Сделка равных (СИ)

Глава 28

Лондон перед закрытием сезона жил с лихорадочностью человека, которому осталось гулять последнюю ночь перед долгой трезвостью. Знать, словно наверстывая упущенное, устраивала приёмы каждый день, и каждый день в моём расписании не оставалось ни одного свободного часа, который не был бы уже кем-нибудь занят.

Понедельник — визит к леди Брит, где за чаем обсуждали новый памфлет о реформе парламента и делали вид, что не обсуждают ничего другого. Вторник — опера в Королевском театре, куда леди Уилкс настоятельно рекомендовала явиться ещё три недели назад, объясняя, что вторник и суббота там единственные по-настоящему модные вечера, и что не появиться в опере в разгар сезона значит объявить о своём добровольном исчезновении из общества. Я всякий раз откладывала, потому что после целого дня на пивоварне, вечернего приёма оставаться ещё и до полуночи в театральной ложе, изображая восторг от итальянских теноров, было выше моих сил. Среда — Олмак, единственный в Лондоне бал, куда без специального билета не пускали даже герцогов, и где появиться в среду означало получить молчаливое подтверждение своего статуса со стороны шести патронесс, чьё мнение значило больше королевского указа. Четверг — музыкальный вечер у графини Крайтон с венским пианистом, которого все наперебой называли гением, а после антракта так же наперебой осуждали за небрежность в вопросах причёски. Пятница — чай у леди Уилкс, который неизменно превращался в военный совет с разведдонесениями о том, кто что сказал, кто с кем поссорился и чья репутация нуждалась в срочном ремонте. Суббота — снова опера, на которую я снова не попала, зато попала на ужин к леди Мельбурн. Воскресенье — прогулка в Гайд-парке между пятью и семью вечера, когда весь Лондон, имевший карету и хоть какое-нибудь отношение к титулу, выезжал на Роттен-Роу показать себя, посмотреть на других и сделать вид, что приехал подышать воздухом.

Эта неделя не стала исключением, и даже приглашённые лица были неизменны — те же залы, те же разговоры, те же улыбки, под которыми прятались те же расчёты. Моя карета остановилась у особняка вдовствующей графини Каупер, Дик отворил дверцу, и я, оправив юбку, вышла на мостовую и, влившись в поток гостей, направилась к парадному входу.

На приёме было людно, шумно и жарко, так, как бывает жарко только летом, когда солнце садится поздно и нехотя, дома успевают за день напитаться теплом и расставаться с ним не торопятся, а свечи в люстрах исправно прибавляют к общей духоте свою долю.

Леди Уилкс перехватила меня у входа прежде, чем я успела снять накидку, подхватила под руку и повела через зал с видом полководца, ведущего войска на позиции, которые он изучил заблаговременно и основательно.

— Та дама у колонны, в лиловом, — она чуть повела веером, не поворачивая головы, — миссис Кресвелл, муж её заседает в комитете по частным биллям. Безвредна, но болтлива, как сорока в гнездовой сезон, и всё, что вы ей скажете, к утру станет известно мужу. Говорите с ней только о погоде и о детях герцогини Девонширской. — Пауза, пока мы огибали группу джентльменов, увлечённых акциями Ост-Индской компании. — Рядом с ней полковник Вест, это неинтересно. А вон там, у окна, граф Пемб с супругой, и графиня Эртон — вот это уже любопытнее. Она из тех, кто составляет списки для Олмака, и если она вас заметит, что непременно произойдёт, потому что она замечает всех, улыбнитесь и не говорите ничего умного. Умное её пугает.

— Учту, — пробормотала я.

— А вот и графиня Уэстморленд, — она чуть сжала мой локоть, — и, судя по тому, как она на вас смотрит, ей есть что сказать.

Графиня Уэстморленд стояла у высокого зеркала в обществе двух дам, которых я не знала, и разглядывала меня сквозь лорнет со смесью удовлетворения и лёгкого упрёка, с какой учитель смотрит на ученика, явившегося на экзамен без должной подготовки, но всё же явившегося.

— Леди Сандерс, — произнесла она, когда мы подошли достаточно близко, — вы почти опоздали. Ещё четверть часа, и леди Каупер решила бы, что вы пренебрегаете её гостеприимством.

— Требовалось решить несколько срочных вопросов по поставкам в Адмиралтейство, — ответила я.

