13

— Я сюда приехал не разговоры с диктофоном слушать! — прогремело сзади.

Я обернулся к огромной фигуре, заслонившей дверной проем. Судья Марч, не обращая ни малейшего внимания на жалкие попытки ординарца его остановить, шагнул в капитанскую комнату. Старик был в черном пиджаке с подвернутым рукавом и бабочке. Я присмотрелся. Нет, это не бабочка, это голубая лента, усыпанная белыми звездами. Я впервые такую видел — только читал о них в книгах. Старикан-то, оказывается, кавалер ордена Почета!

Якович наклонил голову на бок.

— Это что еще такое?

Потом вдруг вытянул шею, уставившись на синюю ленточку, выправился и отдал под козырек. Единственная польза от нашей высшей военной награды — это то, что все, вплоть до верховного главнокомандующего, отдают вам честь.

Судья ответил на приветствие.

— Мое имя Марч. Некогда полковник Марч, капитан.

Его честь еще и полковник? Никогда бы не подумал!

— Чем обязан, сэр? — поинтересовался Якович.

— Я приехал на выпуск курсанта Уондера. Без самолетов пришлось полтора дня добираться на чертовом поезде.

Мы с Яковичем воззрились на судью, как будто он мех отрастил.

— Джейсон послал мне приглашение.

— Я вас не понимаю, — сказал Якович.

— Курсант Уондер был моим, так сказать, клиентом: вот уже много лет как я ушел из войск и стал судьей. Однако, когда я позвонил узнать о выпускной церемонии, то одновременно узнал о проблемах Джейсона и о предстоящем слушании.

Орд! Это Орд ему все рассказал! Капитал Якович надулся.

— Не о предстоящем, а о состоявшемся. Дело закрыто, говорить не о чем.

— Ну, ну, капитан, полно. Мы же оба хорошо знаем, что стоит вам захотеть, и вы вернетесь к этому делу.

Якович вытаращился так, будто не верил своим ушам.

— А отчего это я захочу к нему вернуться?

— Я могу кое-что сообщить в пользу курсанта Уондера.

— Как бывший полевой офицер — и как судья — вы должны понимать, что у курсанта Уондера нет права на защиту.

— Курсант Уондер заслуживает справедливого решения. Прослужив с вашим отцом, уж это-то я знаю!

Якович застыл.

— Так вы тот самый Дикки Марч?

Судья кивнул и дотронулся до фотографии на капитанском столе. С фотографии улыбался седовласый военный, похожий на Яковича. Он стоял, поставив ногу на бампер древнего «хаммера».

— Чертовски хороший был солдат.

Якович моргнул.

— Спасибо, полковник. То есть судья.

Капитан поправил фотографию и прочистил горло.

— Так что вы хотели сказать?

— Курсант Уондер попал в пехоту во многом из-за меня. Я тогда думал, что и ему это на пользу пойдет, и армии. Я до сих пор так считаю.

— Он совершил тяжкий проступок.

— Насколько я слышал, курсант Уондер принял вполне обычную дозу безрецептурного, совершенно законного препарата. Один раз.

— В действующих положениях ясно указано, чем наказуем подобный поступок. Тем более учитывая отягчающие обстоятельства. Погиб курсант. В бою исход мог быть гораздо хуже. — Якович тряхнул головой.

— В бою даже хороший солдат ошибается. А хороших солдат надо еще поискать.

Якович плотно сжал губы.

— Знаете, как мы с вашим отцом коротали часы во время осады Кабула? Когда делать было совершенно нечего, только пригибаться, если начинала «работать» вражеская артиллерия?

Якович через силу изобразил на лице заинтересованность, и я тоже заскучал. Только стариковских воспоминаний нам не хватает.

— Мы сидели в палатках и чесали языком. А еще курили «траву».

У меня отвисла челюсть. «Трава», или «травка», на старом жаргоне означала марихуану. Она тогда была запрещенным наркотиком.

Якович, видимо, тоже был знаком с этим словечком, потому что он задумчиво покачал головой.

