Таксист из Forbes 2

Глава 10

Утро началось с кофе и привычного уже комплекса упражнений, от которого тело ныло приятной, рабочей болью и продолжилось охотой.

Моим лесом был интернет, ружьем — старенький, но бодрый «ThinkPad», а дичью — объявления в разделе «Автозапчасти» на «Авито». Я сидел на кухне, подперев щеку кулаком, и скроллил ленту. На экране мелькали бамперы, фары, коробки передач и кузовщина после ДТП. Мусор. Девяносто процентов — откровенный хлам по цене золота или разборки, где знают реальную стоимость каждой гайки.

Мне нужна была ошибка. Человеческая ошибка в оценке, спешка или банальное незнание рынка.

Глаз зацепился за смазанное фото. «Стартер Тойота. Родной».

Я кликнул. Подольск. Описание скудное: «Лежит в гараже, машину продал, запчасти остались. Вроде рабочий, перебирал сам». Цена — восемь тысяч рублей.

В голове Макса Викторова мгновенно развернулась эксель-таблица. Оригинальный стартер на «Камри» 2.4 — штука востребованная. Китайский аналог стоит десятку и умирает через год. Восстановленный оригинал на профильных разборках уходит за четырнадцать, а если придать ему товарный вид и дать «гарантию на установку» — можно смело просить восемнадцать.

Разница в шесть-десять тысяч. Маржа больше ста процентов.

В животе возникло приятное щекочущее чувство. В прошлой жизни я получал его от закрытия сделок по слиянию холдингов. Сейчас триггером стал кусок железа в Подольске, но биохимия мозга плевать хотела на масштаб. Дофамин есть дофамин.

Внутренний скептик тут же подал голос: а если он мертвый? Если там сгорела обмотка или втягивающее реле приказало долго жить?

Я посмотрел на свои руки. Руки Гены знали правду. Им не нужен был диагностический стенд за полмиллиона.

Я знал, что нужно смотреть. Состояние коллектора — если ламели протерты или имеют цвета побежалости, значит, узел грелся. Щетки — сколько графита осталось. Свободный ход бендикса — должен вращаться в одну сторону и стопориться в другую, без хруста и заеданий. Гена помнил эти движения на уровне рефлексов.

Я набрал номер.

— Алло? — голос на том конце был хриплым, заспанным. Мужик явно не ждал звонков в девять утра субботы.

— Добрый день, — я понизил тембр, добавив в него деловой уверенности. — По стартеру на «Камри» звоню. Восемь тысяч стоит.

— Ну, стоит, — буркнул продавец. — И че?

— Снимали сами? — я перешел в наступление, не давая ему опомниться. — Какой пробег был на момент снятия? Втулки меняли или только щетки?

Вопросы подействовали. Мужик на том конце проснулся. Он привык к звонкам от перекупов, которые сразу начинают ныть «заберу за три», или от «чайников», спрашивающих «а он точно подойдет?». Профессиональный интерес вызвал уважение.

— Сам снимал, — голос продавца стал бодрее. — Пробег сто двадцать был. Там бендикс проскакивал иногда на морозе, я его поменял на новый, фирмы «Krauf», почистил все, смазал. Щетки еще живые были, не менял. А машину продал через месяц, новому владельцу не стал отдавать.

— Фото коллектора есть? Или хотя бы со стороны шестерни крупным планом?

— Сейчас скину в мессенджер.

Через минуту телефон пискнул. Фото были так себе, но главное я увидел. Ламели ровные, без выработки. Зубья на шестерне целые, не сбитые.

— Адрес диктуйте, — сказал я. — Через час выезжаю.

Я захлопнул крышку ноутбука. Охота началась.

Но ехать в Подольск порожняком — это преступление против таксовки. Пятьдесят километров в одну сторону. Бензин, амортизация. Макс Викторов не тратит деньги, если их можно не тратить.

