Таксист из Forbes 2

Глава 5

Шесть букв. Shadow. Тень.

Это первое, что пришло в мою воспалённую голову. Может, потому что я сам сейчас не больше чем тень прежнего Макса Викторова. Может, потому что вся эта кухня напоминала царство теней.

Я нажал Enter.

Экран мигнул. Полоска загрузки дёрнулась и тут же исчезла, выплюнув красную плашку: «Invalid seed phrase».

Система была равнодушна к моей драме. Ей было плевать, что за этими символами стоит жизнь, свобода и здоровье моей бабушки. Для неё это был просто неверный криптографический ключ. Курсор вернулся в двенадцатое поле и снова начал отбивать свой наглый ритм: палка-пустота, палка-пустота.

Я открыл новую вкладку и вбил в поиск «BIP-39 wordlist». Две тысячи сорок восемь слов. Стандартный словарь для генерации мнемонических фраз.

Если идти по алфавиту… Abandon, ability, able…

Я прикинул в уме. Даже если я буду тратить на ввод и проверку одного слова пять секунд — а с учётом капчи и пауз системы безопасности это займёт больше — мне понадобятся сутки непрерывного долбления по клавишам. И это только при условии, что я не ошибусь, не пропущу слово и у меня не отвалится интернет, раздаваемый с телефона. А любая ошибка превращает процесс в бесконечность.

Меня повело.

Впервые за всё время «Интерфейс» сработал не на окружающих, а замкнулся на мне самом, как микрофон, поднесённый к колонке. Перед глазами поплыли цветные пятна. Грязно-жёлтые всполохи — какой-то болезненный, лихорадочный азарт игрока, поставившего всё на зеро. И тут же — чёрные, бездонные провалы паники.

Это дезориентировало почище удара по челюсти. Смотреть на собственные эмоции со стороны — то ещё развлечение. Жёлтое мешалось с чёрным, превращаясь в цвет гниющей листвы.

— Стоп, — скомандовал я себе вслух. Голос прозвучал хрипло. — Думай. Включай логику, идиот.

Я откинулся на спинку жесткого стула, пытаясь воспроизвести тот день в кабинете.

Я сидел за столом из морёного дуба. В руке — «Паркер» с золотым пером. Я выбирал эти слова не генератором случайных чисел. Я не мог доверить свою страховку рандому. Я выбирал их сам, из списка, выстраивая ассоциативную цепочку. Чтобы запомнить.

Первое слово — mountain. Гора. Вершина. Туда я стремился всю жизнь.

Второе — jazz. Горнолыжный курорт в Давосе, вечер, саксофон в лобби-баре, где мы подписали сделку с арабами.

Третье — whisper. Шёпот. Потому что деньги любят тишину.

Все одиннадцать слов были звеньями одной цепи. История моего успеха, зашифрованная в существительных и глаголах. А двенадцатое?

Двенадцатое должно было стать точкой. Финалом. Замком.

Что я мог выбрать как символ завершения? Twelve? Нет, слишком банально для меня тогдашнего. Sunset? Zero?

Память молчала, выдавая лишь белый шум и обрывки ощущений: запах дорогого коньяка и ощущение могущества.

Я потянулся к молескину. Теперь я смотрел на него не как на святыню, а как на улику.

Я поднёс страницу к самой лампочке, наклоняя блокнот под острым углом. Дешёвый жёлтый свет заскользил по бумаге, выявляя фактуру.

Чернила расплылись в безобразную кляксу, но физику не обманешь. Я писал дорогой перьевой ручкой. Я любил давить на перо, оставляя на бумаге четкий, властный след. Это была моя подпись под реальностью — я здесь, я решаю.

Бороздки. Вмятины на рыхлой бумаге.

Я щурился до рези в глазах, пытаясь отделить рельеф бумаги от чернильного пятна.

Вот. Первая буква.

Вертикальная черта. Уверенная и длинная. И внизу… крохотное закругление влево. Крючок.

Это не «a», не «o», не «m».

Это могла быть «f». Может быть — «j». Или нижняя часть от «s».

Три буквы.

Я вырвал чистый лист из зелёной тетради Гены. Расчертил три колонки.

«S». «J». «F».

Снова открыл список BIP-39 на экране. Глаза бегали по строчкам, выхватывая слова, начинающиеся на эти буквы.

