такое?

Я поправляю платье и отступаю от окна. Вольфганг, стоя рядом, небрежно швыряет влажную салфетку на пол.

Смерть скользит сквозь мои ощущения, кожа покрывается мурашками.

— Мне нужно идти, — тихо говорю я.

Рука Вольфганга резко взмывает, едва эти слова слетают с моих губ. Пальцы сжимаются вокруг моего запястья, оставляя знакомые вмятины — в последнее время его рука всё чаще находит мою руку.

— Ты не уйдешь от меня, Мерси, — сурово произносит он; брови сдвигаются от беспокойства. — Особенно сейчас, когда угроза нашей жизни как никогда высока.

— Она зовёт меня, — отвечаю я.

Мой голос должен звучать твёрдо, как стальной прут, не поддающийся излому. Но вместо этого он слаб, словно горсть соломы.

Я чувствую себя разорванной надвое. Словно Вольфганг держит саму мою жизненную силу между пальцами. Если бы он захотел быть жестоким, то мог бы сжать ладонь в кулак и обратить меня в пыль.

Я смотрю в окно, избегая его вопрошающего взгляда. Дождь стекает по стеклу, размывая Правитию и ее мерцающие, сверкающие огни.

— Твой бог говорит с тобой?

Я возвращаю внимание к Вольфгангу, его рука все еще держит меня. Не отпускает.

— Да.

Отпустив мою руку, он приводит себя в порядок с праведной решимостью. Заправляет рубашку в брюки. Застегивает ремень. Разглаживает лацканы. Все это проделано с такой аристократической грацией, что я вдруг понимаю: Вольфганг всегда был рожден, чтобы править. Всегда был предназначен для такого величия и поклонения.

Я тоже всегда жаждала власти, но задаюсь вопросом, смогу ли когда-нибудь наслаждаться ею так, как Вольфганг.

С этим осознанием приходит меланхолия.

Когда он заканчивает, уложив волосы, протягивает мне руку.

— Идем?

Живот сжимается от неожиданности.

— Ты не можешь пойти со мной, — говорю я, и в моем тоне слышна та же ошеломленность.

Он отвечает пренебрежительным смехом:

— И с чего бы это?

— Потому что… — я запинаюсь, но спустя долгую паузу беру себя в руки. — Потому что это интимный акт. Я поклоняюсь в одиночестве. Так было всегда.

Его протянутая ладонь по-прежнему между нами. Он тянется ко мне, бережно берёт мою руку, подносит к своим губам. Они всё ещё припухли от нашего поцелуя и теплы на тонкой коже моей руки. Его взгляд искрится лёгкостью, в нём поблёскивает золото, когда улыбка становится шире.

— Что ж, моя погибель, наступает рассвет нового дня.

—

Дождь по-прежнему хлещет стеной.

Как всегда, я оставила Джеремайю в заведенном седане в нескольких улицах отсюда.

Я убиваю. Он собирает.

На этот раз меня потянуло к гавани.

Плечо Вольфганга прижато к моему под широким зонтом, пока мы жмемся в узком переулке, выжидая время. Вдалеке едва видны шатровые своды Пандемониума. Нам следует держаться своих районов, как велено, но смерть не знает границ.

Я иду туда, куда она зовет.

Втягиваю голову в воротник длинной кожаной куртки. Шум ливня яростно барабанит по куполу зонта.

Он, должно быть, замечает мою дрожь, ледяной холод дождливой зимней ночи въедается в мышцы. Без единого слова, не отводя пристального взгляда от улицы, он обвивает рукой мою талию и притягивает к себе.

Я не сопротивляюсь, лишь переступаю поближе. Мы молча ждём. Улицы пустынны, пропитаны запахом сырой земли и ледяного ветра. Большинство горожан устремились на сторону владений Александра: его вакханалия продлится ещё три дня.

Лёгкое покалывание у основания шеи заставляет меня резко повернуть голову налево. Чувствую, как пальцы Вольфганга впиваются в ткань моего пальто, словно он слышит стук моего сердца, словно различает мелодию, плывущую по ветру.

