Таксист из Forbes 2

Глава 13

Чай в чашках остывал медленно, словно само время в этом доме решило сбавить обороты и перейти на шаг. Старые ходики на стене отмеряли секунды негромким и уютным постукиванием, похожим на биение спокойного сердца.

Зинаида Павловна сидела напротив, подперев щеку сухой ладошкой. Её взгляд, обращенный в прошлое, стал мягким, с него слетела та броня настороженности, которой она встретила меня впервые на крыльце. Сейчас передо мной сидела просто бабушка, которая дорвалась до свободных ушей и возможности поговорить о любимом внуке.

— Ох, и шебутной он в детстве был, Максимка-то, — говорила она, подливая мне заварки. Морщинки у глаз собирались в добрые лучики, а интерфейс подсвечивал её ауру мягким, янтарным светом. Цветом старого мёда, засахарившегося от времени. — Всё лето тут пропадал. Мать в городе, на двух работах разрывалась, а его — ко мне, на парное молоко. А какое там молоко… Ему бы всё бежать куда-то, строить да колотить.

Она кивнула на лавку, на которой я сидел.

— Вон, видишь, ножка кривовата? Это он в десять лет починил. Гвоздь сотку загнал так, что насквозь вылезло, я потом молотком загибала. Дед-то наш помер рано, мужика в доме не было. Отец ихний… — она махнула сухой ладошкой, словно отгоняя назойливую муху, и я увидел в янтарном свечении грязноватый росчерк обиды. — Сбёг, иуда, когда Максимка совсем крохой был. Испугался трудностей, оставил Ирку одну с дитём. А времена-то какие были… Зарплату по полгода задерживали, жили на макаронах да на том, что огород даст.

Я молча сжал чашку. Пальцы Гены, грубые и широкие, казались чужеродными на тонком фарфоре. Я помнил тот гвоздь. И помнил, как гордился тем, что «починил» дедову лавку, чувствуя себя единственным мужчиной в доме.

— Помню, в девяносто восьмом совсем худо стало, — продолжала она, глядя куда-то сквозь занавеску в цветочек. — Пенсию не несут, Ирке на заводе пайками выдают — кастрюли да полотенца. А Максимке в школу, ботинки каши просят. Собрали мы тогда яблоки, антоновку, картошки мешок накопали — и в Тулу, на рынок.

Внутри меня что-то дрогнуло. Ледяная игла кольнула под ребрами.

Я помнил тот день до секунды. Раннее утро, промозглый туман на автостанции. Тяжесть сумок, которые резали ладони до синевы, но я не давал бабушке их нести. «Я сам, ба, я сильный».

— Стоим мы в ряду, — голос её стал тише и глуше. — Холодно, ветер пробирает. А он, воробышек, стоит нахохлившийся, нос красный, куртка на два размера больше — с соседского плеча донашивал. Стыдно ему было, видела я. Пацаны знакомые мимо бегут, смеются, а он глаза прячет, но стоит. Торгует. Каждую копейку в кулаке зажимает. Мы тогда на ботинки заработали. И даже на «Сникерс» ему хватило. Он его пополам разломил — мне половину суёт…

Я опустил глаза, рассматривая чаинки на дне кружки. Тот «Сникерс» был вкуснее всех устриц и фуа-гра, которые я сожрал за последние пятнадцать лет. Именно там, на грязном асфальте тульского рынка, сжимая в руке мокрые, пахнущие медью монеты, я поклялся себе, что больше никогда не буду бедным. Что выгрызу у этого мира всё, что он задолжал моей семье.

— Золотые у него руки были, — вздохнула Зинаида Павловна, возвращаясь в настоящее. — И сердце доброе, хоть и ершистый рос. Всё с речки тащил… «Бабуля, смотри какие!». А там карасик, меньше ладошки, трепыхается. Но гордый! Будто акулу поймал. Я их сначала в муке обваливала, с крупной солью, а потом уже на сковородку.

Атмосфера на кухне была такой густой, такой пронзительно-родной, что моя бдительность, отточенная годами корпоративных войн, дала сбой. Я расслабился. Я был дома.

— В сметане, — вырвалось у меня тихо, почти шепотом. — Вы их в сметане томили, чтоб косточки размякли.

Слова повисли в воздухе, как звук лопнувшей струны.