В колонку «S» полетели: saddle, sad, safe, sail, salad…

В «J»: jacket, jaguar, jar, jazz (нет, джаз уже был), jeans…

В «F»: fabric, face, faint, faith…

Я выписывал только те, что подходили по длине. Кляксу оставило слово из пяти-шести букв, не длиннее. Короткое, как выстрел.

Получилось семьдесят четыре кандидата.

Семьдесят четыре варианта и только один верный.

Я выдохнул и придвинул ноутбук.

Первое слово из списка. Shadow. Я его уже вводил, но для чистоты эксперимента… Ввёл. Ошибка.

Второе. Jungle. Введите слово с картинки. Ошибка.

…

Пятое. Jewel. Ошибка.

Каждое нажатие Enter отдавалось внутри глухим ударом. Словно я стучусь в бронированную дверь, а за ней — тишина. С каждым красным сообщением внутри что-то каменело, превращаясь в холодный булыжник в районе солнечного сплетения. Надежда, которая ещё несколько минут назад казалась осязаемой, истончалась.

В кухне вдруг раздался шум.

Я дернулся так, что чуть не снёс кружку со стола, сердце подпрыгнуло к горлу.

Секунд пять я тупо смотрел по сторонам, не понимая, откуда исходит угроза. Звук сверлил уши, требуя немедленной реакции.

Чайник.

Обычный чайник. Я поставил его греться… когда? Минуту назад? Пять минут? Я настолько провалился в этот проклятый список, что выпал из реальности.

Чайник вскипел и выключился, оставив после себя шум в ушах.

Вернулся к ноутбуку.

Попытка двадцать третья.

Слово «Summit». Вершина. Красиво. В моём стиле.

Пальцы легли на клавиатуру.

S… u… m… m…

Руки дрожали. Мелкая, противная дрожь перенапряжения и страха. Указательный палец соскользнул.

O.

«Summot».

Я уставился на опечатку. Глупая, детская ошибка. Макс Викторов не делает опечаток в документах на три миллиона долларов. Геннадий Петров — возможно. Но я — не он.

Или уже он?

Я с силой захлопнул крышку ноутбука, оборвав свечение экрана.

Хватит.

Я положил ладони на клеёнку.

Вдох. Раз, два, три, четыре.

Задержка. Два, три, четыре, пять, шесть, семь.

Выдох. Губы трубочкой, медленно, до полного опустошения лёгких. Восемь.

Старая техника. Её мне показал тренер по стресс-менеджменту, когда я чуть не сорвал слияние компаний из-за бессонницы. Тогда это стоило мне тысячу евро за сеанс. Сейчас — бесплатно.

Ещё раз. Вдох. Задержка. Выдох.

Жёлто-чёрная пелена перед глазами начала рассеиваться, уступая место холодной ясности.

Даже если я угадаю слово. Это может занять ночь. А может — неделю. Система безопасности кошелька может заблокировать доступ по IP после сотни неудачных попыток. Я рискую сжечь мосты своим же усердием.

Я повернул голову и посмотрел на молескин.

Теперь я видел его иначе. Это больше не был магический артефакт. Это был кусок материи. Целлюлоза, пропитанная красителем.

Задача перешла из плоскости криптографии в плоскость химии и криминалистики.

Есть методы. Инфракрасная съёмка. Химическое восстановление выцветших чернил. Спектральный анализ. Любой эксперт-криминалист средней руки вытащит это слово за полчаса работы в лаборатории. Достаточно правильных реактивов и микроскопа.

План красивый. Логичный.

Но в нём была одна дыра размером с Марианскую впадину.

Эксперт — это человек.

Чтобы восстановить слово, мне нужно отдать блокнот в чужие руки. В руки человека, который, увидев лист с одиннадцатью английскими словами, сразу поймёт, что это не список покупок и не стихи Байрона. Seed-фраза выглядит слишком специфично.

А в моей нынешней телефонной книжке — таксисты, диспетчеры и должники. У Гены нет знакомых экспертов-почерковедов. У Макса Викторова были. Лучшие. Но они работали на Макса, а не на бомбилу из Серпухова. Прийти к ним сейчас — всё равно что самому надеть наручники. Или мишень.

Любой контакт оставляет след. След ведёт к вопросам. Вопросы в ситуации с тремя миллионами долларов ведут в лес в багажнике.

