Танец смерти (Наоми Лауд) читать бесплатно онлайн полную версию книги (ч. 4)

—

МЕРСИ

— Однажды я выцарапала кому-то глаз всего в двух дверях отсюда, — напевает Константина, переступая порог ателье нашей личной портнихи. Дверь придерживает ее прихвостень, Альберт. Пространство небольшое, с тяжелыми черными шторами на окнах и яркими цветочными обоями, покрывающими почти все стены.

— И я, по-твоему, должна удивиться? — отвечает Белладонна с легкой презрительной ноткой, пока мы обе следуем за ней внутрь. — Держу пари, проще перечислить места в Правитии, где ты никого не покалечила.

Холодность Белладонны по отношению к Константине можно было бы списать на старые семейные распри, но на деле её просто раздражает обаяние блондинки, и она терпит ее лишь в малых дозах. Обычно это я заставляю ее это делать — как сегодня. Константину, однако, никогда не заботило чужое мнение, как и распри между шестью правящими семьями.

Она хихикает и поворачивается к нам лицом, её юбка в складку розового цвета вращается при движении.

— Верно подмечено, Би.

Темперанс — портниха высшего света — появляется из глубины ателье в золотом муму, её вьющиеся каштановые волосы убраны в пучок. Сколько я себя помню, она всегда была старой. Я всегда немного удивляюсь, когда прихожу к ней и не чувствую, что в ее тени прячется смерть.

— Девочки! — восклицает она театрально. — Всегда так рада вас видеть, — она подходит сначала ко мне, кладёт руки на плечи, чмокает в щеку, а затем окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы. — Власть тебе к лицу, моя дорогая, — говорит она.

Её тон слишком мягок. Я не обращаю внимания на то, как от её комплимента у меня щемит в груди, и лишь натянуто улыбаюсь, быстро высвобождаясь из её объятий. Не смутившись моим молчанием, она подходит к двум другим девушкам, складывает руки, звеня многочисленными кольцами, и осматривает нас троих.

— До инаугурации меньше двух недель, — замечает она задумчиво. — Много времени вы мне не оставили.

— О, Темпи, я уверена, платья будут, как всегда, восхитительны, — щебечет Белладонна.

— Я была занята, — в тот же момент бормочу я себе под нос.

Обычно я бы вызвала Темперанс к себе, но сегодня утром мне отчаянно хотелось выбраться из Поместья Правитии.

Казни состоялись только вчера, но время, кажется, остановилось, погрузив меня в проклятое состояние неопределённости, в котором меня постоянно преследуют последние слова Вольфганга и волнующее ощущение от призрачности его прикосновений.

Это Вольфганг в тот раз был в «Маноре» и бросил меня возбуждённой.

Как это вообще произошло? Было ли это намеренно? Или просто странное и пугающее совпадение? И почему он раньше ничего не сказал?

Эти вопросы я должна задать Вольфгангу. Вместо этого я его избегаю. Не могу вынести мысли, что он скрывал это от меня почти месяц.

Его ход был просчитан. Он знал, что держит верх.

Моя рука дёргается у бедра, перед глазами появляются видения, как я вспарываю его от члена до горла. И все же, тревожнее всего, что тот же смутный огонь ярко пылает в глубине моего нутра. Мысль о его губах на моей коже вновь и вновь всплывает в сознании с тех пор, как он жестоко прошептал те слова мне на ухо.

Лёгкая дрожь пробегает по телу при воспоминании о той ночи.

Анонимность его языка на мне — горячего и требовательного. Его тёплые губы, сосущие клитор. Пальцы, впивающиеся в бёдра. Ни одну связь в «Маноре» я ещё не помню так живо. И особенным оказался… он.

— Мерси? — слышу я и резко перевожу взгляд на Белладонну. — Ты вообще слушаешь?

Я сохраняю нейтральное выражение лица, но внутри пульс учащается. Бесит, что меня застали за грёзами о Вольфганге. Взгляд скользит по комнате, и я понимаю, что Темперанс скрылась в глубине ателье, оставив нас наедине, а Белладонна с Константиной устроились на фиолетовом диванчике у стены с зеркалами.

Я бурчу: — Что? — и усаживаюсь на противоположный диван, лицом к ним.

Белладонна тихо вздыхает, её медные волосы мягкими волнами ниспадают на грудь, а вязаное платье с длинными рукавами цвета нарциссов красиво облегает тело.

— Я сказала, мы в этом году ничего не сделали для твоего дня рождения, нужно отметить, — произносит она с улыбкой.

Я скрещиваю руки на груди и отвожу взгляд.

— У меня нет настроения праздновать.

— Ну пожалуйста, — она мягко смеётся в ответ. — Хватит быть такой…

— Невероятно скучной, — договаривает за неё Константина.

Белладонна цокает языком.

— Тинни правильно говорит.

Я сужаю глаза, обращаясь к Константине.

— Кстати, спасибо за цветы, — ядовито бросаю я.

Она хихикает, прикрыв рот ладонями, и два высоких хвостика падают ей на лицо.

— А как ты догадалась, что это я?

— Ты не особо старалась быть незаметной, болванка.

— Какие цветы? — встревает Белладонна.

Мой взгляд скользит к ней.

— Тинни прислала мне цветы, — бесстрастно говорю я. — Сделала записку, будто они от Вольфганга.

Константин разражается ещё более громким хохотом, и когда к ней присоединяется Белладонна, я готова выцарапать глаза им обеим.

Темперанс возвращается и прерывает мои кровожадные порывы. Игнорируя их приступы смеха, она жестом указывает мне на небольшую подиумную подставку перед зеркалами.

— И как тебе? — спрашивает Белладонна, на этот раз чуть серьёзнее.

Я смотрю на неё через отражение, пока Темперанс возится, перепроверяя мои мерки. Прикусываю губу, прежде чем спросить:

— Быть у власти? Или делить её с… — я замолкаю, слова кажутся горькими на языке. — …с Вольфгангом?

— И то, и другое? — отвечает она с лёгким вопросительным пожиманием плеч.

Мой разум невольно вспоминает о вчерашнем дне, о том, что было до этого, и я снова испытываю отвращение. Обдумываю ответ, сохраняя бесстрастное выражение лица.

— Терпимо, — наконец говорю я.

—

Уже за полночь, когда я возвращаюсь домой.

Не следует называть это домом, но моё отвращение к слову ничего не изменит в том, что Поместье Правитии будет моей официальной резиденцией на следующие два десятилетия.

Примерка платья заняла всего несколько часов, мне не хотелось возвращаться так рано, поэтому я заехала к Джемини, просто чтобы убить время. Я отказалась отвечать на его наводящие вопросы о том, какими взглядами обменялись мы с Вольфгангом, когда он поднял отрубленную голову, чтобы поцеловать её.

Я унесу эти секреты с собой в могилу — и даже дальше, если получится. Джемини поворчал, что ирония судьбы заключается в том, что я его лучший друг, но в конце концов сменил тему, отвлёкшись на какие-то пустые сплетни, которые могли заинтересовать только его.

Жилые покои погружены в тишину, пока я иду через анфиладу, прислуга уже разошлась. Я вхожу в свою пустую спальню. Бегло осматриваю комнату, просто чтобы убедиться, но нигде не вижу своих собак.

Я какое-то время стою в нерешительности в дверном проёме, пока у меня на затылке не начинает покалывать от внезапной мысли.

Они не посмеют.

Я на каблуках разворачиваюсь и, в раздраженной спешке, направляюсь через вереницу комнат обратно, в Западное крыло. Я точно знаю, где расположены покои Вольфганга, но до сих пор у меня не было причин ступать в его крыло. Оно такое же роскошное и вычурное, как и все в этом месте, лишь чуть меньше моего — и с гораздо большим количеством зеркал.

Я приближаюсь к его спальне быстрыми шагами, стиснув челюсти, но, услышав приглушенный стон, резко останавливаюсь. Затаив дыхание, я прислушиваюсь к бешено колотящемуся сердцу. Через приоткрытую дверь я заглядываю в комнату. Пространство освещает только теплый свет ночника, и мой взгляд немедленно находит Вольфганга, развалившегося на кровати. Кажется, он обнажен. Золотистые атласные простыни прикрывают нижнюю часть его тела, за исключением…

За исключением.

Мой рот приоткрывается. Медленно я подношу руку к губам, продолжая украдкой наблюдать за ним через узкую щель. Сжимая свой член в ладони, он откидывает голову на изголовье и водит кулаком вдоль твердого ствола, мышцы его обнаженной груди и руки напрягаются от усилий.

С его губ срывается стон, и мой клитор отзывается пульсирующей болью. По сжатой челюсти и нахмуренным бровям он кажется злым, трахая свой кулак с какой-то яростью.

Я делаю шаг ближе.

Его свободная рука вцепляется в простыни, тихое проклятие срывается с губ, а движения становятся более лихорадочными, пока он дрочит еще быстрее. Он кончает с протяжным шипением, голова падает вниз, пресс напрягается, когда сперма вырывается снова и снова, заливая его живот.

Мое тело пылает, разум в полном хаосе.

Когда его темный взгляд резко встречается с моим, я проваливаюсь еще глубже в пылающую бездну. Шокированный вздох застревает где-то в горле, но я не пытаюсь избежать его испытующего взгляда.

Я выдерживаю его ледяной взор, считая быстрые подъемы и падения его груди.

— Маленькая извращенка, — рычит Вольфганг, все еще обхватив член. Медленно он проводит пальцем по своей сперме, и на губах появляется греховная кривая ухмылка. — В следующий раз, когда захочешь проникнуть туда, где тебе не место, я насильно скормлю тебе свою сперму с икрой на тосте, и это будет настоящий деликатес.

Его резкие, унизительные слова лишь сильнее разжигают бушующее во мне пламя, клитор настойчиво требует прикосновений. Я хватаюсь за ручку и захлопываю дверь прямо перед его лицом.

—

ВОЛЬФГАНГ

Я застаю Александра в темноте, сидящем лицом к огромному аквариуму. Голубоватый свет мерцает, отражаясь на его лице. Он безучастно смотрит на своих питомцев, аксолотлей. Это забавные саламандры с жабрами, венчающими их широкие головы словно корона, — они вечно выглядят улыбающимися.

Мерси бы они не понравились.

Мысль вырывается из темноты, словно кошмар с клыками. Я спотыкаюсь на ровном месте, будто мысль сама превратилась в складку ковра у меня под ногами. К счастью, Александр, кажется, погрузился в свои мысли. Обычно, когда ему нужно подумать, он смотрит на своих аксолотлей. Он развалился на диване в полутёмной гостиной, и его бордовый спортивный костюм резко контрастирует с белой кожей.

Тот факт, что я задумался о симпатиях и антипатиях Мерси из-за чего-то столь же безобидного, как водные питомцы Александра, заставляет меня скрипеть зубами, пока я спускаюсь в беседочную зону.

— О чем задумался? — спрашиваю я.