— Мне трудно в это поверить.

— А вы что же, думали, будто отец вам расскажет о своих похождениях в неслужебное время? И что, по-вашему, это умаляет его заслуги? Полагаете, армия выиграла бы, если б нас поймали и вышвырнули со службы?

Якович оттолкнулся руками от стола, развернулся на кресле и уставился за окно.

Судья Марч глянул на меня и постучал пальцем под подбородком. Выше голову.

Где-то взревели и потом затихли пропеллеры «Геркулеса».

— Оставьте меня одного на пятнадцать минут, — не глядя на нас, пробормотал Якович.

Мы вышли на линейку.

— Спасибо, ваша честь. Огромное вам спасибо. За то, что приехали. За все!

Судья пробежал по мне глазами.

— А тебе идет форма. Как дела, Джейсон?

— Не очень, сами знаете.

Все это казалось невероятным. Что Орд примет мою сторону. Что судья приедет сюда. Что он окажется известным офицером.

Судья показал в сторону столовой с теперь уж пустыми горизонтальными лестницами и одиноким деревцем, дрожащим на ветру.

— Как думаешь, дадут кофейку старому солдату?

Пару минут спустя мы с судьей сидели над чашками кофе в столовой, пока дежурные гремели посудой, готовясь к ужину.

— Ты другими наркотиками, кроме этого «Прозака», не балуешься? — спросил судья, отхлебнув из чашки.

— Нет, что вы, я никогда…

— Хорошо, — кивнул он. — Если узнаю, что ты меня обманываешь, я тебе уши к голове приколю.

Я поднял брови. Конечно, в годы юности судьи пирсинг был в моде, да только теперь он явно имел в виду нечто другое…

— Сэр, почему вы за меня вступились?

Он передернул плечами.

— Если бы тебя уволили, ты бы попал в мое распоряжение. А у меня и так работы по горло.

— Вот оно что…

Судья оторвался от чашки и улыбнулся.

— Шучу. Просто мне показалось, ты перспективный мальчуган, которого надо только направить в нужную сторону.

Приятней слов я еще не слышал. Я тряхнул головой.

— Ну и совпадение же, что вы служили вместе с отцом капитана. И что вы курили, ну эту, «травку».

Судья вытряс в кофе сахар и стал методично его размешивать.

— Есть у уголовников поговорка. Хотя они думают, я ее не знаю.

— Сэр?

— Если правдой воли не добиться, ври напропалую.

Ах ты, хитрожопый старикан!

Так мы и сидели, попивая кофе, пока в столовую не сунулся ординарец Яковича.

— Уондер! Капитан зовет.

Я крепче вцепился в чашку.

— Давай, давай, шевелись. — Ординарец исчез, хлопнув дверью. А я чуть под потолок не прыгнул от ее стука.

Когда мы вернулись к Яковичу, он выставил судью за дверь, а сам откинулся в кресле и сложил руки под подбородком.

— Значит так, сначала про марихуану. Отец много мне рассказывал про полковника Марча. Дикки Марч был хорошим солдатом, но слишком вольно относился к приказам. Они выпивали вместе, и все же ни один из них ни разу не дотронулся до косяка.

Я заледенел. Якович уличил моего защитника во лжи и клевете на собственного отца.

— Уондер, ты знаешь, как судья Марч получил орден Почета?

Я покачал головой.

— Во время второй Афганской войны ракетой сбили транспортный вертолет. Из всей команды выжили только мой отец и Дикки Марч. Отец сломал обе ноги. Дикки Марчу — он тогда был майором — раздавило и зажало обломками руку. Вертолет загорелся. Майор Марч лопаткой перерубил размозженные ткани и здоровой рукой вытащил отца из вертолета прежде, чем тот взорвался. Потом три дня прятался от патрулей и нес отца на спине, пока их не подобрали.

Якович откинулся на спинку стула и потрогал другую рамку — голограмму хорошенькой женщины с младенцем на руках.

