Спасти тридевятое, или Несмеяна для чуда-юда

Глава 2

До ночи Несмеяна всё думала, прикидывала да решалася. Видано ли дело — супротив батюшки идти, волю родительскую нарушать. Но взглянула на царство попристальней — видно, делать уж нечего, надо выяснить, что там за чудище.

Сложила царевна в узелок три хлеба пшеничных да три ржаных, да ножик взяла с ручкой костяной — в лесу всяко пригодится. Наказала Малашке до света разбудить, пока спит-почивает царь-государь. Ручку под щёку подложила да уснула — как, не заметила.

А в палатах царских на те поры царь сидит, думу думает. Ой и жить-то стало невесело в тридевятом царстве славном. Вон и дочь его, дочь любезную, стали кликать все Несмеяною. Потому царевна не улыбается, смехом весёлым не заливается. И звать-величать её Марьяною, а то имя давно позабылося, позабылося, поистёрлося.

Вздохнул царь Феодор тихонечко — ишь чего, озорница, удумала. А как сгинет в лесах безвременно — каково ему жить без дочери. Была б жива её матушка, царица свет Прасковия, не так бы сердце кручинилось, не так бы с тоски сжималося.

Сидел царь Феодор до полуночи, по царице своей убиваючись, токмо опосля уснул, сном тревожным забывшись. И не знал того, что Несмеянушка упорхнула, как птичка из гнёздышка.

До света встала царевна, с Малашкой попрощалася да и вышла на широкий двор, по ступенькам сошла с крыльца высокого. Не успела пройтись по улице, глядь — боярин Димитрий идёт. Он за руку хвать её нежную — ты куда, мол, спешишь, Несмеянушка? Царевна руку выдернула, брови нахмурила соболиные.

— Не тебе меня, Димитрий, останавливать, не жених ты мне и не батюшка. Коли хочешь со мной отправиться, защитить меня, красну девицу, так милости просим, Митюнюшка. А не хочешь — уйди-ка в сторону, по своей пойду дороженьке.

Растерялся Димитрий, задумался, а царевна только фыркнула да мимо прошла. Вот и вся любовь добрых молодцев: защити, спаси, а они — в кусты бегут.

Скоро сказывается, да не скоро дело делается. Царство тридевятое широкое, идёшь-идёшь — конца-края нет. До ночи шла Несмеяна, хлеб пшеничный съела, а до границы далёконько. Присела на травку-муравку отдохнуть, ноги усталые вытянула.

— Вот бы сейчас рукой махнуть — да сразу в лесу чудо-юдовом оказаться.

Токмо сказала, глядь — колодец перед ней. На воде расписной ковш дрожит, к себе манит.

Хвать Несмеяна за ковшик — ан не даётся, по воде плывёт да смеётся.

— Здесь не пьют, не умываются, здесь желания сбываются. Ты в колодец погляди, Пожелай и отойди.

Покачала царевна головой недоверчиво, а всё ж сделала, как ковш велел. И токмо отговорила — налетел вихрь, подхватил Несмеяну да унёс с собой. Испугаться не успела царевна, как на опушке лесной очутилася. Лес дремучий пред ней, лес тёмный, и куда идти — неведомо, ни дороженьки, ни тропиночки.

Идёт Несмеяна, сквозь кусты колючие продирается, ветви длинные ей волосы дерут, а корни под ноги лезут. А тем временем ночь подступает, а деревья будто смыкаются, ни просвета нет, ни окошечка.

Поёжилась Несмеяна, ножик из узелка вытащила: нападёт ли зверь аль разбойник лихой — просто так царевна не дастся им.

— Защити, спаси, не оставь меня. — Несмеяна перекрестилася, чтобы страх отогнать подалее.

Вдруг почудился Несмеяне огонёк вдали, за деревьями. Отвела она ветки в сторону, видит тропку еле заметную. Огонёк летит да за собой зовёт, ровно знает, где есть пристанище.

Попетляла тропинка меж деревьями да и вывела на поляну. А на той поляне терем стоит: на окне ставни узорчатые, на крыльце перильца резные, а на крыше три головы торчат змеиные, чешуёю горят изумрудною.

— Вот ведь диво! — Несмеяна молвила. — Кто ж живёт посреди леса в тереме, под змеюками подколодными?

Не ответили ей, не выбежали, гостью не встретили. Подумала-подумала Несмеяна и в двери дубовые торкнулась. Хвать, они растворились, чуть скрипнувши!

— Покажись, хозяин терема, — позвала царевна. — Аль не слышишь ты гостью позднюю и не разумеешь, что встретить надобно?

Вдруг раздался стук-перестук, задрожала в доме лестница, и спустился стар старичок, сморщенный да косой-кривой. На спине у него горб большой, он беззубым ртом речь говорит, а голос-то — ровно телега по камням гремит.

— Ох и кто это ко мне пожаловал, ох и кто старого побеспокоил. Спать-храпеть не дала, красна девица, а я было уж сон смотрел.

Несмеяна на то молвила, в ножки хозяину кланялась.

— Не серчай, хозяин любезный, токмо я в лесу заблудилася, приюти меня хоть на одну ноченьку.

— И чего на ночь глядя шастают? — проворчал старик неприветливо. — И кормить-то гостей нечем мне, да и спать-положить совсем некуда.

— Благодарствую, милый дедушка, токмо не надобно мне угощения. Лишь ковш воды попрошу испить, дома-то вода как редька горька. А спать на сундук уложи меня да укрыться дай рогожею.

Усмехнулся дед, показалося, да не разглядела Несмеяна. Вверх по лестнице старик затопал, а вернулся с ковшом студёной воды. И не горькою, и не сладкою, а так, вовсе безвкусною. Ничего не сказала царевна, всё до донышка выпила и спасибо сказала дедушке.

Уложил старик царевну в горнице, как просила, укрыл рогожею. И ушёл к себе почивать опять. А Несмеяна руку под голову подложила, глаза прикрыла да и в сон провалилась. И не ведала, у кого она спит, кто хозяин терема расписного.