Глава 6

Угольки гаснущего костра отбрасывали непривычные оттенки на лицо Килы. На ее плечи и широкие волны темных волос. Сейчас, когда мы были одни, я чувствовал напряжение.

— Не спится, Джейсон?

Я покачал головой.

— Надо спать, пока есть возможность.

Я боялся, что если в эту ночь сомкну глаза, то проснусь Джеем Элисоном, которого я ненавидел. В мгновение я увидел комнату глазами Джея: для него она не была жилой и чистой, но, в сравнении со стерильными терранскими комнатами и коридорами — грязной, антисанитарной, как звериное логово.

Кила сказала задумчиво: — Вы странный человек, Джейсон. Что вы за человек? Из мира Терры?

Я рассмеялся, но веселья в моем смехе не было. Внезапно я стал рассказывать ей всю правду.

— Кила, человека, которого вы знаете, как меня, не существует. Я был создан специально для этой задачи. Ее решение будет мои концом.

Она была изумлена, глаза ее широко раскрылись.

— Я слышала легенды о терранцах и их науках, что они создают ненастоящих людей, из металла, а не из плоти и крови…

Не давая распространиться дальше этому наивному ужасу, я быстро протянул перевязанную руку, взял ее пальцы в свои и пожал.

— Они металлические? Нет, Кила. Но человека, которого вы знаете, как Джейсона, не будет, я буду кем-то иным… — Как я мог объяснить Киле о подавленной личности, когда сам мало что понимал в этом?

Она мягко вытащила пальцы и сказала: — Я видела, как кто-то другой однажды глядел на меня вашими глазами. Призрак.

Я бешено затряс головой,

— Бедный призрак, — прошептала она.

Жалость. Я в ней не нуждался.

— То, о чем я помню, я не жалею. Возможно, вас я даже не вспомню, — но я лгал. Я знал, что хотя забыл все остальное, я не смогу похоронить в памяти эту девушку, до самого конца мой призрак будет влачить эту ношу. Я глядел через огонь на Килу, которая сидела, скрестив ноги. Она сняла свою бесполую верхнюю одежду, и под ней оказалось белье, простенькое, как детская распашонка, но удивительно притягательное. Из-под белья выглядывал краешек повязки, и случайное воспоминание, не мое, навело на мысль, что если края раны сойдутся неправильно, будет заметный шрам. Заметный для кого?

Она призывно протянула руку.

— Джейсон… Джейсон…

Самообладание покинуло меня. Я чувствовал себя так, как если бы стоял под огромным звучным сводом камеры, которая была мозгом Джея Элисона, крыша была готова обрушиться на меня. Образ Килы замерцал и растаял, — вначале она была отчетливой и манящей, а затем — словно я видел ее не с того конца телескопа.

Ее руки сомкнулись на моих плечах. Я поднял ладонь, чтобы оттолкнуть ее.

— Джейсон, — взмолилась она. — Не… не отказывайся от меня так. Поговори со мной, расскажи!

Но ее слова проходили ко мне сквозь пустоту — я знал, что завтра во время встречи произойдут важные события, и Джейсон один будет на этой встрече, куда терранцы послали его сквозь этот ад и пытки неведомо зачем… Ах да, лихорадка Следопытов…

Джей Элисон стряхнул руки девушки и свирепо зарычал, пытаясь собраться с мыслями и сконцентрировать их на том, что ему предстояло сказать и сделать, чтобы убедить Следопытов выполнить свой долг по отношению к другим обитателям планеты. Как будто эти… нелюди способны испытывать чувство долга.

Испытывая непривычный прилив чувств, он задумался об остальных. Хендрикс… Джей знал в точности, зачем Форс послал большого надежного космонавта вместе с ним.

А этот красивый утонченный дарковерец — кто он? Джей удивленно посмотрел на девушку — он не хотел, чтобы открылось, что он не до конца отдает себе отчет в том, что говорит и делает, или что он помнит, хотя бы отчасти, Джейсона.

Он хотел уже спросить: "Что здесь делает дитя Хастура?", но тут логика сказала, что столь важный гость с почетом должен быть принят Старым. Затем нахлынула волна отчаяния: Джей понял, что он даже не может говорить на языке Следопытов, что тот полностью вылетел у него из головы.

— Вы… — он выудил имя девушки — Кила, вы умеете разговаривать на языке Следопытов?