Я изо всех сил стараюсь сделать вид, что это не меня преследуют навязчивые мысли. И что это не из-за неё. И приятно чувствовать на себе её взгляд, пока я дрочу. Не могу отрицать, что именно из-за неё я был таким возбуждённым и отчаявшимся.

Я дрочил до изнеможения с тех пор, как два дня назад состоялась казнь. И каждый раз, когда кончал, я произносил её имя, которое навсегда останется у меня на губах. Я все время обещаю, что это в последний раз.

Но не получается.

Я постепенно начинаю осознавать реальность, что обречён вечно страдать от этой пагубной страсти к Мерси.

Александр переводит взгляд на меня, пока я расстёгиваю пиджак, прежде чем сесть на диван напротив него.

— Ничего особенного, — отвечает он на мой вопрос, дернув усами. Он подпирает голову рукой, и пространство между нами наполняется тихими звуками музыки. Замолчав, он смотрит на меня, и по моей спине пробегает холодок. Я никогда не мог ничего скрыть от своего лучшего друга. И его взгляд, кажется, подтверждает это. — Я мог бы задать тебе тот же вопрос, — наконец заявляет он.

За время одного вдоха я обдумываю, стоит ли замести все под тот же метафорический ковер, о который я только что споткнулся, и отделаться общим ответом о тяготах нового правителя.

Вместо этого я задаю вопрос, который тяготит меня уже долгое время.

— Тебе когда-нибудь было интересно, каковы последствия нарушения божественного закона? Того, что запрещает двум наследникам вступать в брак? Или… — я прочищаю горло, чувствуя, будто пытаюсь выползти из собственной кожи. — …вступать в связь?

Взгляд Александра становится задумчивым, его глаза снова скользят к аквариуму.

— Да.

Божественных законов у нас не так много, и даже такие наглые наследники, как мы, никогда не посмеют их нарушить. Последствия окажутся невыносимо тяжкими. Самая незыблемая из клятв — никогда не лишать жизни слуги богов: за это последует проклятие забвения. Следующая по значимости — запрет на смешение наших кровей. Кроме того, предписано вступать в брак лишь с теми, кто не принадлежит к правящим родам. Мы всегда считали, что это правило распространяется и на любые интимные связи между нами. Однако мера наказания за его нарушение никогда не была чётко определена, и прежде мне не приходило в голову углубляться в этот вопрос… до нынешнего момента.

Но с той ночи в «Маноре» с Мерси я нагло играю с границами этого богом данного закона, наполовину ожидая, что меня в любой момент поразит насмерть. И все же…

— Как думаешь, что случится? — осторожно произношу я.

Взгляд Александра возвращается ко мне. Он хмурит брови, на его губах появляется легкая улыбка.

— С чего такой внезапный интерес, Вольфи?

Я не утруждаю себя ответом сразу, вместо этого выдерживаю его насмешливый взгляд с каменным лицом, в то время как за моим сшитым на заказ костюмом сердцебиение учащается. Затем я сдаюсь и даю ему толику информации.

— Мы с Кревкёр… играли с огнем, — медленно произношу я, обдумывая слова.

Он выпрямляется, проводя ладонью по усам, прежде чем заговорить снова.

— Я думал, вы двое за закрытыми дверьми только и делаете, что ссоритесь? — произносит он с напускной серьезностью.

Я фыркаю.

— Я и не говорил обратного.

Ожидаю, что он станет давить дальше, или как минимум продолжит насмехаться, но вместо этого в его глазах горят собственные безответные вопросы.

Его тихий смешок постепенно затихает, сменяясь задумчивостью.

— У нас еще никогда не было соправителей.

Мой взгляд скользит к трем аксолотлям, лениво плавающим в воде, затем обратно к Александру.

— На что ты намекаешь?

— Тебе не приходило в голову, как Мерси вышла сухой из воды после ее маленького переворота на Лотереи? — на его лице мелькает раздражение, будто он тоже возмущен, и что-то внутри меня слегка успокаивается. — Может, у богов на вас двоих более грандиозные планы… — затем он добавляет почти с надеждой: — На всех нас.

Я постукиваю указательным пальцем по бедру, обдумывая его слова.

— Или, может, им просто наскучило наблюдать за нами, и они лишь забавляются, играя своими слугами, — легкомысленно бросаю я в ответ и тяжело вздыхаю.

Рядом с Александром звенит телефон. Подняв его, он начинает читать, и глаза его загораются.

— Это Тинни, — бормочет он, пробегая глазами по экрану. — Пишет, что она в «Воре» с Мерси и Белладонной, отмечают запоздалый день рождения Кревкёр, — его усмешка становится озорной, когда он поднимает взгляд на меня. — Не против добавить немного огня? — спрашивает он с подчеркнуто небрежным видом.

Я делаю вид, что легкое волнение в животе никак не связано с упоминанием имени Мерси. Мысль застревает на слове «день рождения», и я пытаюсь обуздать ее, прежде чем она выжжет мозг, как раскаленное железо, но слишком медлю. Почему она не сказала мне, что у нее был день рождения?

— Удивлен, что Белладонна решила зайти в твой клуб, — говорю я, уходя от очевидного.

Он пожимает плечами, прежде чем встать.

— Похоже, в последнее время не только ваши боги вышли из роли, — он кивает в сторону выхода, убирая телефон в карман. — Пошли.

—

В Воре, как всегда, людно. Полуобнажённые акробаты висят на мягких качелях под потолком. Я иду за Александром сквозь расступающуюся толпу и невольно раздражаюсь, что он так и не сменил свой спортивный костюм.

Сначала я замечаю Константин, она как маяк розового цвета и блесток в этом приглушенном свете. Блондинка танцует в одиночестве среди круга лож и столиков в одной из VIP-зон. Я даже не пытаюсь бороться с жгучим желанием отыскать Мерси в море людей. Нахожу ее сидящей через несколько мест, разговаривающей с Белладонной.

Пока мы с Александром подходим к вышибале, охраняющему зону, у меня пересыхает в горле при виде ее облегающих кожаных штанов, на которых открыто висит кинжал. Необычно для нее, но столь же эффектно, как ее типичное платье или юбка. Грудь почти вываливается из черного кружевного бюстье, а пальцы ног в пятидюймовых шпильках выкрашены красным.

Боги, помогите мне.

Я игнорирую публику в VIP-секции, по большей части бестолковых и жаждущих власти марионеток высшего класса, мечтающих когда-нибудь породниться с правящими семьями. Мой взгляд прикован к Мерси; теперь она следит за моими движениями, ее безупречное лицо бесстрастно, пока я занимаю место за свободным столиком рядом с ней. Я тщательно стараюсь сохранить дистанцию, наши сиденья представляют собой один длинный диванчик, между нами пустой столик.

Когда мгновением позже на столе появляется бурбон со льдом, я разрываю зрительный контакт с Мерси и обхватываю рукой запотевший бокал, просто чтобы занять руки, все мое тело напряжено до предела. И если бы правда не была так безумно горька, я бы признал, что это напряжение по своей природе сексуальное.

Я медленно делаю глоток, окидывая взглядом пространство. Дымный алкоголь согревает грудь, когда я его проглатываю. Александр присоединяется к Константине, пока та продолжает танцевать, используя его теперь практически в качестве шеста для стриптиза. Я замечаю Диззи, которая стоит вполоборота в тени на противоположной стороне толпы и целует блондинку в шею, запустив руку ей под платье.

Посетители сегодня кажутся особенно раскрепощенными. Хотя от клуба вроде «Вора» иного ожидать не стоит. Заведение — прямое продолжение бога излишеств. Александр находит удовольствие в том, чтобы созерцать порочные и ненасытные потребности других. Он их провоцирует, ищет и наслаждается ими. Его сила иронична. Он сам никогда не может насытиться, будь то еда или питье, и как бы ни старался, никогда не познает освобождающего дурмана опьянения. Он всего лишь смиренный зритель гедонизма своего обожаемого бога.

Когда мое внимание возвращается к Мерси, на месте Белладонны уже сидит мужчина. Я не вижу его лица, только то, как он склонился к ней, должно быть, нашептывая что-то на ухо. Ослепляющая ярость закипает у меня под кожей, когда я вижу, как его рука скользит вверх по ее руке, а пальцы ласкают шрам от того раза, когда я столкнул ее в яму.

Когда я причинил ей боль.

Я.

Все тело сковывает тугая ярость, когда замечаю на его печатке герб Вэйнглори.

Я действую, не задумываясь. Встав, отбрасываю стол в сторону, и стекло разбивается вдребезги.

Краем глаза вижу, как Мерси с удивлением поднимает взгляд, пока я приближаюсь к тому месту, где она сидит. Я не смотрю в ее сторону, слишком занятый тем, что хватаю пустой винный бокал и разбиваю его о столик, отламывая ножку. Чувствую жгучую боль от осколков в ладони, но не обращаю внимания.

Последующие события разворачиваются в вихре движений, но я лелею каждую секунду. Я никогда не был из тех, кто сторонится убийства, но это ощущается куда более личным для меня, жар пожирает позвоночник от мысли, что Мерси станет свидетелем всего этого.

Его глаза расширяются, когда я с рычанием хватаю его за воротник, оттаскиваю от Мерси и срываю с места. Сжимая в кулаке осколок бокала, по пальцам уже стекает кровь из пореза, я отвожу руку назад, чтобы набрать скорость. Он поднимает руки, чтобы защитить лицо.

И в этот маленький миг, прежде чем я опускаю руку, мой обезумевший взгляд скользит к Мерси. Ее рот приоткрыт в легком шоке, я вижу ее розовеющие щеки и вздымающуюся грудь. Бросаю ей темную усмешку и затем вонзаю осколок глубоко в шею мужчины. Выдергиваю его с силой, следя, чтобы брызги крови не попали на Мерси. И снова вгоняю осколок ему в шею.

Снова.

И снова.

Наконец, я отпускаю тело, и оно падает на пол.

Я пожимаю плечами, словно стряхивая скованность в шее, вынимаю носовой платок и стираю излишки крови с порезанной ладони. Поправляю пиджак и сажусь.

Мерси пытается встать, но я хватаю ее за затылок и оттягиваю назад, на свои колени, издавая несколько коротких цокающих звуков у нее за ухом. Аромат жженого миндаля и вишни опьяняет, как всегда.

— Он был одним из твоих, — сквозь зубы говорит Мерси, глядя прямо перед собой и отказываясь смотреть на меня.

Ее ноги охватывают мое левое бедро, я обвиваю рукой ее талию, притягивая плотнее к своей груди.

— Тем больше причин было его убить, — отвечаю я.

— Не похоже на символ единения, — рычит она, впиваясь ногтями в мое бедро сквозь брюки.

Я тянусь к ее пачке сигарет на столе, прикуриваю одну от лежащей рядом зажигалки.

— Оглядись, Кревкёр, — говорю я с ленивым взмахом руки, в то время как труп у наших ног уже уносят без лишнего шума. — Всем плевать.

Я делаю длинную затяжку, моя левая рука по-прежнему крепко обхватывает талию Мерси. Медленно выпускаю дым, а Мерси поворачивает корпус ко мне и отводит голову в сторону; наши взгляды сталкиваются. Ее зеленые глаза горят, и от этого мой член напряженно упирается в брюки.