Я подъехал к вокзалу. Встал в ряд с местными бомбилами, но чуть поодаль, чтобы не провоцировать конфликт за «рыбное место». Вышел из машины и негромко, но четко произнес в сторону стайки людей, ожидающих междугородний автобус:

— Подольск. По цене автобуса. Выезжаю сейчас.

Эффект был мгновенным. Люди не любят ждать, мерзнуть и толкаться в душном салоне «ПАЗа». Через пару минут у меня в салоне сидели трое: двое студентов и женщина с сумками. По триста рублей с носа. Девятьсот рублей.

Бензин отбит с запасом. Я даже заработал на кофе и шаурму.

Подольск встретил нас серым небом и традиционной пробкой на въезде. Я высадил пассажиров у станции, пожелав им удачи (женщина даже попыталась сунуть лишнюю сотню за комфорт, но я жестом остановил ее — договор есть договор), и рванул в гаражный кооператив на окраине.

Продавец, мужик лет пятидесяти в растянутых трениках, курил у открытых ворот кирпичного гаража. Гараж был забит хламом под завязку: старые лыжи, банки с краской, какие-то доски.

— Ну показывай, — я вышел из машины, заглушив мотор.

Он вынес стартер, завернутый в промасленную тряпку.

Я взял деталь в руки. Увесистая. «Denso», Япония. Корпус целый, без трещин. Покрутил шестерню пальцем. Упругое сопротивление, четкий стопор. Никакого люфта на валу.

Гена внутри меня довольно хрюкнул. Живой. Этот стартер еще сто тысяч проходит легко.

— И вот еще, глянь, — мужик вдруг нырнул вглубь гаража и вытащил коробку. — Генератор. Тоже с нее. Подшипники шумели, я поменял. Хотел себе оставить, да гараж продаю, девать некуда.

Я осмотрел генератор. Оригинал. Обмотка на вид целая, диодный мост не паяный. Прокрутил шкив — тишина, вращается мягко, как по маслу.

— И почем? — спросил я, стараясь не выдать блеска в глазах.

— Ну… тоже восемь.

— Семь за стартер, — отрезал я, доставая наличные. — И семь за генератор. Итого четырнадцать за опт. Забираю оба прямо сейчас.

Вид наличных денег действует на людей гипнотически. Никаких переводов, никаких «потом занесу». Вот они, бумажки, здесь и сейчас.

Мужик почесал затылок, посмотрел на свой заваленный хламом гараж, который ему нужно освободить в связи с продажей.

— Ладно, — махнул он рукой. — Забирай. Хоть место освободится.

Я отсчитал деньги. Закинул оба агрегата в багажник. Сделка века состоялась за три минуты.

На обратном пути я не поехал домой. В моих планах была еще одна точка. Город Чехов.

Вчера вечером я наткнулся на странное объявление. «Ликвидация гаража. Запчасти. Много». Без списка, без фото, просто крик души.

Гараж находился в старом кооперативе «Жигули». Хозяин, молодой парень, явно получивший это добро в наследство или купивший гараж вместе с содержимым, выглядел растерянным.

— Вот, — он обвел рукой горы коробок вдоль стен. — Отец занимался ремонтом. Тут всего навалом. Мне машину ставить некуда, а разбирать это я не умею.

Запах ударил в ноздри сразу. Густой, мужской коктейль из отработки, старого металла, сырости и резины. Для кого-то — вонь, для меня сейчас — аромат денег.

Я надел перчатки и приступил.

Это были раскопки. Я чувствовал себя Индианой Джонсом в храме Судьбы, только вместо золотых идолов я доставал из пыли сокровища автопрома.

Генератор на «Форд Фокус 2». Ходовой товар, как горячие пирожки. Еще один — на «Киа Рио», подходит и на «Солярис». Самые массовые машины в такси, запчасти на них нужны всегда.

Комплект рулевых тяг в заводской упаковке. Четыре ступичных подшипника SKF — это вообще валюта. ШРУС в коробке. Стопка датчиков коленвала, катушки зажигания.