— Несколько слов. Не больше. А что? — она отступила в угол крошечной комнаты — но все же недалеко от него — и он вяло подумал, что еще натворило это проклятое "альтер это". Но с Джейсоном было не поговорить. Джей поднял глаза, меланхолично улыбаясь.

— Сядьте, дитя. Вам не следует пугаться…

— Я… я пытаюсь понять. — Девушка вновь прикоснулась к нему, очевидно, стараясь справиться с ужасом. — Это не просто — когда вы на моих глазах превратились в кого-то другого… — Джей увидел, что она дрожит от страха.

Он сказал устало:

— Я не намерен превратиться в летучую мышь и улететь. Я всего лишь бедный дьявол — доктор, который дал себя втянуть в нечистое дело, — не было причины, думал он, демонстрировать свое ничтожество и отчаяние, крича на этого несчастного ребенка. Бог знает, что там у нее было с этим "вторым я" — Форс признал, что этот проклятый Джейсон был бы сосредоточением всех нежелательных качеств, с которыми он боролся всю жизнь. Усилием воли он не дал себе сбросить ее руку с плеча.

— Джейсон, не… исчезайте! Подумайте! Попробуйте удержаться!

Джей обхватил голову руками. В тусклом свете жилища она, очевидно, не заметила перемены, происшедшей с ним.

Видимо, она считает, что разговаривает с Джейсоном. Она не выглядит слишком сообразительной.

— Подумайте о завтрашнем дне, Джейсон. Что вы им скажете? Подумайте о своих родителях…

Джей Элисон подумал о том, что они скажут, когда обнаружат в нем чужого. Он чувствовал себя чужим. Хотя он должен прийти в этот дом и говорить — он отчаянно копался в памяти в поисках хотя бы осколков языка Следопытов.

Будучи ребенком он говорил на нем. Он должен вспомнить, чтобы говорить с женщиной, которая была ему доброй матерью. Он попытался изобразиться на губах непривычные артикуляционные формы…

Джей вновь закрыл лицо ладонями. Джейсон был той его частью, которая помнила Следопытов. Вот что ему надо помнить: Джейсон не чужой ему, не захватчик тела. Джейсон — утраченная его часть и необходимая. Если он был только один способ вернуть память Джейсона, его сноровку, не утратив при этом себя… Он сказал девушке:

— Дайте подумать. Дайте…

Неожиданно для него самого голос сорвался вдруг на чужой язык.

— Оставьте меня одного.

Быть может, подумал Джей, я могу остаться собой, если смогу припомнить остальное. Доктор Форс сказал Джейсону, что он может помнить о Следопытах без любви но и без неприязни.

Джей поискал в памяти и не нашел ничего, кроме привычного расстройства. Годы, проведенные на чужой земле, вдали от человеческого убежища, одиночество и тоска.

"Отец меня покинул. Он упал с самолета, и я никогда больше его не видел. И я ненавижу его за то, что он покинул меня…" Но отец не покинул его. Он разбил самолет, пытаясь спасти их обоих. Ничьей вины тут нет…

"Кроме отца. Потому что он пытался перелететь через Хеллеры, где никто из людей…" Он не принадлежит этому миру. Хотя Следопыты, о которых он думал ненамного лучше, чем о диких зверях, приняли чужого ребенка в свой город, в свои дома, в свои сердца. Они любили его. А он…

— И я любил их. — Я обнаружил, что говорю почти вслух, затем обнаружил, что Кила схватила меня за руку, изучающе глядя мне в лицо. Я потряс головой.

— В чем дело?

— Вы меня напугали, — сказала она дрожащим голоском, и я вдруг понял, что случилось. Я затрясся от свирепой ненависти к доктору Элисону. Он даже малой толики того, что могу сделать я, не может сделать, но все же исхитряется выползти из мозга. Как он, должно быть, меня ненавидит! Но будь я проклят, если хотя бы наполовину так, как я его. Он чуть ли не до смерти запугал Килу!

Она стояла на коленях, совсем рядом, и я понял, что есть только один способ разогнать холод, который оставила после себя эта мороженая рыба, заставив его опять провалиться в тартарары. Это человек, который ненавидит все, что не является миром холода, в котором он решил провести свою жизнь. Лицо Килы было поднято, оно было нежное, настойчивое, молящее, и внезапно я потянулся к ней и прижал ее к себе, и с силой поцеловал.

— Мог это сделать призрак? — спросил я. — Или это?