Я подношу сигарету к ее губам — мои пальцы все еще окрашены красным, — и, к моему шоку, она позволяет своим пухлым губам приоткрыться, ее плечи расслабляются совсем чуть-чуть. Пальцы горят от жара ее кожи, и мой взгляд прикован к ее рту, пока она медленно обхватывает губами фильтр и делает глубокую затяжку. Когда её лёгкие наполняются дымом, она прислоняется спиной к моей груди, и я думаю, что терпеть гнев наших богов было бы менее мучительно, чем видеть её такой и ничего с этим не делать.

— А теперь скажи, — шепчу я ей на ухо, пока она задирает подбородок, выпуская белый дым. — Ты же знала, что эта бесполезная куча мышц и костей скоро умрет, ведь так?

Услышав мой вопрос, она пытается вырваться из моих рук. Но это тщетно. Я мрачно смеюсь, пока она брыкается у меня на коленях. Мое дыхание колышет волоски на ее шее, и я не пропускаю, как покрывается мурашками ее кожа, пока мой большой палец лениво выводит круги на ее талии.

Она выпрямляет спину, снова повернув голову вперед, но отвечает на мой вопрос:

— Да. Я ощущала вокруг него смерть.

Я внезапно замечаю едва уловимое покачивание ее ягодиц о мое бедро.

Издаю низкое, глубокое мычание, кладя сигарету в пепельницу. Откинувшись на спинку кресла, я провожу пальцами по внутренней стороне её бедра, прежде чем усадить нас обратно. Наслаждаюсь тем, как у неё перехватывает дыхание, и тем, как она слегка покачивает бёдрами. Я практически чувствую жар её промежности сквозь кожаные штаны. Это чувство — своего рода блаженная пытка.

Я провожу рукой по ложбинке между её грудей, а затем по шее, положив ладонь и пальцы чуть ниже подбородка.

— Так зачем же притворяться такой удивленной? — хрипло спрашиваю я, прежде чем взять ее мочку уха в рот.

Тихий вздох вырывается из ее губ, в то время как она прижимает задницу к моему члену, вцепившись руками в диван по обе стороны от моей ноги. Я издаю низкий стон, когда она киской начинает тереться о мое бедро сильнее.

— Я не знала, что это сделаешь именно ты, — отвечает она небрежно, но не может скрыть дрожь вожделения в голосе.

Её бёдра начинают ритмично покачиваться, и мои яйца так напрягаются, что становится больно. Я отпускаю её подбородок и хватаю за талию, помогая ей двигать бёдрами, впиваясь пальцами в её кожу.

— Мне не нужно, чтобы ты объясняла словами, какие чувства испытала, когда я его убил, — шиплю я в ее кожу, в то время как моя собственная кожа горит, и горит, и горит. — Учитывая, как ты сейчас трахаешь мое бедро, больная маленькая сучка.

Мерси смеется.

Она смеется…

Тихо, едва заметно, но этот звук на мгновение ошеломляет меня.

— А что насчет тебя? — говорит она, слегка запыхавшись. Она скользит бедрами вперед и заводит руку назад, чтобы накрыть ладонью мой твердый член. Он болезненно пульсирует в ответ. Я сдерживаю рык, в то время как мои губы пылающим следом поднимаются по ее обнаженному горлу. — Отчаянный волчонок, жаждущий того, чего ему не заполучить.

Она снова пытается вырваться из моих объятий, но я сильнее, и меня подстёгивает раздражающий подтекст её последних слов.

— Отпусти меня, — выдыхает она, ее горящий взгляд сталкивается с моим.

Ее грудь тяжело вздымается, и мои пальцы скользят по изгибам над ее грудью, прежде чем я говорю:

— С чего ты взяла, что я хочу иметь дело с таким диким созданием, как ты? — моя рука скользит вниз по её животу, задевает шов на её кожаных штанах. Она не произносит ни слова, но её губы приоткрываются, когда я надавливаю на её клитор. Я медленно и дразняще кружу, и её глаза горят. Затем я накрываю её промежность всей ладонью и крепко прижимаю к себе. — Сама мысль о тебе — чума, которой я не хочу заразиться, — выплескиваю я ярость, наконец высвобождая руку и сталкивая ее с колен.

Она падает на диван, но я избегаю взгляда, который она, скорее всего, мечет мне в спину, и встаю. Игнорируя эрекцию, поправляю манжеты, прежде чем покинуть VIP-зону, внезапно почувствовав потребность в свежем воздухе, иначе сделаю то, о чем буду жалеть до своего последнего праведного вздоха.

—

МЕРСИ

Дождь вернулся. Он монотонно бьет по стеклам, а ветер воет, словно оплакивая умирающего возлюбленного. Поздний вечер. Я лежу на одном из диванов в библиотеке своих покоев, подобрав под себя босые ноги.

Слева от меня в большом камине тихо потрескивают огонь и угли, а на шерстяном ковре перед каминной полкой дремлют мои псы.

Две из четырех стен библиотеки — это книжные стеллажи от пола до потолка. Некоторым книгам столько же лет, сколько и нашим семейным распрям. Здесь целый раздел посвящен записям о Лотерее и последовавшему за ней девятнадцатилетнему правлению. Читать о секретной информации и семейных тайнах, к которым меня раньше не допускали, обычно привело бы меня в восторг, но книга, лежащая у меня на коленях, увлекательна не более, чем тупой нож в глаз. Слова расплываются, мысли слишком хаотичны, чтобы что-либо обретало смысл.

Вольфганг снова меня игнорирует. Прошла почти неделя с тех пор, как он в последний раз касался меня. Когда он убил своего же человека за то, что тот посмел прикоснуться ко мне.

От одной этой мысли внизу живота становится тепло. Это бесит. Мне самой стоило бы устроить себе казнь за одну лишь дерзость вести счет времени таким образом. Каждый день меня коробит от того, как легко мой разум возвращается к тем немногим случаям, когда я чувствовала прикосновение Вольфганга.

И все же…

Я понимаю, что возвращаюсь из воспоминаний, полностью утратив ощущение времени, пойманная в ловушку эха незначительных моментов — например, того, как его рука легла на мою поясницу под проливным дождем.

С раздраженным выдохом я с шумом захлопываю книгу и швыряю ее рядом с собой на диван. Подперев подбородок ладонью, я вздыхаю, и мой взгляд рассеянно блуждает по рядам нашей семейной истории.

Интересно, если…

Я даже не могу закончить мысль, раздражаясь от того, что я вообще допускаю какие-либо мысли о последнем неадекватном поведении Вольфганга — и о том, что оно лишь разжигает во мне голод. Но, как ни пытаюсь сопротивляться, любопытство щекочет кожу.

В этой библиотеке наверняка должна быть книга, подробно описывающая божественный закон, запрещающий смешивать наши кровные линии. И если блуд не приведет к зачатию, будем ли мы наказаны? Не могу поверить, что мы с Вольфгангом были бы первыми, кого охватило (я с трудом сглатываю, едва решаясь признаться себе, но что поделать) влечение друг к другу.

Тихо, чтобы не разбудить псов, я распрямляюсь на диване и встаю. Но мне удается сделать лишь несколько шагов в сторону одного из стеллажей, как я чувствую, как сдвигается воздух.

Замираю на месте, слегка склонив голову набок и прищурившись.

Ощущение похоже на то, когда я чувствую Зов, но не совсем. Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где я испытывала его раньше. И тогда до меня доходит.

Оракул.

—

Она неподвижно восседает на кушетке в гостиной, ее спина прямая, ладони лежат на бедрах поверх серой туники. Кажется, она знала, что я явлюсь по ее зову, и терпеливо ждала. Я чувствую, как мой бог смерти незримо витает вокруг нее, но знаю, что ее час еще не пробил. Если бы я могла чувствовать всех шестерых богов, уверена, различила бы и их присутствие здесь. В конце концов, она — их смертный сосуд.

Ее глаза испещрены теми же черными и золотыми прожилками. Они медленно скользят в мою сторону, следя, как я вхожу в комнату. Под тяжестью ее взгляда я непроизвольно плотнее запахиваю шифоновый халат на талии и скрещиваю руки на груди.

Я не уверена, должна ли заговорить первой.

Комната наполнена напряженной тишиной, пока я размышляю.

Она безмолвным жестом указывает мне сесть напротив, и я повинуюсь. Тереблю сцепленные пальцы, мы сидим молча. Пока я наконец не сдаюсь.

— Мы ждем, чтобы⁠…

Она поднимает руку, веля замолчать. Я мгновенно смыкаю губы.

Время ползет вперед. Сидя, я считаю удары собственного сердца.

Приближающиеся шаги в коридоре заставляют меня переключиться на их счет, и вот, наконец, появляется Вольфганг в вышитом смокинге.

Меня тошнит от того короткого скачка, что делает мое сердце при его виде.

Судя по легкому вздрагиванию и тихому шипению, что он издал, заметив Оракул, он не знал, кто его здесь ждет. Его взгляд на долю секунды приковывается ко мне, мышцы на скулах сжимаются, прежде чем он вновь обращается к Оракул.

Она дает ему тот же безмолвный знак, указывая сесть рядом со мной. Он замирает, на мгновение слишком долго сжимая кулаки, прежде чем неохотно опускается на кушетку.

Улитка могла бы пробежать несколько кругов за то время, которое, кажется, тянется бесконечно.

Наконец, она говорит.

— Боги встревожены, — ее голос звучит намного громче, чем ожидалось.

Я вздрагиваю, Вольфганг рядом со мной меняет позу. У меня сжимается в животе, и внезапно охватывает тревога. Боги знают точно, чем мы занимались. Холодный пот выступает на лбу.

— Встревожены? — медленно повторяю я, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Чем именно?

Ее взгляд синих глаз устремляется на меня. И снова я чувствую, как сжимаюсь под ее испытующим взором.

Она сжимает губы в тонкую линию.

— Появились слухи о мятеже.

Вольфганг сухо усмехается.

— Мятеж? — скрестив руки, он откидывается на спинку кушетки. — Нонсенс.

Воздух снова сгущается, и я чувствую присутствие своего бога, как пульсацию внутри груди. И все же я не могу не ощутить жалкое облегчение от того, что тревога богов не связана с нашей недавней непристойностью.

Глаза Оракул сужаются, все ее внимание теперь приковано к Вольфгангу.

— Глупый смертный, — сквозит скрежет в ее голосе. — Власть не вечна. Ее всегда можно отнять. Вы для богов не более чем игрушки, — она встает, сплетая руки. — Разберитесь с этим, — приказывает она. — Я не желаю посещать вас вновь.

С этими прощальными словами она мелкими шажками выходит из гостиной, оставляя нас в напряженном молчании.

Я скрещиваю руки на груди в знак протеста, обдумывая её слова. Сердце бешено колотится. Как она смеет так с нами разговаривать? Обращается так, будто мы не достойны править.

Но, с другой стороны…

Сначала листовки, затем пьеса, а теперь вот это?