Вот он.

Тот, чья участь предрешена этой ночью.

Его плечи подняты к ушам, шаги быстрые, голова опущена, он пытается пережить бурю без зонта. Еще один квартал, и он пройдет прямо перед нами. Как насекомое, идущее в паучью сеть. Мне нужно лишь подождать.

Еще несколько шагов.

Вольфганг становится беспокойным, будто борется с кровожадным порывом наброситься. Схожий импульс жужжит и во мне, пока я отсчитываю шаги жертвы.

Это по природе своей наркотик.

На вкус как электрический разряд.

Сейчас.

Я выхожу под дождь и протягиваю к нему руку — саму длань смерти. Не утруждаю себя тем, чтобы закрыть ему рот. Пусть кричит. Пусть звёзды услышат его мольбу, словно реквием.

Зацепляю локоть за его шею. Мой клинок с силой впивается в рёбра, пока я втягиваю его в тень, где ждёт Вольфганг.

Вольфганг швыряет зонт на землю, словно ему нужно раскрыться, подставить себя небу, наблюдая за мной. Он позволяет дождю стекать по лицу, пока я убиваю. Он ощущает влажную ледяную дрожь природы, пока я дозволяю ему разделить моё поклонение.

Чего он не ожидает, так это того, что я прижму его к кирпичной стене, и ничего не подозревающий человек окажется зажат между нами. Рот Вольфганга приоткрывается. Шум ливня, крики нашей жертвы — все это заглушает его шокированный выдох.

Но глаза Вольфганга красноречивы, и я жажду прочесть каждую страницу его книги. Ту, что теперь отпечаталась в его радужках. Его руки движутся естественно, словно мы отрепетировали этот танец прежде. Они обвиваются подмышками жертвы, словно смертоносная змея, гремучая и не дающая вырваться, его ладони поднимаются к подбородку, открывая мне горло.

Я быстра. Нетерпелива.

Мой острый клинок проходит по всей ширине горла жертвы. Его рев сменяется чем-то более животным, пока лезвие не перерезает голосовые связки, и все, что остается — это булькающий хрип и хлещущая кровь. Его сердце бьется слабо, я ощущаю теплые брызги на своем лице. Вольфганг рычит. Бросает тело на землю и резко разворачивает меня, так что теперь к стене прижата уже я.

Человек умирает у наших ног.

Но лишь смерть становится свидетелем его своевременного ухода.

Я же предпочту стать свидетелем торжества Вольфганга.

Как почернели его глаза. Как его промокшие под дождем губы жадно тянутся к моим. Его ладони покоятся по бокам моего лица, пальцы впиваются в волосы, пока он выдыхает из меня все воздух. Пусть забирает. Пусть он станет причиной, по которой я дышу.

Я стону прямо в его рот. Наши языки горячие, влажные; его бёдра прижимают меня к стене всё сильнее. Мои руки впиваются в куртку, тянут снова и снова.

Ближе.

Пока мы не сливаемся в две половины одного тела. И даже этого всё ещё недостаточно.

Его ладонь скользит по моей щеке. Я ощущаю холодное прикосновение перстня с печаткой, металл едва касается кожи. Не знаю, что мной движет. Но я отрываюсь от поцелуя, и желание обладать чем-то, что принадлежит ему, кружит голову не меньше, чем жар, разливающийся внизу живота.

Его глаза тлеют. Бровь приподнимается, когда я беру его левую руку и медленно обхватываю губами его мизинец. Втягиваю палец в рот, слушая низкий хриплый стон Вольфганга, пока провожу зубами по кольцу, медленно стаскивая его.

Большой палец его другой руки скользит по моей щеке.

— Что ты задумала? — спрашивает Вольфганг. Его голос голоден. Требователен.

Я улыбаюсь. Надменно, как он сам. И не пропускаю пробежавшую в его взгляде искру удивления.

Надеваю его кольцо на свой указательный палец, золото неожиданно теплое.

— Скрепляю наши судьбы.