Я сортировал быстро, откладывая откровенный металлолом в сторону.

— Сколько хочешь за всю кучу? — спросил я, снимая перчатки.

Парень помялся.

— Ну… тысяч восемьдесят. Тут же много всего.

Я покачал головой. Подошел к генератору на «Фокус».

— Смотри. Крутани шкив. Слышишь? Гудит. Подшипники сухие. Это под переборку. А вот этот ШРУС… видишь пыльник? Трещина. Резина высохла. Если туда грязь попала — это мусор. Тяги левые, фирма Noname, Китай голимый.

Я блефовал, но аккуратно. Генератор действительно шумел, но замена подшипников стоила копейки при наличии рук. Пыльник на ШРУСе действительно имел микротрещину, но сам узел был в смазке и герметичен.

Я давил фактами, сбивая цену каждым словом. Парень скисал на глазах. Ему не хотелось возиться, перебирать, выставлять поштучно. Ему хотелось пустой гараж и деньги на карту.

— Пятьдесят, — сказал я, глядя ему в переносицу. — Красная цена за опт. Я беру на себя риск, что половина этого не работает. Вывожу сам, прямо сейчас. Тебе остается только подмести пол.

Он вздохнул. Посмотрел на часы.

— Пятьдесят пять?

— Пятьдесят два. И мы жмем руки.

— Черт с тобой. Забирай.

Мы ударили по рукам. Я переводил деньги, чувствуя, как внутри разливается тепло триумфа. Пятьдесят две тысячи.

По моим самым скромным подсчетам, даже если продать это по низу рынка, я выручу около ста сорока. Почти девяносто тысяч чистой прибыли. За три часа работы языком и руками.

Загрузка была тем еще фитнесом. «Шкода» присела на задние лапы под весом железа. Я аккуратно распределил груз, чтобы не убить подвеску, и двинулся домой.

Вечер прошел в режиме фотостудии. Я расчистил угол на кухне, постелил газеты. Свет выставил настольной лампой.

Каждая деталь была протерта от пыли, каждый серийный номер сфотографирован крупно.

«Генератор Ford Focus 2. Оригинал. Проверен».

«Стартер Toyota Camry 2.4. Состояние нового».

«Катушки зажигания Kia/Hyundai».

Описание я писал честное, но продающее. Никаких «стояло на машине, вроде работает». Только факты: «Люфтов нет, готов к установке. Возможна проверка на месте».

Я выставил цены на десять процентов ниже средней по рынку. Мне нужен был оборот, а не музей экспонатов.

Объявления улетели на модерацию.

Я заварил чай и сел ждать.

Телефон звякнул через двадцать минут. Сообщение в чате «Авито».

«Гену на Фокус еще не продали? Отправишь в Тулу?»

Я улыбнулся. Первый пошел.

«В наличии. Отправлю СДЭКом хоть на Луну. Оформляй доставку или предоплата».

Мужик замялся:

— Слушай, я бы завтра его уже поставил, а доставкой будет пару дней идти. Завтра у меня приятель будет в Серпухове, давай я предоплату сделаю, а он приедет, скажешь куда и заберет.

— Договорились.

Пять тысяч рублей упали мне на карту. Пять отдаст его приятель.

Я взял зеленую тетрадь. Открыл новую страницу.

Расход: −52 000 (гараж) — 14 000 (Подольск) — 400 (бензин). Итого: −66 400.

Приход: + 900 (пассажиры) + 5000 (предоплата за генератор).

Минус пока большой, но склад полон товара. Это ликвидный актив.

Неделя пролетела как один день, в угаре железа, смазки и переговоров.

Утром я таксовал, ловя коэффициент в «часы пик». Днем мотался в CDEK, отправляя посылки. Вечером мониторил новые объявления.

В пятницу вечером я подвел итог.

Зеленая тетрадь пестрела цифрами.

Было продано запчастей на девяносто одну тысячу рублей.