Возможно, Оракул права, и мы не воспринимаем угрозу со всей серьезностью.

— Что ты собира⁠… — начинаю я, но, едва заслышав мой голос, Вольфганг резко встает и быстрым шагом покидает комнату.

Я смотрю, как он исчезает в дверном проеме, и позволяю разочарованию накрыть себя с головой, громко вздыхая и в отчаянии глядя в потолок.

Убить его было бы куда проще.

—

ВОЛЬФГАНГ

Я ощущаю вибрацию музыки, которая струится внутри меня и вырывается наружу, скрипка поёт историю, полную тревоги и тоски. Мои пальцы быстро скользят по струнам, я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться.

Обычно я не предпочитаю мелодии такого рода, но ноющая боль в груди лишь усиливается, чем больше я ее игнорирую, и я не знаю, что мне еще делать, кроме как играть. Я схожу с ума и не совсем уверен, что в этом виноват кто-то, кроме меня.

Если только…

От ощущения покалывания на шее я резко открываю глаза. Мерси стоит по другую сторону воды от меня. Купальня погружена в темноту, освещают ее лишь несколько свечей и серебристый отсвет растущей луны снаружи.

Мое предательское сердце пропускает удар, и я едва не сбиваюсь. Вовремя взяв себя в руки, я, напротив, начинаю играть еще яростнее, пока разглядываю ее издалека.

Она без макияжа, в том же коротком чёрном пеньюаре и шифоновом халате, что и при визите Оракул. Да, я повёл себя по-детски, выскочив из комнаты, но не мог находиться рядом с Мерси.

Меня преследует мысль о ее киске, обхватывающей мой член. Преследует мысль о том, как она перечисляла все способы меня убить, при этом позволяя трахать себя пальцами.

Я ненавижу ее.

Я хочу ее.

Я буду обладать ею.

В ее глазах отражаются мерцающие языки пламени свечей, ее взгляд пылает так же жарко, как и мой. Скрипичная музыка заполняет тишину между нами, а воздух сгущается, превращаясь в нечто живое, дышащее. Оно рычит, стонет и молит о внимании, но все, что я могу — это смотреть на Мерси.

Она развязывает пояс. Ее движения намеренно медленны. Я с трудом сглатываю. Сначала падает халат, нежно обвивая ее босые ступни. Затем ее пальцы скользят под тонкую бретельку ночнушки, сбрасывая ее с плеча. Затем и вторая бретелька. У меня пересыхает в горле. Ее взгляд прожигает. Она слегка покачивается. Платье спадает. И моя скрипка снова едва не срывается.

От одного её вида…

Если бы я не знал наверняка, то подумал бы, что она — служительница бога похоти, настолько сильно я сейчас возбуждён. Или даже моего собственного бога идолопоклонства, ведь я внезапно и слепо возжелал её.

Моя грудь начинает подниматься и опускаться все чаще и чаще по мере того, как я жадно пожираю глазами ее обнаженное тело. Я скольжу взглядом по очертаниям ее фигуры: по изгибу полной груди, плавным линиям живота, округлости бедер, маленькой татуировке в форме полумесяца у лобковой кости.

Она направляется к лестнице, ведущей в воду, не отрывая от меня взгляда.

Я продолжаю играть, звуки нарастают, нарастают, нарастают.

Шаг за шагом вода поднимается все выше по ее ногам, пока не достигает пояса. Она скользит к противоположной от меня стороне и, повернувшись лицом ко мне, прислоняется спиной к краю. Ее взгляд темнеет, когда рука исчезает под водой, и по легкому приоткрытию губ и трепету ресниц я точно понимаю, что она делает.

Я испытываю внезапную и безумную истерию, наблюдая за тем, как она ласкает себя у меня на глазах, не видя при этом ни своих пальцев, ни тем более своей промежности.

Музыка обрывается.

Я едва ли не швыряю скрипку через всю комнату.

Уже с обнаженным торсом, я стаскиваю брюки, быстро бросаю их и стремительно спускаюсь по ступеням в воду, теперь такой же обнаженный, как и Мерси.

Ее глаза провокационно сужаются, пока я приближаюсь, и, хотя я одержим желанием, я замечаю легкую победную ухмылку, которую она пытается скрыть.

Она думает, что получила надо мной власть.

— Какая же ты мерзкая маленькая шлюха, — не могу удержаться от шипения я.

Она насмешливо хихикает, и прежде чем я могу дотянуться до нее, она ныряет и исчезает под водой. Я бью кулаком по воде, обрызгивая себя, но слишком взбудоражен, чтобы обращать на это внимание.

Через несколько секунд она всплывает на другом конце большого бассейна. Мой член твердеет, пока я наблюдаю, как она проводит руками по мокрым, прилипшим волосам; грудь покачивается в такт движению, а вода лениво стекает по ее лицу, подбородку, губам.

Мои мышцы напрягаются до предела, челюсти сжаты, зубы скрежещут.

Ее взгляд мгновенно находит мой.

— Что случилось, Вольфи? — дразняще произносит она, лениво скользя по воде. — Не рад видеть меня в своей драгоценной купальне?

Это прозвище вызывает нежелательную дрожь вдоль позвоночника, и я начинаю медленно приближаться, не сводя с нее глаз, как хищник со своей добычей.

— Когда находишься в этой воде, ты должна отдавать долг мне, Кревкёр, — медленно говорю я.

Она фыркает.

— Долг тебе? — отвечает она, легким движением пальцев взбалтывая воду. — Имеешь в виду, восхвалять тебя? Неужели это то, что угодно твоему богу? — ее глаза следят за моими движениями, пока мы начинаем ходить по кругу. Она насмешливо надувает губы. — Твоя родословная — фарс.

Я оскаливаюсь, издавая низкое рычание.

— Тебе ли говорить, больная фанатка смерти.

Она приподнимает бровь в ответ на мою попытку задеть её, но остаётся невозмутимой, лениво наблюдая за тем, как её указательный палец скользит по поверхности воды. Она поднимает взгляд, и я замечаю едва заметную самоуверенную ухмылку на её губах.

— Может, это ты отдашь долг мне.

Я замираю, всего в футе от нее, обхватывая свой член и начиная медленно ласкать его, утоляя боль. Ее взгляд опускается вниз, затем снова поднимается к моему лицу.

— Подойди сюда, и я сделаю это, — говорю я, грубым от наслаждения голосом.

Она замирает на несколько медленных вдохов, ее лицо обретает обычное серьезное выражение.

— Я не доверяю тебе, — наконец произносит она.

Я сухо усмехаюсь, слегка откинув голову, пока продолжаю надрачивать свой член под водой. Выпрямившись, я пригвождаю ее взглядом.

— Причем тут доверие, Мерси? Не для этого ты пришла ко мне сегодня ночью, ведь так?

Её внимание вновь обращается туда, где вода соприкасается с моим животом, словно она взвешивает следующий шаг. Судорожно сглатывает, давая понять, что решение принято. Мгновения спустя она, словно нимфа, скользит по воде и наконец встает передо мной.

— Хочешь, чтобы я отдал тебе долг? — хрипло шепчу я, мои яйца ноют от ее близости.

Она вглядывается в моё лицо, и в её глазах мелькает что-то, чего я не могу понять, прежде чем она кивает.

Я замираю, тишина между нами требует, чтобы кто-то заговорил, и я наконец повинуюсь ее велению.

— Я уж лучше соглашусь никогда не видеть собственного отражения, чем стану тебя восхвалять, — скрежещу я.

Она замирает ровно настолько, чтобы я успел резко протянуть руку, схватить ее за горло и окунуть под воду. Ее конечности бьются в конвульсиях, пока я удерживаю ее внизу. Восторг от того, что она в такой уязвимости, несравним ни с чем.

Сочтя, что с нее достаточно, я вытаскиваю ее из воды, но крепко держу в захвате, впиваясь пальцами в ее руки. Она хватает ртом воздух, широко открыв рот и закрыв глаза, пытаясь вдохнуть полной грудью. Быстро толкаю обратно, но сначала она издает вопль, от которого мой член ноет со злобным удовлетворением.

Секунды тянутся, вокруг нас расходятся волны от ее попыток вырваться. Я мог бы с легкостью утопить ее. Пусть она приветствует своего бога с лёгкими, полными воды. Но, поразмыслив, я понимаю, что, возможно, больше всего боюсь не Проклятия забвения, а мимолетной мысли о том, что нам с Мерси уготовано нечто большее.

От этого мне хочется утонуть вместе с ней.

Вместо этого я вытаскиваю ее обратно за волосы и с силой прижимаю к краю бассейна. Она задыхается, вода и слюна стекают по подбородку, пока она откашливает воду, которую, должно быть, невольно проглотила. Я пользуюсь ее дезориентацией, прижимаясь всем телом к ней, рукой крепко сжимая горло.

— Ты думала, я уже забыл, какая ты расчетливая сука, Кревкёр?

— За это я выпущу твои кишки, — яростно шипит она, ее глаза горят враждебностью, она пытается, но не может оттолкнуть меня.

Я опускаю свободную руку на ее левое бедро.

— Но где же твой кинжал? — спрашиваю я, просовывая бедро между ее ног.

Ей удается дать мне пощечину, прежде чем я захватываю оба запястья в свою хватку, занося ее руки над головой, заставляя выгнуться спиной над краем стены бассейна. В этой новой позе ее бедра прижимаются к моему пульсирующему члену, а грудь выпячивается вперед. Мой взгляд опускается на ее затвердевшие соски, и мы оба замолкаем, лишь задыхаясь от страстного напряжения.

Не подумав, я наклоняюсь и беру ее мокрый сосок в рот. Из ее губ вырывается легкий вздох, и мои мысли испаряются, превращаясь в чисто животную потребность. Она больше не пытается вырваться, и я пользуюсь возможностью, чтобы перехватить оба запястья одной рукой. С ее соском между зубов, я просовываю член между ее ног, скользя твердым стволом вверх и вниз по ее теплой киске.

Ее вздох превращается в стон, и я прижимаю ее еще сильнее.

— Почему ты не трахнул меня, когда была возможность? — задыхаясь, спрашивает она.

Ее слова удивляют меня, очевидно, она имеет в виду ту ночь в «Маноре», но мне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме ее мокрой кожи. Я отпускаю ее запястья, поднимаю ее за задницу, заставляя обвить мою талию ногами, и с силой прижимаю нас обоих к стене.

Мои руки скользят по ее мокрой коже, и я понимаю, что чертовски голоден. Ее пальцы впиваются в мои волосы у основания шеи, сильно дергая, но я игнорирую боль, пристраивая свой член к ее промежности и затем начиная водить головкой вокруг ее клитора. Свободной рукой я обхватываю ее затылок и заставляю посмотреть на себя.

— Ты знаешь почему, — в моем голосе звучит мучительная нужда. — Ты знаешь почему, — повторяю я сквозь стиснутые зубы, в то время как кончик моего члена скользит опасно близко к ее входу.

Ее губы приоткрываются, и я копирую ее жест, пока ее рука скользит вниз по моей руке, и ногти впиваются в мою пылающую кожу. Нити разума рвутся, и я в шаге от того, чтобы вогнать в нее свой член. Даже не помню причин, почему этого делать нельзя.