Я сидел в темноте, слушая, как шумит ветер за окном.

Выхода не было. Точнее, быстрого выхода не было.

Я медленно открыл ящик стола, сгрёб туда молескин и задвинул его поглубже, под стопку старых квитанций за газ.

Я не сдавался. Я просто нажал на паузу.

Это не поражение. Это стратегическая перегруппировка. Деньги никуда не денутся из блокчейна, пока этот блокнот у меня. А блокнот будет ждать момента, когда у меня появится ресурс или человек, способный его прочитать.

Разница между паникой и стратегией — в умении вовремя остановиться.

Я встал, потянулся до хруста в суставах и пошел в комнату.

Сегодня я проиграл битву с чернилами. Но война продолжается. И спать мне всё равно придётся, хочет этого мозг или нет.

Темнота в комнате стояла почти осязаемая, нарушаемая лишь пронзительным красным глазом индикатора зарядки на тумбочке. Я лежал на спине, уставившись в потолок. Там, в полумраке, едва угадывалось старое пятно, напоминающее Австралию.

В этой тишине мой новый дар, будь он неладен, не отключался. «Интерфейс» продолжал работать в фоновом режиме, сканируя пространство сквозь бетонные перекрытия. Он фонил, как расстроенный радиоприемник, забивая эфир чужими снами, тревогами и ночными страхами всего подъезда.

Я закрыл глаза и попытался построить стену. Визуализировал каждый кирпич: красный, обожженный и даже шершавый. Кладка. Раствор. Слой за слоем, отгораживаясь от внешнего мира.

Один ряд. Второй. Третий.

Стена продержалась секунд десять. А потом пошла трещинами и осыпалась пылью.

Проблема была не в технике. Проблема была в материале. Ментальная защита работает только тогда, когда ты строишь ее из позиции силы, из внутреннего спокойствия. А сейчас моя собственная подавленность входила в резонанс с тоской спящего дома, усиливая её многократно. Я пытался забаррикадироваться картоном от урагана.

Я выдохнул, прогоняя образ руин. Хватит строить замки из песка. Пора заняться бухгалтерией.

В голове, отгоняя эмоции, я развернул виртуальную таблицу активов. Инвентаризация — лучшее средство от бессонницы. В прошлой жизни это всегда помогало.

Пункт первый. Наличные. Миллион рублей, распиханный по тайникам квартиры. Это мой стратегический резерв. Неприкосновенный запас. Трогать эти деньги на еду или бензин — преступление против будущего. Наличные не восстанавливаются сами по себе, а зарабатывать их в теле Гены, крутя баранку по двенадцать часов, — процесс мучительно медленный, с КПД стремящимся к нулю.

Пункт второй. Криптокошелек. Три с половиной миллиона долларов. Сейф, стоящий посреди комнаты, но без ключа. Деньги там реальные и осязаемые, они существуют в блокчейне, дразнят возможностями. Если найти способ восстановить проклятое двенадцатое слово — неважно как, через химический анализ чернил в лаборатории, через брутфорс-скрипт или консультацию с грамотным криптографом, — игра изменится кардинально. Я перестану быть пешкой и стану ферзем. Но пока — это лишь цифровая иллюзия.

Пункт третий. Флешка Kingston. Мое ядерное оружие. Компромат, способный отправить Каспаряна шить рукавицы в Мордовию. Но ядерная боеголовка бесполезна, если у тебя нет ракеты-носителя. А средство доставки в моем случае — это не кнопка, а армия юристов, выходы на федеральные СМИ, лояльные прокуроры и связи в верхах. У таксиста из Серпухова всего этого нет. Если я взорву эту бомбу сейчас, меня просто накроет ударной волной вместе с уликами.

Вывод напрашивался сам собой. Жесткий и прагматичный.

Ближайшие два-три месяца стратегия одна: залечь на дно. Я — раненый хищник, который забился в кусты и зализывает раны. Никаких резких движений.

Моя задача — зарабатывать, превращая копейки в рубли. Укреплять это рыхлое тело, которое выдыхается после третьего этажа. Собирать информацию по Дроздову и текущее положение Каспаряна по крупицам, создавая досье.