Закуплено (с учетом новых мелких партий) — на шестьдесят девять.

Чистая прибыль от «железа» — двадцать две тысячи.

Плюс заработок в такси — тридцать пять тысяч за неделю. Я работал как проклятый, не вылезая из-за руля.

Пятьдесят семь тысяч рублей. За одну неделю.

Для Гены Петрова это была зарплата за пол удачного месяца каторжного труда. Макс Викторов сделал это за семь дней, просто включив голову.

Я закрыл тетрадь, провел ладонью по обложке. Хорошо. Отлично. Дно пройдено. Мы всплываем. Жаль, не на Мальдивах.

На следующий день, в субботу, позвонил местный. Номер серпуховский.

— Алло, здорово, — голос в трубке был прокуренным и нагловатым. — Ты тяги рулевые продаешь на «Рио»? Комплект?

— Продаю, — ответил я, включая громкую связь и продолжая натирать полиролью приборную панель. — Оригинал, новые, в коробке.

— Почем отдашь?

— Три с половиной.

— Э-э, братан, — протянул голос. — Дороговато берешь. Красная цена им трешка.

— В магазине они пять стоят, — спокойно парировал я. — Три пятьсот — адекватный ценник. Не хочешь — бери Китай за две.

— Да не, мне нормальные нужны. Просто… — он помолчал, видимо, прикидывая варианты. — Слышь, ну скинь пятихатку. Я у Дроздовских пацанов спрашивал, в «Драйв-Сервисе», у них там со склада вроде по трешке отдают. Но ждать надо два-три дня, а мне сегодня край.

Рука с тряпкой замерла над панелью.

Имя царапнуло слух как гвоздь по стеклу.

Олег Константинович Дроздов. Владелец «Драйв-Сервиса».

Человек, который сжег сервис Гены. Убийца Лехи.

Удар под дых был фантомным, но дыхание сбилось. Я почувствовал, как внутри вскипает злая волна.

Этот ублюдок был везде. Даже в такой мелочи, как продажа рулевых тяг, я натыкался на его тень. Он демпинговал, он держал рынок, он был хозяином положения в этом городе. Пока я копошился в гаражной пыли, собирая крохи, он сидел в своем офисе, считал прибыль и, наверное, даже не знал имени того парня, который сгорел заживо из-за его амбиций.

— Алло? Ты слышишь? — поторопил покупатель.

Я глубоко вдохнул.

— Слышу, — мой голос стал сухим и жестким. — Три с половиной. Без торга. Если в «Драйве» дешевле — бери там и жди. А у меня здесь и сейчас.

— Да ладно, че ты… Ну давай подъеду, гляну. Куда ехать?

Я назвал адрес и отключил вызов.

Радость от прибыли померкла. Цифры в зеленой тетради показались жалкими. Двадцать две тысячи? Против миллионных оборотов Дроздова это смешно.

Я посмотрел на свои руки. Они все еще пахли маслом и металлом.

Ничего, я только начал. Я собираю стартовый капитал и налаживаю поток.

Боль накрыла меня на сто седьмом километре Симферопольского шоссе. Без прелюдий, без вежливого постукивания в висок — сразу, с ноги, в солнечное сплетение.

Ещё секунду назад я спокойно перестраивался в правый ряд, прикидывая маржу с продажи комплекта зимней резины, которую присмотрел на «Юле», а в следующее мгновение мир за лобовым стеклом смазался, превратившись в акварельное пятно. Желудок скрутило так, словно я проглотил ежа, и теперь этот ёж решил станцевать чечётку.

Руки сами дёрнули руль вправо, к обочине. Нога вдавила тормоз, инстинктивно, минуя мозг, который сейчас был занят только одной мыслью: не отключиться.

«Шкода» клюнула носом и встала, подняв облако грязной снежной пыли.

Я сложился пополам, упершись лбом в жёсткий пластик рулевого колеса. Воздух из лёгких вышибло. Во рту появился мерзкий, кислый привкус окислившегося металла.