Резко приподнимаю ее в воде, усаживая на край бассейна, отчаянно жаждая увидеть ее всю, если уж не могу обладать ею полностью.

Я грубо переворачиваю ее тело, словно зная, что она позволит, и укладываю спиной на мокрую плитку, пока вода стекает с ее кожи. Раздвигаю ее ноги и медленно облизывая ее киску, рыча как безумец. Она издает низкий стон, и меня ослепляет жадность.

— Моя погибель, — выдыхаю я прямо в ее клитор, засасывая его в рот, прежде чем резко выпрямиться, согнуть ее ноги в коленях и притянуть еще ближе к себе. Я ловлю ее взгляд, пока медленно вожу головкой члена у самого входа, пропитывая ее возбуждением. — Моя ужасная кончина.

Ее согнутые ноги раздвигаются еще шире, в глазах пылает ад, когда ее рука находит набухший клитор, а лицо искажает шокированный экстаз.

— Твое падение, — стонет она.

Я перевожу взгляд на её манящую киску и наблюдаю, как она вводит головку моего члена внутрь, тихо постанывая от ощущений. Её спина выгибается, а мои бёдра начинают дрожать от усилий, которые я прилагаю, чтобы не войти в неё до конца. Я обхватываю ствол рукой, другой впиваюсь в ее бедро, и начинаю дрочить возле её дырочки.

— Мерзкая маленькая тварь, — выплевываю я, пока возбуждение нарастает и нарастает. Гнев перетекает в ноющую жажду, переливается в неконтролируемое обольщение, имя которому — Мерси Кревкёр. — Взгляни, на что ты меня сподвигла.

Я сильно шлепаю по ее клитору, она задыхается, ее глаза прикованы ко мне, брови сведены от наслаждения, и я чувствую, как она сжимается вокруг головки моего члена. Я едва могу дышать, боясь пошевелиться, лишь работаю рукой. Потом чувствую, как оргазм накатывает смертоносной волной, и выскальзываю наружу, когда потоки спермы изливаются на ее пальцы и клитор, в то время как ее рука продолжает торопливые круговые движения, смешивая мое семя со своей влагой.

От меня остается лишь оболочка, душа разлетается на миллионы режущих осколков. Воздух застревает в горле. Я в плену. Охвачен неистовым восторгом перед её обнажённой красотой, перед тем, как её спина изгибается в судороге, а из горла вырывается долгий, сладостный стон.

Проходит всего мгновение, прежде чем ледяная тишина возвращается, словно она ее и призвала.

Мерси открывает глаза, ее жесткий взгляд противоречит румянцу на щеках.

Она отбрасывает мою руку, все еще лежащую на ее бедре, и встает. Я остаюсь на коленях у ее ног, слишком ошеломленный, чтобы двинуться.

Медленно поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ее глазами. Ее выражение задумчиво, но сурово.

— Мы оба прокляты, — тихо говорит она, и в ее тоне слышится непоколебимая решимость.

Она собирает свои вещи, накидывает халат на обнаженное тело и уходит, не бросив на меня ни единого взгляда.

—

МЕРСИ

Прошел месяц с тех пор, как меня вынудили править вместе с Вольфгангом, и я все еще не свыклась со всеобщим вниманием.

Толпы людей. Бесчисленные пары глаз. Рев смешанных энергий, скребущих по моим чувствам. Хотя бы в таком внушительном скоплении смерть никогда не бывает далеко. Я всегда могу рассчитывать на присутствие смертности, чтобы унять нервы. Она всегда витает здесь.

Мое внимание переключается с десятков тысяч жителей Правитии перед нами на Вольфганга, стоящего рядом со мной на сцене. Вечно такой непринужденный под таким обожанием. Его улыбка широка и ослепительна, солнце отражается на золотом клыке и резце.

Мы не оставались наедине в одной комнате с тех самых пор… как произошел тот инцидент в купальне почти неделю назад. Словно мы оба надеемся, что если не признать тот провал в рациональности, жертвами которого мы стали той ночью, то, может, и боги не заметят.

Я сильнее всего хотела бы возложить всю вину на Вольфганга, но не могу. Я сама дразнила его, провоцировала действовать согласно животным инстинктам.

Я сожалею об этом. Но причины моих сожалений не столь очевидны.

Сожаление отягощено тем, каково это было — познать его в самой эротичной из близостей, что оставило во мне горящую тоску, которую я не могу объяснить. То, как растягивалось мое лоно, принимая головку его члена. Жар его семени на моем клиторе. Я знаю, что такое удовольствие, плотское и чувственное, но никто из моего прошлого не идет ни в какое сравнение с Вольфгангом.

Как будто какая-то часть меня всегда знала его таким, а я просто заново пережила это чувство. Эгоистичная жадность превратилась в боль, которая выражается только в словах, пропитанных первобытной сущностью Вольфганга. Невидимая нить каким-то образом протянулась между нами, и я чувствую ее натяжение, где бы он ни был. Даже если мы игнорируем друг друга.

Интересно, чувствует ли он то же самое.

Или это и есть безумие?

Такого больше не должно повториться. Я и так достаточно испытывала богов.

Вся неделя прошла на нервах. Не в силах спать, я бродила по библиотеке в ночные часы, ожидая, что что-то случится. Ждала наказания. Нашего наказания. Я вызывала в воображении наихудшие сценарии: лишение силы, изгнание, смерть. Но ничего не происходило, кроме бесконечной вереницы собраний и примерок.

И вот мы здесь.

На нашей совместной инаугурации.

Первейшей в своем роде.

Позади нас на резных тронах восседают Джемини, Александр и Белладонна, рядом с ними — их родители, включая родителей Вольфганга. Мои тоже были бы здесь, если бы не погибли в пожаре одиннадцать лет назад.

Кресло Константины пустует, она готовится к ритуалу крови у стола в нескольких шагах от нас, а ее отец стоит рядом.

Все на сцене облачены в золотой цвет по случаю торжества. Я в одета в золотое платье меньше часа, но уже скучаю по уюту своего черного гардероба. Наряд стесняет движения, золотая кольчуга, нашитая поверх корсета, тяжелым грузом давит на ребра. Я даже не могу сделать полный вдох, чувствую, будто на груди у меня лежит слон.

Возможно, поэтому мне так некомфортно стоять здесь.

А может, дело в том, что Вольфганг ни разу не прикоснулся ко мне с тех пор, как мы вышли на публику. Даже кончики его пальцев не коснулись ткани моего платья, и мне глубоко стыдно признать, что, возможно, ощущение его прикосновения помогло бы немного унять мое беспокойство.

Отец Константины поворачивается к ней, протягивая украшенный красными самоцветами церемониальный кинжал, и нежно целует ее в макушку, прежде чем она с благоговением принимает его из его рук. Это небольшой, но важный момент между ними — момент передачи власти следующему поколению.

Одетая во все золотое, она выглядит столь же непривычно, как и я, без своего фирменного розового цвета. Ее платье менее замысловато, чем мое, но столь же прекрасно, лучи послеполуденного солнца играют на атласе. Наконец, она начинает двигаться к нам мелкими уверенными шагами, кинжал теперь покоится на маленькой бархатной подушечке на ее раскрытых ладонях, а по обе стороны от него — два маленьких пустых пузырька.

— Приветик, — взволнованно шепчет Константина, сделав последний шаг и оказавшись между нами, так что Вольфганг теперь смотрит на меня.

Я даже не утруждаю себя ответом, у меня живот скручивает от нервов.

Выражение лица Константины становится немного более серьезным, ее взгляд перескакивает с меня на Вольфганга, чьего взгляда я все еще избегаю. Она склоняет голову, и светлые волосы спадают с ее плеча, словно она что-то обдумывает. Наконец, она протягивает кинжал в мою сторону, все еще лежащий на церемониальной подушечке.

— Держи, — невинно говорит она.

Мои брови взлетают от удивления, затем хмурятся от непонимания.

— Что значит «держи», Тинни? Это ты проводишь ритуал, — отвечаю я тихо, чтобы слышали только мы трое.

Ее улыбка возвращается, на этот раз с гораздо большей долей озорства.

— Мой ритуал — мои правила. Ты возьмешь кровь у Вольфганга, а он сделает то же самое с тобой.

На этот раз я не избегаю взгляда Вольфганга, его стальные глаза сталкиваются с моими. Я сглатываю комок в горле, живот сжимается, теперь, когда все его внимание приковано ко мне. Он кажется столь же ошеломленным, как и я.

— Так ритуал не проводится, — говорит он, его взгляд возвращается к Константине.

Та пожимает плечами, все еще держа подушечку.

— У нас никогда не было соправителей. Мы и так уже нарушаем традицию, чествуя сегодня две семьи, — она снова протягивает подушечку ко мне. — Почему бы не создать свою?

Она смотрит на небо.

И я уверена, что все присутствующие следят за направлением ее взгляда.

Именно для этого мы все и собрались у подножия Поместья Правитии.

На солнце появляется маленькая тёмная полоска — тень, которая постепенно увеличивается и в конце концов поглощает солнце, как дракон, проглатывающий огненный шар.

— Хватит медлить, затмение начинается. У нас не так много времени, — торопит она.

Мой взгляд возвращается к Вольфгангу, его выражение лица непреклонно, но он слегка кивает, закатывая рукав своего золотого двубортного костюма, обнажая левое запястье. Мое сердце трепещет, и я сглатываю.

Протягиваю руку к прохладной рукояти из слоновой кости. Тени затмевающего солнца пляшут на лезвии, словно подгоняя меня.

Я поворачиваюсь лицом к Вольфгангу, в то время как день медленно превращается в ночь. Толпа затихает, но на этот раз я почти не замечаю этого, все внимание сосредоточено на моих пальцах, сжимающих его запястье. Моя кожа горит от прикосновения к нему после столь долгой разлуки, сердце ускоряет темп в груди, словно живая птица.

Я прижимаю лезвие к его коже, но прежде чем пустить кровь, встречаюсь с ним глазами. Они пылают. Мои пальцы сжимают его руку сильнее. Лезвие рассекает кожу. Я продолжаю гореть под его взглядом. Его губа дергается, словно от боли, и я наконец опускаю взгляд на кровь, медленно собирающуюся у кончика лезвия.

Его жизненная сила.

При виде этого я вспыхиваю огненным шаром вожделения.

Стараясь сохранить спокойное и уверенное выражение лица, я передаю кинжал Константине, а она вручает мне пузырек. Вольфганг поднимает над сосудом руку и начинает ритмично сжимать и разжимать кулак, чтобы ускорить ток крови. Капля за каплей алая жидкость наполняет флакон. С каждой новой каплей во мне оживает воспоминание: я вновь ощущаю вкус этой крови на лезвии своего кинжала.

Всё это выглядит необычно развратно — и в то же время пронизано какой-то первобытной, животной страстью.