Зинаида Павловна замерла. Её рука, тянувшаяся к сахарнице, остановилась на полпути. Глаза, только что излучавшие теплый свет воспоминаний, вдруг сфокусировались на мне с пугающей ясностью. Теплая пелена ностальгии спала, обнажая острый, внимательный ум женщины, которую жизнь учила не доверять.

Я мысленно дал себе подзатыльник. Идиот. Помощник, водитель, «правая рука» — да кто угодно, но не человек, знающий вкус того самого ужина тридцатилетней давности. Максим-бизнесмен мог рассказывать про сам факт рыбалки. Но про рецептуру жарки мелких карасей?.. Это интимная деталь. Это код доступа «свой-чужой».

Интерфейс мгновенно среагировал на смену атмосферы.

Вокруг бабушки, поверх мягкого золотистого свечения, резанула острая, холодная вспышка. Цвет полированной стали. Подозрение.

Она смотрела на меня секунду, другую. Взгляд скользнул по моим рукам — мозолистым рукам Гены, лежащим на клеенке с васильками и бережно сжимающих фарфоровую чашку. Потом поднялся к лицу, изучая чужие черты, сломанный нос, незнакомую мимику.

Стальная вспышка медленно погасла, растворившись в серо-голубом тумане задумчивости. Она сама искала мне оправдание. Люди, особенно старые и любящие, мастера самообмана — им проще придумать чудо или совпадение, чем принять пугающую странность.

— Рассказывал, значит… — протянула она медленно, и в голосе её я услышал облегчение. Ей хотелось верить, что внук помнит её стряпню. Что эти мелочи важны для большого, далекого человека. — Надо же. В такой-то жизни своей богатой, по ресторанам ихним… а помнит.

— Помнит, Зинаида Павловна, — подтвердил я, стараясь говорить ровно, не выдавая дрожи в руках. — Он часто про то лето рассказывал. Говорил, что вкуснее тех карасей ничего не ел. И про Тулу рассказывал. Как вы там стояли. Это для него… важная память. Топливо.

Она кивнула, принимая мои слова, и уголки её губ дрогнули в грустной улыбке. Она потянулась к вазочке с вареньем, но тут уютную тишину кухни разорвал звук подъезжающей машины.

Глухой рокот, хруст снега под шинами и визгливый звук тормозов прямо за окном.

Я напрягся.

Враги? Люди Каспаряна?

Бабушка, заметив мою реакцию, лишь махнула рукой и выглянула в окошко, отодвинув герань.

— Тю, распушился! Свои это. Валька приехала. Подруга моя закадычная, из Чехова. Она грозилась на днях нагрянуть, дом свой проведать, да мёда привезти и всё откладывала.

Не успел я выдохнуть, как входная дверь содрогнулась от уверенного стука, а через мгновение в сенях загрохотали сапоги, и в кухню ворвался ураган.

— Зинка! Принимай делегацию! Мы не с пустыми руками, у нас и наливка своя, и пироги! — голос у вошедшей был такой, что с потолка могла посыпаться штукатурка.

В проёме появилась женщина габаритов внушительных, в цветастом платке и пуховике нараспашку. Лицо красное с мороза, глаза хитрые и живые.

А следом за ней вплыло нечто, заставившее мой интерфейс полыхнуть так, будто я без маски на сварку посмотрел.

— Здрасьте, — пропело это нечто.

Девушке — или, скорее, молодой женщине — было лет тридцать пять. В деревне Дубки она смотрелась так же органично, как пальма в тундре. Ярко-розовый пуховик, из-под которого виднелись джинсы в обтяжку, явно на размер меньше необходимого, и сапоги на шпильке, которые чудом не переломали ей ноги на местных сугробах. Лицо густо наштукатурено: тональный крем, стрелки до ушей и помада цвета пожарной машины.

— Ой, Валюша! — всплеснула руками Зинаида Павловна. — Проходите, проходите! А у меня гость!

Она обернулась ко мне, и я увидел в её глазах гордость. Такую, знаете, бабушкину гордость, когда хочется похвастаться перед подругой успешным родственником, пусть даже этот родственник сейчас представлен в виде его «зама».

— Знакомьтесь, — торжественно произнесла она. — Это Геннадий. Правая рука моего Максима! Помощник его самый главный. Большой человек в Москве, все вопросы решает, пока внук в отъезде. Вот, гостинцев привез, проведать заехал.

Я едва не поперхнулся воздухом. «Большой человек». «Правая рука».