— Твою ж мать… — просипел я, глядя на коврик под ногами, где валялась пустая бутылка из-под омывайки.

Спазм держал крепко, словно питбуль, вцепившийся в лодыжку. В висках стучало.

Хорошо, что ехал пустой. Если бы сейчас сзади сидел пассажир — какая-нибудь дамочка с собачкой или спешащий менеджер — картина была бы маслом: водитель, корчащийся в позе эмбриона. Рейтинг бы рухнул ниже городской канализации. «Водитель умирал всю дорогу, не рекомендую, одна звезда».

Минут пять я просто дышал. Вдох через нос — короткий, осторожный. Выдох через рот — длинный, со свистом.

Постепенно стальная хватка в животе начала ослабевать, сменяясь тупой, ноющей пульсацией где-то под рёбрами. Словно там, внутри, провернули ржавый нож и оставили.

Я откинулся на подголовник. Лоб был мокрым и холодным.

Это не нервы. И не «просто съел что-то не то». Тело Гены Петрова, этот биологический скафандр, который я эксплуатировал последние недели в режиме «форсаж», выставило счёт.

В памяти Гены всплыли его гастрономические привычки за последние десять лет: растворимая лапша на обед, чебуреки на вокзале, литры дешёвого кофе натощак, сигареты вместо завтрака. Я получил в управление механизм с выработанным ресурсом, прогнившими патрубками и забитыми фильтрами. А я, вместо того чтобы провести ТО, залил в бак высокооктановый бензин своих амбиций и вдавил педаль в пол.

Дурак. Какой же я дурак.

Если этот мешок с костями развалится, мне не поможет ни блокнот с кодами, ни компромат на Каспаряна. Мёртвые не мстят. Мёртвые лежат в земле, а их активы дербанят враги.

Я вытер лицо рукавом куртки, включил поворотник и медленно, как старик на «Москвиче», выкатился на трассу.

В семь утра возле муниципальной поликлиники № 3 уже кипела жизнь. Специфическая, суровая жизнь, пахнущая нафталином, корвалолом и безысходностью.

Я занял очередь в регистратуру, оказавшись двадцать третьим. Передо мной стояла плотная стена из бабушек в пуховых платках и драповых пальто. Это была не просто очередь. Это был закрытый клуб, секта свидетелей талона к терапевту.

Терминал электронной записи, гордость нацпроекта «Здравоохранение», стоял в углу тёмным обелиском. На его погасшем экране скотчем был приклеен листок в клетку: «Не работает. Запись в акно. Прозба не стучать». Орфография автора записки вызывала такую же боль, как и мой желудок.

Четыре с половиной часа.

Я просидел на жёстком пластиковом стуле, прижавшись спиной к облупленной стене, и это был отдельный круг ада, не описанный у Данте.

Мой «Интерфейс» здесь сошёл с ума.

Обычно я видел эмоции как вспышки или ауры, периодически с всплывающими тегами. Здесь же воздух был густым, как кисель. Серый, удушливый смог висел повсюду, забивая лёгкие.

Это была боль. Концентрированная, коллективная боль десятков людей.

Слева сидел старик с тростью. Его лицо было цвета старого пергамента. От него волнами исходил липкий, сизый страх — он ждал приёма кардиолога уже третий час, и я физически ощущал, как замирает его сердце.

Напротив молодая женщина. Она горела в лихорадке, излучая такую острую, пронзительную тревогу алого цвета, что у меня начинали слезиться глаза.

Рядом со мной примостился мужик в грязной спецовке «Водоканала». Он баюкал руку и сквозь зубы материл начальника цеха, мастера и всю систему ЖКХ. Его боль была ржавой, зазубренной и злой.

— Кто крайний? — в коридор заглянул парень в кожаной куртке. — Мне только спросить.

О, это была ошибка. Фатальная.