Расширенные зрачки Вольфганга дают понять, что он, возможно, вспоминает то же самое. Я никогда не говорила ему, как вкусна была его кровь, но он видел мою реакцию, и похоже, это произвело на него схожий эффект.

Когда пузырек наполняется, он останавливает кровь своим носовым платком, прежде чем принять протянутый ему кинжал и вытереть лезвие.

К тому моменту, когда рука Вольфганга касается тонкой кожи моего запястья, солнце превращается в черную сферу. Тьма окутывает город приглушенной тишиной.

Это длится всего несколько секунд. Как раз достаточно, чтобы Вольфганг прошептал «Моя ужасная погибель» себе под нос, чтобы я почувствовала желанную боль освобождающейся крови и тепло лезвия на своей коже. Я не могу сдержать удовлетворенный вздох, следя за тем, как язык Вольфганга медленно скользит по его нижней губе. Ночь снова превращается в день, пока я держу запястье над пузырьком, и моя кровь медленно стекает в него.

Солнце возвращается, и все заканчивается.

Я позволяю Вольфгангу бережно прижать носовой платок к небольшой ране, совсем рядом со свежим шрамом, который остался у меня после того, как он столкнул меня в жертвенную яму. Мои глаза не в силах оторваться от его тлеющего, но ледяного взгляда. Я почти не замечаю, как Константина возвращается к маленькому столику у края сцены с пузырьками и кинжалом в руках.

Снова мы остаемся одни, стоя перед народом Правитии.

Но на этот раз я чувствую, как большой палец Вольфганга мягко проводит по шраму, он медленно сглатывает.

Воздух меняется.

Я прерываю наш взгляд, окидываю глазами толпу, затем семьи, сидящие позади нас, но чувство лишь нарастает. Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что происходит.

Мой дорогой бог смерти шепчет ответ на ухо.

Я с тревогой смотрю назад, на Вольфганга.

— Нам нужно…

Мне не хватает времени закончить фразу, прежде чем взрыв отбрасывает меня назад.

—

ВОЛЬФГАНГ

Дым жжет глаза, душит изнутри и снаружи. Я едва могу соображать, звон в ушах искажает все чувства. Он приглушает крики и стоны, окружающие меня смертоносной звуковой рябью.

Меня отбросило в груду обломков, сцену теперь разнесло в щепки. Я пытаюсь пошевелиться, но бедро пульсирует болью, и я стискиваю зубы. Опустив затуманенный взгляд, я вижу какой-то осколок, впившийся в мышцу. Почти не думая, выдергиваю его. Извлечение зазубренного куска металла из бедра заставляет все мои чувства вернуться одновременно, и я вскрикиваю от боли, возвращаясь обратно в реальность.

Крики усиливаются, запах горелой плоти вызывает тошноту. Я оглядываюсь, пытаясь собраться с мыслями. Судя по всему, я был без сознания несколько минут. Толпа на городской площади рассеялась, но на ее месте воцарился хаос.

Кровь, смерть и…

— Мерси! — реву я. Внезапный ужас от мысли найти ее мертвой заставляет меня преодолеть боль и подняться на ноги. Я делаю несколько неуверенных шагов, раненная нога замедляет меня.

Сквозь редеющий дым она появляется, стоя посреди хаоса, кровь сочится из раны у виска и стекает на ее порванное золотое платье. Я снова зову ее по имени, спотыкаясь о обломки, пытаясь добраться до нее. Но она, кажется, не слышит меня, ее брови нахмурены, пока она осматривается вокруг, а ее глаза затуманены.

— Мерси, — кричу я, наконец дойдя до нее и хватая ее за плечи, чтобы она сосредоточилась на мне.

— Я не могу найти Джемини, — говорит она, ее голос звучит отстраненно, пока она продолжает избегать моего взгляда. — Я не могу найти Джемини, — повторяет она шепотом.

— Мерси, — тороплю я, слегка встряхивая ее. — Посмотри на меня, ты истекаешь кровью, — говорю я, в панике осматривая ее лицо и тело, отодвигая волосы, чтобы оценить порез.

Ее глаза наконец фокусируются на моих.

— Я в порядке, это всего лишь… — она замолкает, смотря на что-то позади меня. — Будь прокляты боги, — выдыхает она.

У меня замирает сердце, прежде чем я оборачиваюсь и вижу Константину, прижатую к земле, ее нижняя часть тела придавлена огромной балкой. Учитывая, что она не чувствует боли, я не удивлен, увидев ее в сознании. Но отсутствие боли не отменяет серьезности ее травм. Белладонна стоит на коленях рядом, держа ее за руку, в то время как Александр и отец Константины пытаются сдвинуть балку. Но, судя по их тщетным усилиям, она слишком тяжела.

Чувство вины впивается в мою грудь когтями, когда я осознаю, что благополучие моей подруги даже не пришло мне в голову. Как и благополучие моих родителей. Которых, как показывает беглый взгляд на разрушенную сцену, нигде не видно.

Я хватаю Мерси за запястье.

— Пошли. Нам нужно держаться вместе.

Ее пустой взгляд говорит мне, что она, должно быть, в шоке. Она кивает, и я провожу рукой от ее запястья вниз, переплетая наши пальцы. Стараюсь игнорировать пронзительную боль в бедре, пока она без сопротивления следует за мной, петляя среди развалин.

— Саша! — кричу я, когда мы приближаемся.

Он поворачивает голову, пока не находит меня взглядом.

— Вольфи, — с облегчением говорит он. — Я не мог… Тинни… — бормочет он, когда я подхожу.

Мерси опускается на колени рядом с Белладонной, протягивает руку, чтобы отодвинуть окровавленные пряди волос со лба Константины. Они обмениваются несколькими словами, но я не могу разобрать, что именно говорят, только вижу, что Константина выглядит куда менее обеспокоенной, чем должна бы, ведет себя так, будто эта балка — всего лишь досадная помеха.

Я быстро обнимаю Александра.

— Ты цел? Ты ранен? — спрашиваю я, быстро осматривая его, когда мы отстраняемся.

Он игнорирует мой вопрос, его взгляд суров.

— Тебе нужно уйти, Вольфганг. И взять Мерси с собой, — говорит он.

— Но Тинни, — бормочу я, слегка ошеломленный, что затем перерастает в иррациональную панику. — И мои родители, — добавляю я, — я не могу найти…

Александр прерывает меня.

— С ними все в порядке, они с… — на мгновение в его глазах вижу страдание, и он откашливается. — Моя мать мертва.

Я сквозь стиснутые зубы посылаю проклятие, проводя ладонью по лицу.

— Кто стоит за этим? — шиплю я.

— Мы не знаем, — быстро отвечает он. — Поэтому, тебе нужно укрыться.

— Но… — начинаю я.

— Сейчас же, — приказывает он, его выражение необычайно сурово.

Я смотрю на него мгновение, но в конце концов сдаюсь и опускаюсь рядом с Константиной. Шепчу ей несколько утешительных слов в волосы, целую в щеку, прежде чем сказать Мерси, что нам нужно идти, и поднимаю ее на ноги.

— Я не оставлю Тинни в таком состоянии, — говорит она, вырываясь.

— Мы все еще в опасности, — цежу я, — сейчас не время спорить.

— Вольфганг прав, — мягко говорит Белладонна, касаясь плеча Мерси. — Вам нужно найти безопасное место. Это явно был преднамеренный удар.

— А как же… — начинает Мерси, по ее лицу пробегает волна уязвимости.

Она не заканчивает фразу. Вместо этого замолкает, обмениваясь с Белладонной безмолвным взглядом, прежде чем ее плечи бессильно опускаются, словно она смиряется с предначертанной участью.

Она поворачивается ко мне лицом, ее взгляд полон водоворота противоречивых эмоций — беспокойства, гнева, печали, горя. Меня поражает ее красота даже здесь, среди безумия. Кровь залила одну сторону её лица, сажа и грязь покрывают её кожу и платье.

— Это из-за нас, — говорит она срывающимся голосом. Мое сердце сжимается, я едва могу сглотнуть. Ее слова жалят, но звучат правдиво, и я с трудом пробиваюсь сквозь груз вины. — Это из-за нас, — повторяет она с поражением.

Я устало выдыхаю и пытаюсь отключиться от стонов боли, все еще отравляющих воздух вокруг нас. Члены семей, склонившиеся над телами, пытаются остановить кровь. Горожане, уносящие раненых подальше от эпицентра взрыва. Мертвые тела, выстроенные в ряд у ступеней Поместья Правитии.

Я не отрываю взгляда от Мерси, беру ее руку в свою и подношу к губам.

— Это было не от наших богов, — тихо произношу я, прежде чем нежно коснуться губами ее кожи. Но даже я сам не особо верю своим словам. Мерси кусает нижнюю губу, паника искажает ее лицо, но она ничего не говорит. — Кроме того, — добавляю я с решительным вздохом, прокладывая нам путь из руин. Моя хромота усиливается, пока мы поднимаемся по ступеням Поместья Правитии, кровь, все еще хлещущая из бедра, теперь хлюпает в ботинке. — Похоже, что сделанного не воротишь.

—

МЕРСИ

Вольфганг тащит меня за запястье вниз, в потайные покои, специально предназначенные для подобных роковых событий и расположенные глубоко под Поместьем Правитии.

Атака выбила меня из колеи. Тупая боль во лбу напоминает с каждым ударом сердца, что я выжила, но я не могу сформулировать ни одной разумной мысли с тех пор, как сцена рухнула у меня под ногами. Мне следовало действовать быстрее, следовало распознать замысел смерти гораздо раньше, чем за секунды до взрыва. Я отвлеклась. Не смогла отличить важное от пустых и вздорных эмоций по отношению к человеку, который сейчас открывает дверь в подземные покои.

Переступая порог, я мысленно возвращаюсь к Джемини и тому, что он, кажется, исчез после взрыва. Я не могу утешить себя мыслью, что он жив, поскольку моя сила на него не действует. Даже если бы его час пробил, мой бог скрыл бы это от меня. Я бы никогда не узнала, что это случится.

Что, если Джемини мертв?

И я тому причина.

— Мы прокляты, — бормочу я вслух.

Я обращаюсь не обязательно к Вольфгангу, мне просто нужно, чтобы эти слова существовали вне меня, прежде чем они медленно задушат меня изнутри. Но раз он здесь единственный, он оборачивается, изучая меня, и тревога омрачает его лицо, а тишина становится столь же зловещей, как и произнесенные мной слова.

Я бегло окидываю взглядом помещение. Впервые замечаю окружение, сделав лишь несколько шагов внутрь. Помимо спертого воздуха, помещение кажется чистым и ухоженным — слуги содержали его в безупречности для таких времен, сколь бы маловероятными они ни были. Комната выдержана в темно-лиловых тонах, с двумя большими диванами друг напротив друга, стоящими на прямоугольном ковре.

Покои меньше того, к чему мы привыкли, но спроектированы как самодостаточное убежище. Помимо тесного зала, здесь есть спальня, ванная и кухня, полностью укомплектованная провизией, которой хватит по меньшей мере на год.