— Я бы все что угодно отдал за своих жену и сына, но родственникам редко приходится идти на большие жертвы. Солдатам приходится. В бою мы сражаемся не за страну, и не за веру, и даже не за родных и близких дома. Мы сражаемся за соседа, собрата по оружию. Они нам ближе любой семьи.

Во рту у меня пересохло.

— Сэр?

— Я в долгу перед Дикки Марчем. В долгу за отца. Дикки Марч мне ближе, чем семья. Если он считает, что за тебя стоит солгать, этого достаточно. Только не думай, что тебя оставили в армии, потому что желторотый офицер повелся на нелепую ложь. Ты остаешься потому, что один глубоко уважаемый мной человек считает тебя на что-то годным.

Остаюсь! Ура!

— Сэр, я стану лучшим солдатом…

— Отставить. Я каждый день слушаю, как обещают исправиться. И судья наверняка тоже. Если хочешь остаться, я занесу это происшествие в твой послужной список. Тебе никто никогда не предложит в армии хорошего места.

Ну, хуже чем курс основной подготовки уж точно не бывает. Я разомлел от счастья.

— …так мы оба опоздаем на церемонию, Уондер, — донесся до меня голос Яковича. — Я сказал «свободен»! — Он махнул рукой.

Я чуть не забыл отдать честь, прежде чем развернуться кругом. Я выпускаюсь! Худшая ошибка моей жизни остается позади!

Церемония особенно удалась, потому что судья остался смотреть. Потом, в столовой, мы ели печенья, пили разведенный виноградный сироп и жали руки чужим родителям. Позже, в Херши, я завел судью в ресторан и пытался угостить бифштексом, но он исхитрился сам оплатить наш счет. Мы оба всплакнули, когда я сажал его на обратный поезд.

После курса нам полагалось двухнедельное увольнение. Курсанты, в основном, разъехались по семьям. А моим самым близким человеком на земле был Мецгер.

Его база располагалась на мысе Канаверал. Поскольку пассажирские самолеты не летали, я решил мотануть туда на попутках и увязался с военным конвоем в Филадельфию.

Я ежился в тряском холодном кузове и размышлял. Размышлял о Вальтере, о судьбе мира, но больше всего — о том, какой же я идиот. Якович ведь предлагал мне спокойно уйти из армии. А я, вместо того, чтобы воспользоваться случаем, собственноручно пробился обратно — на грязную, низкооплачиваемую, опасную работу. Работу, где мне теперь не продвинуться. Ребята типа Дрюона Паркера, у которых есть родственники со связями, могут сделать себе в армии карьеру. Мне же не судьба. Чем дальше я отъезжал от Индиантауна, тем трезвее глядел на будущее.

Меня довезли до склада в Филадельфии — большого, с серым металлическим столом, за которым сидел сержант-снабженец, с автоматами с едой вдоль одной стены и несколькими кушетками — у другой. Склад пах влажным картоном. До колонны на Флориду было несколько часов.

Двое парней, лет примерно по двадцать, сидели на чемоданах. Новобранцы, призванные на курс основной подготовки в форт Индиантаун. Растрепанные, расхлябанные и развязные. Словом, вылитый я несколько месяцев назад.

Я развалился на кушетке и присмотрелся к сержанту, подсчитывавшему что-то на компьютере. Его загорелое лицо было изрыто угрями, на подбородке виднелся шрам. «Очоа», — гласила именная табличка на груди.

— Откуда будешь, сержант?

— Из Бронкса, — откликнулся он.

Обычные сержанты — это не инструктора. С ними кто хочешь может трепаться.

— А чего делаешь? — Я показал на его компьютер.

— Да вот, учет бумаге веду.

— Какой бумаге?

— Разной. Туалетной, оберточной.

— Их разве не в разных местах держать надо, а?

Он дернул плечами.

— Здесь же армия. Бумага и есть бумага.

— А нравится работа-то?

Он опять дернул плечами.

— Мне мало осталось.

До увольнения, в смысле.

— Вот уж не думал, что дослужусь до отставки, — продолжил он.