Она прошептала: — О нет, — и ее руки сомкнулись на моей шее. И я повалился на сладко пахнувший мох, устилавший пол. Я чувствовал, как тает моя вторая половина, растворяется и исчезает.

Регис был прав, тут был только один путь.

Старый был вовсе не стар — титул являлся исключительно церемониальным. Этот был молод — не старше меня — но обладал достоинством и величавостью, и тем же странным неуловимым качеством, которое я заметил в Хастуре.

Было что-то, как мне показалось, что утратила Терранская Империя, когда перебиралась со звезды на звезду — чувство собственного положения, достоинство, — которое никогда не требовало выражения, потому что никогда не покидало тебя.

Как у всех Следопытов, у него было лицо без подбородка и уши без мочек, тело с густой шерстью, которое выглядело слегка нечеловеческим. Он говорил очень тихим голосом — все Следопыты обладают утонченным слухом — и я должен был напрягать слух и помнить о том, что следует сдерживать голос.

Он протянул мне руку, и я склонил над ней голову и прошептал: Выражаю тебе покорность, Старый.

— Не будем об этом, — пробормотал он тихим щебечущим голосом. — Садись, сынок. Мы рады тебе, но чувствуем, что ты сомневаешься в нашем доверии к тебе. Мы отпустили тебя к твоему народу, потому что чувствовали, что с ними ты будешь счастливее. Неужели мы были недобры к тебе, что спустя столько лет ты вернулся к нам с вооруженными людьми?

Порицание в его глазах было несомненным, и я сказал беспомощно:

— Старый, люди, пришедшие со мной, не вооружены. На нас напала банда тех, кому нельзя в городе, и мы защищались. А столько людей сопровождает меня потому, что я не ходил этим путем в одиночку.

— Но это не объясняет, почему ты вернулся, — укор в его голосе ощущался явно.

Наконец я сказал: — Старый, мы пришли, как просители. Мой народ умоляет твой народ в надежде, что ты… — я хотел было сказать: "будешь человечен", — что ты будешь добр с нами всеми, как со мной.

Лицо его ничего не выражало.

— О чем ты просишь?

Я объяснил. Я рассказал плохо, запинаясь, путаясь в медицинских терминах, зная, что они не имеют эквивалентов на языке Следопытов. Он слушал вновь и вновь задавая задумчивые вопросы. Когда я упомянул обещание терранского Легата признать независимое и сепаратное правительство Следопытов, он нахмурился и перебил меня:

— Мы, Народ Неба, не имеем сношений с терранцами, и нам ни к чему их признание.

На это у меня не было ответа, и Старый продолжал добродушно, но и безразлично:

— Нам не хотелось бы думать, что лихорадка, которой у нас болеют маленькие дети, уничтожает столько жизней. Но вы не можете упрекать нас в этом с чистой совестью. Вы не можете сказать, что мы распространяем болезнь: мы никогда не переходим через горы. Разве мы повинны, что сменяются ветры, и луны сходятся на небе? Когда людям приходит время умирать, они умирают, — он простер руки отпуская меня. — Я дам тебе людей, они проводят вас до реки, Джейсон. Не возвращайся.

Неожиданно Регис Хастур встал и поглядел ему в лицо,

— Ты выслушаешь меня, отец? — он без промедления использовал церемониальный титул, и Старый сказал раздраженно: — Сын Хастура никогда не должен обращаться как проситель, к Небесному Народу.

— Тем не менее, выслушай меня как просителя, отец, спокойно произнес Регис. — Тебя просят не чужеземцы с Терры. Мы узнали одну вещь от пришельцев с Терры, о которой ты еще не узнал. Я молод, и это не дает мне права учить тебя, но ты говоришь: "Разве мы повинны, что луны сходятся на небе?" Нет. Но мы узнали от терранцев, что луны не надо винить и в нашем собственном ничтожестве на путях Господних — под которыми я подразумеваю болезни, власть и ничтожество.

— Странные слова в устах Хастура, — сказал Старый неодобрительно.

— Странные времена для Хастура, — громко сказал Регис. Старый поморщился, и Регис сбавил тон, но продолжал непоколебимо. — Ты винишь Луны в небе. Я говорю, что ни луны, ни ветры, ни богов винить нельзя. Боги насылают эти беды на людей, чтобы испытать их веру и узнать, способны ли они. справиться с ними.

Темя Старого вздернулось, и он произнес с сожалением: — Неужели это королевский отпрыск, которого люди сегодня называют Хастуром?