Не то чтобы нам нужно оставаться здесь столько. Уверена, хватит нескольких часов. Это предположение застревает у меня в груди мертвым грузом. Возможно, угроза куда серьезнее, чем я готова признать.

А если дольше?

Мое внимание устало возвращается к Вольфгангу, в то время как его взгляд задерживается на порезе у моего виска. Ранка саднит под его безмолвным изучением, и я поднимаю руку, чтобы коснуться запекшейся крови.

— Это нужно обработать, — мягко говорит он, кивая в сторону моего лица.

В его словах звучит оттенок беспокойства, который жалит сильнее самой раны.

Он делает шаг ближе, и моей первой реакцией является шаг назад.

— Я сама справлюсь, — огрызаюсь я, защищаясь.

Выражение лица Вольфганга сменяется на гораздо более раздраженное, его губы сжимаются в тонкую линию, но он ничего не говорит. Он сверлит меня взглядом, а я — его. В этой динамике есть безопасность. Это мне знакомо.

После долгого, напряженного взгляда он переминается с ноги на ногу, но не может быстро скрыть гримасу боли. Мой взгляд падает на его бедро.

— У тебя кровь, — констатирую я, словно он сам этого не знает.

Я игнорирую укол в сердце при виде раненого Вольфганга.

Его короткий смешок сух и колок.

— Невероятно проницательно, Кревкёр, — он проходит дальше в зал и осторожно прислоняется к спинке дивана. — Может, в следующий раз ты успеешь меня предупредить.

Мои глаза сужаются, сердцебиение учащается.

— Предупредить?

Скрестив руки, он смотрит на меня тем взглядом, который обычно приберегает для тупых простолюдинов. Его губы медленно растягиваются в оскал.

— Или, может, ты надеялась, что мой час пробил вместе со всеми остальными.

Я смотрю на него, пока его слова оседают в моем сознании, как перья на дегте.

— Ничтожный глупец, — плюю я, бросаясь к нему. — Ты думаешь, боги благоволят ко мне в такой момент? Неужели ты не понимаешь, что после того, что мы натворили, я слепа к замыслам наших богов в той же степени, что и ты?

Он отталкивается от края дивана, выпрямляясь в полный рост, проводя языком по зубам.

— После того, что мы натворили? — повторяет он с рычанием. Теперь лицом к лицу, Вольфганг медленно, дюйм за дюймом, теснит меня. Мне приходится слегка задрать подбородок, чтобы удержать его взгляд, но я твердо стою на месте, грудь вздымается с каждым учащенным дыханием. Его глаза безумны, на шее пульсирует вздувшаяся вена. — Ничего бы этого не случилось, если бы ты не была такой эгоистичной сукой.

Он произносит слова медленно и намеренно, и они ранят глубже, чем я могла ожидать. Я даю ему пощечину, и от удара его голова поворачивается в сторону.

Наступает тягостная пауза, и он начинает холодно смеяться, не поворачиваясь. Он вытирает уголок рта, и его пальцы становятся красными от разбитой губы. Я не двигаюсь с места. В любом случае я застряла здесь с ним.

Но затем его ледяные голубые глаза поднимаются к моим, и угроза, которую я нахожу в его взгляде, заставляет нехарактерно для меня включиться инстинкт самосохранения. Почти не думая, я поворачиваюсь и пытаюсь бежать, но делаю лишь несколько шагов, прежде чем его большая ладонь хватает меня за шею.

Он разворачивает меня лицом к себе, пока я пытаюсь вырваться, и делаю первое, что приходит в голову — ударяю в его раненое бедро.

Он стонет от боли, но не отпускает.

Вместо этого мой ход оборачивается против меня.

Пока Вольфганг на мгновение дестабилизирован, он переносит весь свой вес на меня, и мы летим назад, падая на твердый пол. У меня перехватывает дыхание, но я пытаюсь сопротивляться, зная, что он, скорее всего, полезет за моим кинжалом. Но даже с раненой ногой, он все равно сильнее меня.

Прижав мои руки к полу одной своей рукой, он взбирается на меня сверху, ногами придавливает мое тело, удерживая меня внизу. Несмотря на мое сопротивление, свободной рукой легко срывает мое платье и за секунды выхватывает кинжал.

Ожидая, что он пригрозит мне им, я прихожу в шок, когда он одним резким движением руки отшвыривает его через всю комнату. Я слышу, как нож звонко ударяется о каменную стену, и замираю в борьбе ровно настолько, чтобы бросить ему недоверчивый взгляд.

— Зачем ты… — начинаю я, но Вольфганг обрывает меня, хватая мое лицо ладонью.

— Если мы уже прокляты, как ты утверждаешь, — говорит он низко и мрачно, пальцами впиваясь в мои щеки. Его лицо серьезно, но уголок рта изгибается в горькой усмешке. — Тогда я не хочу встретить свою смерть, убив тебя.

Его губы грубо врезаются в мои. Поцелуй беспощаден, лихорадочен, и я чувствую сладковато-металлический привкус его крови. Его вкус заставляет меня отбросить все притворство, с облегчением позволяя Вольфгангу расколоть свою маску, чтобы я смогла расколоть свою.

Я целую его в ответ с такой же яростной жаждой.

Он освобождает меня из-под своей хватки, обеими руками охватывая мое лицо, в то время как его член врезается в мой бок, всем своим весом придавливая меня к полу. Наши языки переплетаются, и чем больше я буквально пожираю его в поцелуе, тем больше голодаю.

Если такова смерть на вкус, то я не зря поклоняюсь богу смерти.

Отстранившись, Вольфганг садится на колени, скрывая дрожь, вызванную всё ещё кровоточащей раной на бедре. Я протягиваю руку, чтобы коснуться её, повинуясь какой-то неконтролируемой нежности, но он отшлёпывает меня по руке.

— Не надо, — рычит он, стягивая пиджак и обнажая порванную белую рубашку под ним. — Не сейчас.

Назло я вдавливаю большой палец в рану, и Вольфганг громко шипит, прежде чем его рука обхватывает мое горло, швыряя меня обратно на холодный мрамор. Кольца от моего кольчужного корсета впиваются в кожу.

— Отвратительное создание, — шипит он, срывая другой рукой мои трусики. — Ты заслуживаешь только страданий.

— Меня от тебя тошнит, — плюю я, впиваясь ногтями в его руку. Но чем сильнее он выжимает воздух из моих легких, и его пальцы туго обхватывают шею, тем шире раздвигаются мои ноги для его грубого прикосновения. Между ног все влажное от возбуждения. Прижав меня к полу вытянутой рукой, он расстёгивает брюки и спускает их ровно настолько, чтобы освободить член.

— Если я твоя болезнь, моя погибель, — стонет он сквозь стиснутые зубы, зловеще нависая надо мной, его растрепанные волосы падают на безумные глаза, в то время как головка его члена упирается в мое влажное лоно, — То ты — моя.

Он входит в меня одним мощным толчком, и я ударяюсь головой об пол, издавая протяжный стон.

— Черт, — выдыхает Вольфганг, его голова падает в изгиб моей шеи, пока он замирает внутри меня на несколько дрожащих выдохов. — Черт, — повторяет он, на этот раз гораздо жестче. Когда он начинает входить в меня жёсткими, требовательными толчками, я чувствую, как истекаю влагой, обволакивая его член, и испытываю душераздирающее удовольствие от того, что он наконец-то внутри меня.

Он отпускает мою шею и приподнимается на локте, его тёмный взгляд обжигает меня, прежде чем он снова впивается в мои губы поцелуем. Закинув одну из моих ног себе на плечо, он раздвигает меня ещё шире, улучшая угол наклона своих толчков, в то время как мой каблук впивается в его задницу. Мой стон полон мучительной нужды, я кусаю его нижнюю губу, пока вкус его крови снова не оказывается на моем языке. Мы оба, кажется, утратили дар речи, став жертвами того единственного, в чем клялись никогда не нуждаться.

Друг в друге.

С каждым сводящим с ума движением его члена я становлюсь все отчаяннее, разрываю его застегнутую рубашку, чтобы мои кончики пальцев нашли опору на его горячей коже. Чтобы я могла вонзить в его плоть ногти.

Где-то между жизнью, смертью и неоспоримым влиянием Вольфганга на меня, я начинаю торговаться с любым богом, который осмелится слушать. Я умоляю, я взываю, я заклинаю.

Позволь нам обойтись без последствий.

Позволь нам предаваться запретному, пока мы не пресытимся.

У богов есть свои законы. Почему у нас не может быть своих?

Вольфганг заглядывает в мои глаза, большим пальцем проводит по моей пылающей щеке, и я внезапно вижу все те же отчаянные требования, отраженные в его взгляде.

— Да смилуются надо мной боги, — тихо говорит он.

Боюсь, что боль в груди от его слов и правда убьет меня, поэтому я сталкиваю Вольфганга, заставляя его перевернуться на спину, чтобы оседлать его, теперь отчаянно нуждаясь хотя бы в подобии контроля. Мои ладони ложатся плашмя на его грудь, в то время как его пальцы впиваются в мои бедра. Я откидываю голову назад и закрываю глаза, отгородившись от Вольфганга и его сводящего с ума ищущего взгляда. Трусь об него, а он стонет протяжно и глубоко, я скачу на его члене, пока не начинаю чувствовать, что теряю контроль.

— Вольфганг, — стону я почти в шоке, мои глаза распахиваются, чтобы встретить его ошеломленный взгляд, его рот слегка приоткрыт. Я не могу найти других слов, прежде чем оргазм разрывает меня неконтролируемым желанием. Но Вольфганг не дает мне времени пережить его до конца, прежде чем снова переворачивает меня на пол и трахает с обновленной страстью.

— Моя ужасная погибель, — говорит Вольфганг в мое ухо. — Моя роковая ошибка. — он целует меня в последний раз, его горячий язык так же опьяняет, как и прежде, и мой оргазм накатывает вновь, лоно сжимается снова и снова вокруг его члена.

Я чувствую, как Вольфганг содрогается, стонет мне в рот, изливаясь глубоко внутри.

И мне требуется последняя капля здравомыслия, чтобы не закричать с мольбой, чтобы этот момент длился вечно.

Потому что теперь, когда он закончился, мы определенно подписали свой приговор.

—

ВОЛЬФГАНГ

Тишина, нависшая над нами, словно грозовая черная туча, возвещает невыносимое чувство отрезвления. Она сжимает мои легкие с непривычным чувством сожаления. Несомненно, мы только что подписали себе смертный приговор, или, по меньшей мере, взаимное разрушение. Но эгоистичная часть моей натуры сделала бы это снова, чтобы пережить то блаженство, которое я испытал.

Я знал наслаждение и раньше, но сейчас это было… эйфорией.

Жду, что Мерси немедленно оттолкнет меня, но она ничего подобного не делает, позволяя мне медленно выйти и лечь на спину рядом с ней. Я восстанавливаю дыхание, как и она. Близость ее тела рядом с моим излучает неоспоримый жар, который искушает меня найти ее руку и переплести пальцы.