Я усмехнулся в темноту. Ситуация до боли напоминала начало двухтысячных. Тогда я начинал с перекупки дешевой компьютерной техники из Польши. Маржа была ровно такая же — шестьдесят процентов от закупки. Просто нулей было меньше. Принцип не изменился. Бизнес — это просто умение ждать момента.

Будильник на телефоне сработал ровно в восемь. Звук был мерзкий и писклявый, но я открыл глаза мгновенно, без обычной для Гены тяжести и желания умереть, лишь бы не вставать.

Четыре часа чистого сна. Всего четыре. Но это был сон без сновидений, глубокий, как колодец. Он подарил мне ясность, которой не было неделями.

Я сел на кровати, спустив ноги на холодный пол.

Мир за окном выглядел иначе. Сквозь тонкую ткань штор пробивался свет, звуки улицы казались отчетливее: шуршание шин по снежной каше, воркование голубей на карнизе, натужный гул отъезжающего автобуса. Контрастность бытия выкрутили на максимум.

В ванной я посмотрел на свое отражение. Щетина, нос с почти незаметным изгибом, тени под глазами — все тот же Гена. Но взгляд изменился. Вместо кислого выражения вечного неудачника там поселилось спокойствие. Спокойствие, которого Гена Петров никогда не имел, а Макс Викторов потерял где-то между первым миллиардом и третьим деловым партнером.

— Доброе утро, страна, — сказал я отражению.

Зарядка. Да, я решил начать её делать!

Тело скрипело и сопротивлялось, напоминая несмазанный механизм.

Двадцать отжиманий. На пятнадцатом мышцы рук задрожали, наливаясь горячим свинцом. Гена внутри меня скулил, умоляя прекратить. Я заставил его дожать. Шестнадцать. Семнадцать… Двадцать.

Потом приседания. Колени хрустели, но я держал ритм.

Проклятая планка. Минута. Пот катился по носу, капая на линолеум. Руки ходили ходуном. Я считал секунды вслух, зло выплевывая цифры:

— Пятьдесят восемь… Пятьдесят девять… Шестьдесят!

Я рухнул на пол, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, но это был хороший ритм. Ритм живого человека.

Завтрак был аскетичным. Пачка овсянки за семьдесят рублей по желтому ценнику, купленная еще на прошлой неделе. Я сварил ее на воде. Без молока и без сахара. Добавил кусочек масла и щепотку соли. Кусок черного хлеба. Чай.

Я ел медленно, тщательно пережевывая эту безвкусную массу. Осознанно. Решение следить за телом было принято вчера, и оно начинало действовать прямо сейчас. Топливо. Мне нужно качественное топливо, а не суррогат.

На часах было девять утра, когда в дверь забарабанили.

Удары были такими яростными, словно ломился ОМОН или коллекторы с паяльником. Я даже увидел, как с притолоки посыпалась мелкая штукатурная крошка.

Где-то внизу глухо гавкнул Барон.

Я спокойно допил чай, поставил кружку в раковину и пошел открывать.

Щелчок замка.

На пороге стояла Марина.

Зрелище было впечатляющим. Полный боевой раскрас, словно она собралась не к бывшему мужу за тряпками, а на красную дорожку в Каннах. Пуховик с мехом — синтетическим, конечно, но издалека вполне сойдет за песца. Губы надуты — и от обиды, и от филлеров. Брови нарисованы двумя жирными, графичными дугами, придающими лицу выражение вечного удивления пополам с презрением.

От нее волной пахнуло духами. Что-то сладкое, аж приторное, с агрессивной мускусной нотой. Запах женщины, которая вышла на тропу войны.

Сразу за ее спиной переминался Андрей. Лысый череп блестел в свете подъездной лампочки. Массивная кожаная куртка, которая должна была добавлять брутальности, на нем сидела как на барабане — живот мешал застегнуть молнию. На безымянном пальце левой руки тускло блестела золотая печатка.

Он старался выглядеть грозно: расправил плечи, нахмурил лоб и выпятил челюсть.

Интерфейс включился сам. Картинка получилась занимательная.

Марина полыхала ярко-оранжевым. Самодовольство. Плотное и сочное, как апельсин. Но по краям этого сияния шли грязные, бурые разводы раздражения. Она приехала не за старыми сапогами. Она приехала продемонстрировать. Показать товар лицом. Убедиться, что жизнь без Гены удалась, что она королева, а он — грязь под ногами. Ей нужен был зритель для ее триумфального спектакля.