Если бы Зинаида Павловна знала, какую мину она сейчас заложила под наше мирное чаепитие.

Взгляд вошедшей «внучки» — её представили как Людмилу — мгновенно сфокусировался на мне.

Интерфейс выдал настолько сложную и в то же время примитивную палитру, что мне стало смешно.

Сначала — легкая брезгливость при виде моей одежды (хорошая, но простая рубашка, джинсы). Цвет скисшего молока.

Затем, после слов «правая рука» и «большой человек», брезгливость испарилась, сгорев в яркой вспышке малинового неона. Азарт. Интерес.

А потом — густой, маслянистый зеленый цвет. Расчет. Жадность.

Людмила, как хищная рыба, почуяла кровь. Или, в данном случае, запах денег, которыми, по её мнению, должен пахнуть любой, кто трётся возле миллиардеров. Ей было плевать на мой сломанный нос и мозолистые руки. Статус «решалы при олигархе» перекрывал любые внешние недостатки.

— Ой, как интересно! — Людмила скинула пуховик, оставшись в водолазке, которая подчеркивала всё, что можно и нельзя, и плюхнулась на лавку рядом со мной, нарушив все мыслимые границы личного пространства. — А я смотрю — машина у ворот стоит, номера не местные. Думаю, кто же это к нашей Зине Павловне приехал?

От неё пахло сладкими, дешевыми духами, перебивающими даже запах бабушкиных пирогов.

— Чаю налить, Людочка? — Зинаида Павловна засуетилась.

— Налейте, баб Зин, — она не сводила с меня глаз, накручивая крашеный локон на палец. — А вы, Гена, значит, в Москве обитаете? В Сити, небось? У меня подружка там работает, говорит — жизнь кипит, не то что у нас в Чехове.

Я сделал глоток остывшего чая, стараясь сохранить невозмутимость. Ситуация была комичной. Я, бывший владелец заводов и пароходов, ныне таксист с побитым желудком, сидел на кухне в глухой деревне и становился объектом охоты провинциальной львицы.

— Везде бываю, — уклончиво ответил я. — Работа такая. Мобильная.

— Ой, загадочный какой! — она хихикнула и, якобы случайно, задела меня коленом под столом. Интерфейс полыхнул розовым. Прямой, незамутненный сигнал: «Мужик, я свободна, у меня ипотека и желание красивой жизни, бери пока дают». — А Максим Александрович-то… он же холостой, да? И вы, наверное, тоже? Такие мужчины редко бывают свободными, а?

Она стреляла глазами так активно, что я боялся, как бы у неё не случилось косоглазие.

— Женат я, Люда. На работе женат, — отшутился я, отодвигаясь на безопасное расстояние к стене. — График ненормированный, характер скверный.

— Да ладно вам прибедняться! — вмешалась баба Валя, с шумом прихлебывая чай. — Зинка говорила, ты надежный. А мужик надежный нынче диковинка. Вон, у Людки моей ухажеров полк, а толку? Один алкаш, другой игроман, третий вообще на маминой шее сидит. А тут сразу видно — серьезный человек.

Я чувствовал себя лосем на выставке достижений народного хозяйства. Меня оценивали, взвешивали и мысленно примеряли к свадебному костюму (или, как минимум, к роли спонсора нового айфона).

Интерфейс показывал, что Людмила уже мысленно тратит мою несуществующую зарплату «правой руки». Зеленая аура алчности пульсировала в такт её дыханию. Это было настолько откровенно и пошло, что вызывало даже не раздражение, а какое-то антропологическое любопытство.

— А мы тут ремонт затеяли! — радостно объявила Людмила, решив зайти с козырей. — Бабулькин дом хотим в порядок привести. Окна пластиковые, сайдинг… К лету переберемся сюда, на природу. Будем соседями, баб Зин! Шашлыки, банька… Ген, ну вы же будете заезжать? Летом тут благодать, речка… Я купальник новый купила, ярко-желтый…

Она подмигнула.

Я представил это «соседство». Мой тайник — бабушка Зина — внезапно становился проходным двором с наблюдательным пунктом в виде скучающей Люды. С одной стороны — риск. Лишние глаза, лишние уши. С другой…

Если здесь летом будет жить Валя с внучкой, дом перестанет быть одинокой избушкой в лесу. Это живой щит. Гомон, движение. Никто не сунется незамеченным.