— Что так?

— Да с дисциплинарками проблемы были.

С дисциплинарными наказаниями, значит. Есть у кого поучиться!

— А за что?

— За драки в основном, по пьянке. Я поначалу на военно-морской базе служил. — Он сплюнул табачную жижу в ведро рядом со столом. — С этими «солеными» только нажрись вместе…

Тоже верно.

— И все-таки тебя повысили до сержанта.

— Армия заботится о своих.

Я расцвел.

— Если, конечно, не поймает на наркотиках.

Как ножом по сердцу.

— С нарками разговор короткий.

— Это ты про тех, кто на кокаине сидит, да? А что если кто-нибудь просто «Прозака» переберет?

— Это ж армия, — отмахнулся сержант. — Наркота есть наркота.

Я потупился. Велика же польза, думал я, глядя на свои сияющие ботинки, учиться обувь до блеска чистить. Сержант передо мной — это ж я через двадцать лет, даже если бы в моем деле ничего не упоминалось про наркотики.

Я медленно побрел к выходу. К церкви через дорогу тянулась за едой длинная очередь из навьюченных мужчин. Не бродяги какие-нибудь, а вполне добропорядочные граждане, у которых война отняла последнюю надежду. Мое место — в такой же очереди.

Как легко было бы сейчас исчезнуть. Раствориться среди бездомных, осиротевших, безработных. Армия выплескивалась через край. Сбежать из нее — значит помочь другим, освободить место для новичков. Никто не станет искать дезертира.

В кармане у меня лежали накопившиеся за два месяца деньги, в рюкзаке — гражданская одежда. Помнится, кто-то из сатириков велел высечь себе над могилой: «Уж лучше здесь, чем в Филадельфии». Филадельфия и впрямь не подарочек, но затеряться в ней — раз плюнуть.

Я вернулся подобрать рюкзак. Сейчас найду тихую улочку, переоденусь в гражданское — и поминай как звали.

Сержант Очоа оторвался от экрана.

— Машины на Канаверал отбывают в четыре утра. Смотри, не потеряйся.

Поздно. Я уже потерялся.

Я толкнул вращающуюся дверь, однако та толкнула меня в ответ. Хромая, на склад вошел негр с чемоданом в одной руке и алюминиевой палкой в другой. Я попытался протиснуться мимо.

— Уондер!

Я обернулся. В лицо мне улыбалась счастливая физиономия Дрюона Паркера. Он отпустил чемодан и протянул ладонь.

— Только поглядите на него! Какая выправка! С успешным окончанием! — Он жал мне руку, оглядывая сверху донизу.

— Привет! — опомнился я. — Ты чего тут делаешь?

— Иду по второму разу. — Он похлопал себя по ноге. — Неделю назад меня выписали и зачислили на новый курс.

— Опять в пехоту? Разве дяде сложно перевести тебя куда-нибудь поприличнее — после травмы-то?

Его улыбка погасла, глаза потупились.

— Я тогда врал про дядю. У меня в армии только брат двоюродный сержантом в воздушных войсках служит, а больше родных — никого. И нога как назло неправильно срослась. Поди опять вылечу с курса, но чем черт не шутит? Мой старик говорил, в жизни главное — показаться.

Я знал Паркера всего день до того, как он сломал ногу. Тогда он был оптимистом. Теперь стал реалистом. Но уж он-то покажется, будьте уверены.

— Так куда ты теперь, после окончания, везунчик?

Везунчик? Не знаю, не знаю.

— Куда пошлют, — дернул я плечами, скинул на пол рюкзак и сел ждать машину.

Когда через полтора дня я готовился вылезать из очередного вонючего грузовика, глаза болели от бессонницы и пыли бесконечных дорог. Я скинул рюкзак на серый бетон вокруг складских зданий, стоявших на самом краю того, что совсем недавно переименовали в «Канаверальскую базу аэрокосмических сил ООН». Я последовал за рюкзаком, и стоило мне коснуться бетона, как земля задрожала.

Загрузка...