Очередь всколыхнулась как единый организм. Бабушки, которые минуту назад казались божьими одуванчиками, мгновенно трансформировались в фурий.

— Ишь ты, спросить ему! — взвизгнула сухонькая старушка в берете, размахивая клюкой как боевым молотом. — Мы тут с пяти утра стоим, а он спросить! В очередь, вставай! Тут всем только спросить!

— Наглые пошли, сил нет! — подхватила её соседка. — Вчера один такой тоже спросил, а потом два часа в кабинете сидел!

— Женщина, успокойтесь, мне печать поставить! — попытался оправдаться парень.

— Знаем мы ваши печати! На лбу себе поставь!

Я отвернулся к стене. Смешно не было. Было страшно. Эти люди приходили сюда не лечиться. Они приходили сюда совершать ритуал. Жаловаться на правительство, обсуждать цены на гречку, проклинать наркоманов из третьего подъезда. Очередь была их социальной сетью, их форумом и полем битвы.

Я пытался закрыться. Представлял, что я в батискафе. Что вокруг толстое бронированное стекло.

Не помогало. Чужая боль просачивалась сквозь воображаемую обшивку, смешиваясь с моей собственной. Меня мутило. Голова раскалывалась.

Когда наконец подошла моя очередь, я зашёл в кабинет терапевта, шатаясь, как пьяный.

Врач, женщина неопределённого возраста с мешками под глазами, даже не посмотрела на меня. Она яростно печатала что-то на клавиатуре.

— Фамилия? Год рождения? Жалобы?

— Петров. Восемьдесят седьмой. Желудок. Острая боль, спазмы, тошнота.

Она не перестала печатать.

— Что ели?

— Вчера ничего. Позавчера пельмени.

— Спиртное?

— Нет.

Она наконец оторвалась от монитора, скользнула по мне равнодушным взглядом. Её фон был абсолютно серым. Выгоревшим. Там не было ни сочувствия, ни интереса. Только бесконечная усталость конвейера.

— Живот мягкий? — спросила она.

— Вроде да.

Она вырвала листок из блокнота, чирканула пару строк неразборчивым почерком.

— Мезим попейте. Как прихватил — ношпу. И диета. Стол номер пять. Если через неделю не пройдёт — приходите, дам направление на анализы. Сейчас талончиков свободных нет. Гастроэнтеролог в отпуске. Прием у хирурга с часу дня. Талончик в регистратуре или в порядке живой очереди. Если скрутит — вызывайте скорую или обращайтесь в приемный покой. Следующий!

— Это всё? — спросил я ошарашенный.

— Я вам рецепт дала и всё объяснила, не задерживайте очередь. Больничный нужен? Нет? Следующий!

Я вышел из кабинета, сжимая в руке бумажку. Мезим. Подорожник бы ещё приложила.

В коридоре всё так же гудел улей человеческого страдания.

— К чёрту, — сказал я вслух.

Клиника «Ваше Здоровье» на Московской улице встретила меня прохладой кондиционера, мягкими диванами и девушкой на ресепшене, чья улыбка стоила не меньше тысячи рублей.

Здесь не пахло старостью. Здесь пахло деньгами и антисептиком.

Я подошёл к стойке.

— Мне нужно к гастроэнтерологу. Срочно. И УЗИ. И, наверное, эту… трубку глотать.

Девушка застучала коготками по клавиатуре.

— Есть окно на завтра на десять утра. Доктор Семёнов, кандидат наук. Полное обследование.

— Сколько? — сразу перешёл я к делу.

— Первичный приём — три пятьсот. УЗИ брюшной полости — две с половиной. Гастроскопия — пять тысяч. Анализы крови, расширенная панель — еще четыре.

Я быстро сложил цифры в уме. Пятнадцать тысяч.

Сумма обожгла.

Пятнадцать тысяч. Это ровно столько, сколько я каждый месяц переводил Ольге Курочкиной. Месяц жизни вдовы и ребёнка. Цена моей совести.