Людмила — дама простая, но цепкая. Если с ней наладить контакт (дистанционный, упаси боже, не тактильный), она может стать отличной сигнализацией. Бесплатной камерой наружного наблюдения с функцией распознавания лиц и сплетен.

— Ремонт — это дело хорошее, — кивнул я. — Дом крепкий, жалко, если пропадет.

— Ой, только мужской руки не хватает! — тут же подхватила она. — Рабочих найти — целая проблема, одни жулики. Может, присоветуете кого? Или сами… проконсультируете? Вы же в людях разбираться должны, раз на такой должности.

«Интерфейс» нарисовал над её головой жирный знак вопроса, переходящий в восклицательный. Она уже видела меня прорабом своей личной жизни.

Пора было сворачиваться. Легенда «важного человека» трещала под напором её энтузиазма, а находиться в эпицентре этого розово-зеленого шторма становилось утомительно.

Я встал.

— Спасибо за чай, Зинаида Павловна. Мне пора. Дела в Москве не ждут, сами понимаете. Шеф хоть и далеко, а спрос строгий.

Бабушка засуетилась, пытаясь всучить мне ответные гостинцы — банку огурцов и вязаные носки. Отказываться было бесполезно.

Люда вскочила следом, преградив путь к выходу бюстом, обтянутым синтетикой.

— Ген, ну вы что, так сразу и убегаете? Даже телефонами не обменяемся?

Она достала смартфон в стразах и выжидающе навела на меня свои накладные ресницы.

— Ну мало ли! — быстро добавила она, видя мою заминку. — Вдруг с баб Зиной что? Связь плохая, или помощь нужна будет… Мы-то тут рядом будем, а вы в Москве. Через меня быстрее сигнал передать.

Аргумент был железобетонный. Она била в мою болевую точку, сама того не зная. Мне действительно нужен был канал связи. Прямой, минуя бабушку, которая может и не сказать, если что-то случится, чтобы «не беспокоить занятого человека».

— Логично, — согласился я, доставая свой аппарат. — Записывайте.

Я продиктовал цифры. Люда тут же набрала, и в моем кармане завибрировало.

— Это я, — промурлыкала она. — Подписала вас «Гена Москва». А я у вас буду «Люда Дубки». Звучит, а? Как пароль шпионов!

Интерфейс показал всплеск чистого, незамутненного триумфа. Она получила добычу. Номерок в телефонной книжке для неё был как аванс на счастливое будущее.

— Если что увидите подозрительное вокруг дома Зинаиды Павловны — звоните в любое время, — сказал я серьезно, глядя ей в глаза. — Максим Александрович за бабушку очень переживает. Любая мелочь важна. Чужие машины, люди…

— Ой, да я глаз не спущу! — заверила она, и я понял: это правда. Теперь она будет караулить этот дом, как коршун, в надежде, что я приеду награждать её за бдительность.

Мы вышли на крыльцо. Морозный воздух показался мне спасением после парфюмерной атаки.

— Всем до свидания! — сказал я.

Я сел в машину. Люда стояла на крыльце, поеживаясь от холода, но не уходила, картинно облокотившись о перила. Она помахала мне ручкой.

Я тронулся.

В зеркале заднего вида удалялась фигура в розовом пуховике.

Смешно и грешно. Я ехал от единственного родного человека, оставив свой номер женщине, которая видела во мне ходячий банкомат. Но из этого хаоса и нелепости складывалась система безопасности.

Геннадий Петров теперь был не просто таксистом. В глазах местной общественности он стал «решалой».

Я усмехнулся. Ладно. Будем играть эту роль. Главное, чтобы Люда не решила нагрянуть в Москву с ответным визитом, искать меня в Москва-Сити. Вот тогда будет номер.

Телефон пискнул. Сообщение в ТГ.

Аватарка — крупным планом декольте и губы уточкой.

Текст: «Приятно было познакомиться, Геннадий!;) До встречи! p.s. Если скучно будет — пиши в любое время!»

Я заблокировал экран и бросил телефон на соседнее сиденье.

Скучно мне теперь точно не будет. У меня впереди много незакрытых вопросов и ремонт собственного организма. Романтика с «Людой Дубки» в этот график пока не вписывалась. Но как резервный канал связи — сойдёт.

Серпухов ждал. И я возвращался туда немного другим. Более спокойным. И с банкой солёных огурцов на заднем сиденье. Жизнь налаживалась.