Вместо этого я отталкиваюсь от пола и осторожно встаю на ноги. Когда бедро пульсирует с новой силой, я теряю равновесие, но быстро выправляюсь. Мерси, все еще лежащая на полу и теперь опирающаяся на локти, пристально смотрит на меня, но ничего не говорит.

Я протягиваю руку.

— Наши раны нужно обработать.

Тень пробегает по её глазам, и между нами повисает напряжённое молчание, прежде чем она протягивает мне руку. Я помогаю ей подняться, но как только она встаёт, она отдёргивает руку, а мне хочется крепко сжать её ладонь и не отпускать.

Я ничего подобного не делаю.

Позади нас тянется темный коридор, и я поворачиваю к нему, чувствуя, что Мерси следует за мной. Подземные покои невелики, и не нужно долго осматриваться, чтобы понять, где что находится. В самом конце коридора — маленькая кухня, а спальня расположена ближе к залу.

Открыв простую дверь спальни, я включаю свет, который озаряет большую кровать, стоящую у стены и окруженную двумя прикроватными тумбами. Слева от нас — большие шкафы, в которых, как я полагаю, теперь есть одежда для нас обоих.

Направляясь к смежной ванной, я открываю дверь. Она скрипит на петлях, а Мерси следует за мной, не издавая ни звука, кроме мягкого стука каблуков.

Ванны в поле зрения нет, вместо этого мы видим большую открытую душевую, все пространство выложено черной плиткой. С потолка свисает дождевая лейка, а маленькая стенка из той же черной плитки предлагает довольно слабую попытку уединения.

Но уединение — не то, чего я сейчас жажду, когда Мерси здесь, наедине со мной.

Я даже не спрашиваю, хочет ли она остаться одна. Я не хочу оставлять ее одну. К моему облегчению, она не просит об этом, ее изумрудные глаза тверды и пронзительны, прежде чем она медленно снимает туфли. Потеряв несколько дюймов в росте, она поднимает взгляд, а затем безмолвно поворачивается ко мне спиной. Она не просит о помощи, и я уверен, что простоял бы здесь века, дожидаясь, пока она соблаговолит заговорить.

Я молча подхожу к ней и начинаю с мелких кожаных застежек на ее спине, удерживающих кольчугу на груди. Та падает с переливчатым звоном у наших ног. Мои пальцы скользят по ее бедрам, затем талии, прежде чем добраться до молнии на ее золотистом платье.

Медленно спуская его до самого низа спины, я провожу костяшкой пальца вдоль ее позвоночника. Вижу, как по ее коже пробегают мурашки, прежде чем завожу руки под шелк и сталкиваю платье с ее плеч, чтобы оно упало к ее ногам.

Теперь обнаженная, она поворачивается ко мне лицом. Ее выражение настолько серьезно, что я едва могу понять, задевает ли это ее так же сильно, как меня. Она подходит ко мне ближе, не отрывая глаз от моих. Я с трудом сглатываю, когда ее пальцы скользят по моим плечам, сбрасывая остатки моей рубашки. Но даже с расстегнутыми, как и прежде, брюками я хватаю ее за запястья, едва скрывая боль.

— Осторожнее, — резко шепчу я.

Ее рот слегка приоткрыт, подбородок чуть приподнят, а глаза продолжают пронзать меня, словно отточенный клинок. Она ничего не говорит, но это не смущает меня, ведь ее действия говорят больше любых слов.

Ее взгляд падает на мое бедро. Ее прикосновения мягки и нежны, когда она отдирает ткань брюк от запекшейся крови на моей коже, прежде чем окончательно стянуть их. Она уже собирается приняться за мое белье, но я останавливаю ее.

Щекотливое чувство уязвимости начинает ранить изнутри, и мой первый инстинкт — избежать этого чувства.

— Можешь начинать, я сейчас, — бормочу я.

Отступая на шаг, я поворачиваюсь к зеркалам. Даже здесь я не выпускаю Мерси из виду. Хотя это всего лишь ее отражение, я не могу оторвать взгляд, наблюдая, как она заходит под струи воды, распуская волосы — темные пряди одна за другой падают ей на плечи, фамильная татуировка красиво смотрится на ее спине. Лишь когда мне удается оторвать взгляд от нее, и я ловлю себя на том, что смотрю в зеркало на себя, до меня доходит значение только что совершенного.

Я искал ее отражение, даже не подумав искать свое.

Сердце болезненно сжимается в груди, а в горле пересыхает.

Слишком тяжело вникать в смысл происходящего. Сейчас, когда всё так мрачно, а усталость подступает к самому краю рассудка.

Я глубоко вздыхаю и раздеваюсь до конца. Нет нужды зацикливаться на этом сейчас.

Вхожу в душ, пар поднимается снизу. Глаза Мерси закрыты, голова запрокинута, пока она позволяет воде смывать кровь с ее лица. Я замечаю несколько синяков, проступающих на ее коже, уверен, такие же появляются и на моей.

Не думаю, что могу употребить слово «удача» в связи с сегодняшними событиями, но наши травмы могли быть куда серьезнее.

Мерси чувствует мое присутствие и выпрямляется. Ее глаза открываются сквозь воду, и ее чувственный взгляд встречается с моим. Кровь окрашивает воду в красный, стекая по ее лицу, и меня пронзает яркое воспоминание о ней.

Мерси, покрытая кровью, купающейся в лунном свете в лабиринте в ночь Пира Дураков. Она была загадочной тогда, и она загадочна сейчас.

Трудно поверить, что прошел всего месяц.

Столько всего случилось с тех пор. Столько всего произошло между нами.

И вот мы здесь. На самом пике нашего запретного танца.

Танце смерти, где даже угроза собственной гибели не остановила нас.

И все, чего я желаю сейчас, глядя, как она стоит здесь под водой, обнаженная, окровавленная и чертовски великолепная, — это копать наши могилы еще глубже.

Упиваться безысходностью нашего выбора.

Копать, копать и копать, пока не докопаюсь до наших богов и не потребую оставить Мерси себе — ее разум, тело и душу.

Столкновение наших тел столь же жестоко и интенсивно, как и прежде. Губы влажные, кожа шелковая. Ногти оставляют следы, а зубы жадно впиваются в податливую плоть.

Ее вздох превращается в долгий, жаждущий стон, и все, чего я хочу, — это поднять ее, чтобы ее ноги обвили мою талию, а спина ударилась о стену позади нас. Но моя рана саднеет уже от одной мысли, и я стону в протесте, рукой приподнимаю ее подбородок, чтобы углубить поцелуй.

Не отрываясь от моих губ, Мерси толкает меня, и я упираюсь спиной в перегородку, край которой впивается мне в бёдра. Прежде чем я успеваю понять, что происходит, Мерси отстраняется. Её глаза темнеют от желания, и она опускается передо мной на колени.

У меня перехватывает дыхание.

Я никогда не мог вообразить такое — Мерси на коленях, ее пальцы, сжимающие мой твердеющий ствол, а губы обхватывают мой член.

— Мерси, — говорю я, и ее имя превращается в низкое шипение, когда она принимает меня глубоко в свой горячий рот. Я едва удерживаюсь на ногах, опираясь на край стены, ладони впиваются в плитку, а голова в блаженстве откидывается назад.

Ее свободная рука обхватывает мои яйца и сжимает их, снова и снова, ощущение почти невыносимое в сочетании с тем, как головка члена ударяется о ее горло. Она давится и задыхается, но не останавливается, ее щеки втягиваются вокруг моего твердого ствола, а звуки, которые она издает, божественны, как любая мелодия, что я мог бы сыграть на скрипке.

Когда моя ладонь находит ее затылок, я впиваюсь в волосы и толкаю бедра вперед, чтобы почувствовать еще больше ее тепла вокруг себя, я понимаю, что она стала моей погибелью во всех смыслах этого слова.

Потому что ничто никогда не сравнится с тем, чтобы иметь Мерси вот так.

Подняв на меня взгляд, она медленно вытаскивает член изо рта и облизывает губы.

Затем она говорит, и я окончательно ломаюсь.

— Я уже пробовала твою кровь, — говорит она, задыхаясь. — Теперь позволь мне поглотить еще больше, — ее рука ласкает мой член, глаза горят диким пламенем. — Покажи мне, каков на вкус губительный восторг.

Я хрипло усмехаюсь, притягивая ее голову к себе.

— Вижу, твой рот так же жаден, как и твоя хорошенькая киска, — протягиваю я, пытаясь сделать вид, будто ее слова уже не отправили меня к небесам.

Она снова открывает для меня рот, и я вгоняю свой член глубоко в ее горло, ее руки впиваются мне в бока, пока я начинаю трахать ее рот с каждой крупицей собственничества, что во мне осталась. Она смотрит из-под опущенных ресниц, ее взгляд суров, но пылает. И требуется всего несколько толчков и ощущение влажного скольжения ее языка, чтобы я с хриплым стоном излился в ее горло. Удовольствие, пронзающее мои конечности, снова несравнимо ни с чем, испытанным мною прежде. Оно почти чувствуется… незаслуженным.

И, возможно, потому что так оно и есть.

Это Мерси, окутанная запретом.

Это то, чего я не могу получить.

Волна праведного негодования обрушивается на меня, и я поднимаю Мерси за шею и отбрасываю назад, пока она не ударяется о стену напротив. Ее губы искривляются в легкий оскал, глаза сверкают раздражением, но я все равно целую ее.

Я целую ее с таким отчаянием, словно ее дыхание, сам ее воздух — то, что мне нужно, чтобы выжить. Я целую ее так, будто это может быть в последний раз.

—

Часы проходят, а нас все еще никто не вызволил. Осознание, что, возможно, мы застрянем здесь на ночь, каким-то образом сумело обуздать наши вулканические чувства, превратив их во что-то более спящее. Остается лишь напряженная тишина. После душа Мерси нашла аптечку и заставила меня — весьма эффективным взглядом — позволить ей зашить мне рану. Я убежден, что она получала удовольствие, раз за разом вонзая иглу в мою кожу. Ее рана, однако, была менее глубокой, чем моя, и потребовала лишь нескольких пластырей.

— Ты голодна? — спрашиваю я, уже переодевшись во что попало из одежды, что мы нашли в спальных шкафах. Мерси выбрала черный атласный комплект из шорт и майки, а я натянул свободную пижаму.

— Нет, я просто… — она замолкает, ее взгляд задерживается на кровати, — устала.

— Значит, отдыхаем, — говорю я, откидывая одеяло и укладываясь.

Мерси неловко стоит с другой стороны кровати, на ее лице легкий оттенок уязвимости.

— Что мы… — начинает она, но я прерываю ее, не испытывая интереса к каким-либо разговорам на эту тему. Не сейчас.

— Притворись, — умоляю я.

Слово висит между нами, пока я протягиваю руку, безмолвно приглашая ее в постель. Она пытается скрыть легкий вздох, покусывая губу, но в конце концов гасит свет и залезает под одеяло.

Я притягиваю ее к себе, прежде чем она успевает отстраниться. Ее голова опускается мне на грудь, а моя рука плотно обнимает ее за талию. Я засыпаю с Мерси в объятиях, отлично зная, что к утру всему этому придет конец.