И столько же стоит один раз проверить, почему мой собственный организм пытается сдохнуть.

Жаба — огромная, жирная жаба Гены Петрова — начала душить меня холодными лапками. Пятнадцать штук! Да на эти деньги можно купить коробку генераторов! Можно жить полмесяца!

Но потом желудок снова скрутило. Не так сильно, как на трассе, но достаточно, чтобы напомнить: торг здесь неуместен.

Если сломается машина, я её починю. Если сломаюсь я — всё закончится. Моя война, моя помощь бабушке, мои планы.

Это не трата. Это амортизация. Техобслуживание основного актива.

— Записывайте, — сказал я, доставая карту. — На всё.

Гастроскопия — это унижение.

Кто бы что ни говорил про современные методы и тонкие зонды, суть остаётся прежней: в тебя запихивают инородный предмет, пока ты лежишь на боку, пуская слюни на одноразовую пелёнку, и давишься собственным рвотным рефлексом.

Я лежал на кушетке, чувствуя, как холодный шланг ползёт внутри меня, исследуя каждую складку измученного желудка. Глаза слезились. Я пытался дышать носом, как велел врач, но получалось плохо.

«Терпи, Макс, — думал я, глядя в стену. — Ты пережил рейдерский захват, собственную смерть. Неужели тебя сломает какой-то кусок резины?»

Врач, молодой парень с умными, цепкими глазами, смотрел в монитор. Он не болтал лишнего, делал всё чётко и быстро.

— Дышим, дышим… Вот так. Ещё немного. Выводим.

Когда он наконец вытащил зонд, я сел, кашляя и вытирая слёзы. Горло саднило.

— Ну что, Геннадий Дмитриевич, — доктор развернул монитор ко мне. На экране красовалось что-то красное, воспалённое, похожее на поверхность Марса после бомбёжки. — Картина маслом.

Он ткнул ручкой в экран.

— Эрозивный гастрит в стадии обострения. Вот эти красные пятна — это эрозии. Ещё немного — и были бы язвы. Сфинктер не смыкается, отсюда рефлюкс и изжога. Слизистая сожжена. Такое ощущение, что вы последние несколько лет питались гвоздями, запивая их уксусом.

Я криво усмехнулся. Хуже. Я питался безразличием к самому себе.

— Жить буду?

— Будете, если голову включите, — жёстко ответил врач. — Список я вам написал. Де-Нол, Омез, диета номер пять. Строжайшая. Всё, что вы любите — жареное, острое, солёное, копчёное — в мусорку. Кофе — забыть. Максимум одна чашка некрепкого с молоком, и то через месяц. Алкоголь — табу.

Он протянул мне распечатку.

— Если забьёте и продолжите в том же духе — через полгода жду вас с прободной язвой. А там уже другая история и стоит она гораздо дороже.

Я взял листок.

Никакого стейка средней прожарки. Никакого эспрессо, который бодрит по утрам. Никакого виски после удачной сделки.

Варёная курица. Овсянка на воде. Паровые котлетки.

Перспектива была унылой, как осенний дождь в Чертаново. Но я посмотрел на снимок своего желудка ещё раз. На этот кратер вулкана, готовый взорваться.

— Я понял, доктор.

— Вот и отлично. Через месяц на контроль. Через пару дней позвоню, если результат на хилобактери будет положительный. Придется еще и антибиотики пропить.

Я вышел из клиники на солнечную улицу. Живот всё ещё ныл, горло першило. В кармане лежал рецепт на круглую сумму, а в голове укладывалась новая реальность.

Моё тело — это инструмент. Единственный, который у меня есть. Пора прекращать относиться к нему как к расходному материалу.

Я зашагал к машине. Рядом была кофейня, откуда пахло свежей выпечкой и арабикой. Запах ударил в ноздри, вызывая мгновенное слюноотделение.

Я сглотнул, отвернулся и пошёл к аптеке. Теперь мой любимый магазин находится там.