— Человек, Бог или Хастур, я не слишком горд, чтобы не молить за свой народ, — парировал Хастур, загораясь яростью. — Никогда такого не было в истории Дарковера, чтобы Хастур стоял перед одним из вас и умолял…

— За людей из чужого мира.

— За всех людей моего мира! Старый, я мог сидеть и править в Доме Хастуров, но я предпочел узнавать новое у новых людей. А у терранцев есть чему поучиться, даже Хастурам, и они знают, как найти средство против лихорадки Следопытов, — он оглянулся на меня, вновь представляя мне слово, и я сказал: — Я не чужеземец из другого мира, Старый. Я был сыном в твоем доме, возможно, я послан к тебе, чтобы научиться бороться с обреченностью.

Я вдруг перестал сознавать, что делаю, пока не оказался на коленях. Я взглянул в резкое, спокойное, отсутствующее лицо нечеловека.

— Мой отец, — сказал я, — вы вытащили умирающего мужчину и умирающего ребенка из горящего самолета. Даже люди из их расы могли ограбить их и оставить умирать. Вы спасли ребенка, усыновили его и воспитали, как своего. Когда он достиг возраста, когда становился несчастливым среди вас, вы позволили дюжине своих людей рискнуть жизнями и вернуть его к своим. Вы не можете уверить меня, что безразлично относитесь к судьбе миллионов людей моего народа, если судьба одного вызвала у вас жалость.

Последовало недолгое молчание.

Наконец Старый сказал:

— Безразлично — нет. Но мы бесполезны. Мой народ умирает, когда спускается с гор. Воздух для нас слишком насыщен. Еда не та. Свет слепит, мучит. Могу ли я отправить на страдание и смерть тех, кто зовет меня Отцом?

И память, захороненная в течение всей жизни, внезапно поднялась на поверхность. Я сказал настойчиво:

— Послушайте, отец, в мире, в котором я живу, я слыву мудрым человеком. Вы можете мне верить или нет, но выслушайте: я знаю ваших людей, это мой народ. Я помню, что когда я покинул вас, более дюжины моих друзей вызвались, зная чем рискуют, идти со мной. Я был ребенком. Я не понимал, какую жертву они приносят. Но я видел, как они страдают, когда мы спускались с гор, и я решил… — я выговаривал слова с трудом, словно пробивался сквозь барьер, — что раз другие страдают из-за меня, я проведу свою жизнь, избавляя других от мук. Отец, терранцы называют меня мудрым доктором, человеком искусным. Среди терранцев я могу проследить, чтобы мои люди, если они придут к нам и помогут нам, имели воздух, которым они могут дышать, и пищу, которая им подходит, и чтоб их берегли от света. Я прошу об одном — скажи своим сынам, что я сказал тебе. Если я знаю ваш народ который и мой навсегда — сотни из них вызовутся сопровождать меня. И ты будь свидетелем моей клятвы: если один из твоих сынов умрет, твой чужой сын ответит за это своей жизнью.

Слова лились из меня потоком. Они не все были мои: что-то подсознательно подсказывало мне, что такие обещания мог давать Джей Элисон. Впервые понял я, какая сила, какая вина оттолкнули Джея Элисона от меня. Я был у ног Старого, на коленях, пристыженный. Джей Элисон стоил десяти таких, как я. Неотвратимость, сказал Форс. Утрата цели, равновесия. Какое право я имел презирать свое несчастное «я»?

Наконец я почувствовал, что Старый коснулся моей головы.

— Встань, сын мой, — сказал он. — Я спрошу свой народ. И прости меня за сомнения и отказ.

В течение минуты ни я, ни Регис не разговаривали после того, как мы вышли из приемной комнаты. Затем, почти одновременно, мы повернулись друг к другу. Регис сказал первым: — Это лучшее, что вы сделали, Джейсон. Я не верил, что он согласится.

— Это ваша речь сделала дело, — сказал я. Серьезное настроение, непривычный наплыв чувств еще оставались во мне, но уступали место спаду экзальтации. Черт побери, я это сделал! Попробовал бы это сделать Джей Элисон!

Регис оставался мрачным.

— Он отказывался, но вы обратились к нему, как один из них. Хотя это не совсем так — это что-то большее… — Регис быстро обнял меня за плечи и вдруг воскликнул. — Думается, терранская медицина сыграла с вами дьявольскую шутку, Джсйсон! И даже если она спасет миллионы жизней — трудно простить ей такое!

Загрузка...