— Разумеется, — она чуть приподняла бровь, принимая это без дальнейших вопросов, что само по себе было знаком расположения. — Идёмте. Здесь есть люди, с которыми вам следует познакомиться прежде, чем они услышат о вас от других.

Она взяла меня под руку с хозяйской уверенностью, которая не предполагала возражений, и повела через зал, а леди Уилкс, отпустив мой локоть с видимым облегчением человека, передающего ответственность в более надёжные руки, немедленно растворилась в толпе, успев шепнуть мне на прощание:

— Слушайтесь графиню.

Первая остановка была у большого камина в дальнем конце залы, где собралась группа мужчин, по большей части военных, судя по выправке. Среди них я узнала полковника Хэмфри, с которым была представлена раньше, и ещё двух джентльменов, которых графиня представила как генерала Стюарта и некоего мистера Фаррелла, человека неопределённого рода занятий.

Разговор шёл о Египте.

— Мену сдался в июне, — говорил генерал Стюарт, отставив бокал. — Французский гарнизон в Александрии долго не продержится. Но вопрос не в том, когда они уйдут, а в том, что мы получим, когда они уйдут.

— Египет нам не нужен, — возразил Хэмфри. — Египет — это горячий песок, дорогостоящие гарнизоны и болезни, которые укладывают в постель половину батальона прежде, чем он успеет построиться.

— Египет нам нужен постольку, поскольку он не нужен Бонапарту, — произнёс Фаррелл, негромко и без интонации, и все немного помолчали, обдумывая это.

— Бонапарт сейчас занят Италией, — сказал генерал.

— Бонапарт всегда занят чем-нибудь, — отозвался Фаррелл. — Это его главная черта и главная опасность. Человек, который никогда не отдыхает, не даёт отдыхать и остальным.

Графиня Уэстморленд слушала, не вмешиваясь, и по тому, как она держала лорнет, не поднимая его, но и не опуская, я догадалась, что этот разговор она организовала намеренно: не для того чтобы участвовать, а для того чтобы я слушала.

— Леди Сандерс, — обратился ко мне Хэмфри, — вы занимаетесь поставками для флота. Как вы полагаете, надолго ли затянется блокада?

— Я занимаюсь сушёным мясом, полковник, а не стратегией, — ответила я. — Но если флот будет есть то, что поставляю я, он продержится значительно дольше.

Стюарт усмехнулся. Фаррелл посмотрел на меня с вниманием, которое я уже начинала распознавать как знак подлинного интереса в отличие от светской любезности.

— Вы правы, леди Сандерс, — произнёс он. — Армии проигрывают не сражения, а снабжение. Бонапарт это понимает лучше многих наших генералов. В своих египетских кампаниях он уделял провиантской части столько внимания, сколько иной командующий уделяет артиллерии.

— И всё же проиграл, — вставил Хэмфри.

— Проиграл флоту, — поправил Фаррелл, — а не армии. Нельзя выиграть кампанию на море с французским желудком, если против тебя стоит английский флот. — Он снова чуть повернулся ко мне. — Именно поэтому то, чем занимается леди Сандерс, важнее, чем кажется большинству из сидящих нынче за карточными столами.

Я поблагодарила его кивком, и мы простились с группой у камина, двинувшись дальше.

— Фаррелл, — произнесла графиня тихо, когда мы отошли достаточно далеко, — служит в Министерстве иностранных дел. Запомните его лицо.

— Уже запомнила.

— Хорошо. — Она чуть замедлила шаг. — А теперь поворачивайте голову медленно и посмотрите на группу у окна справа. Та молодая женщина в тёмно-зелёном, рядом с высоким господином в орденской ленте.

Я повернула голову медленно, как было велено. Молодая женщина в тёмно-зелёном платье стояла вполоборота, разговаривая с пожилым джентльменом в белом парике, и даже так, вполоборота, чувствовалась в ней особенная порода, которая бывает у людей, выросших при больших дворах: спина прямая не потому что так учили, а потому что иначе просто не умеют.

— Екатерина Семёновна Воронцова, — произнесла графиня. — Дочь посла. Умна, прекрасно воспитана и, что важнее, умеет молчать в нужный момент. Не часто встретишь.

— Вы хотите меня с ней познакомить?

— Я хочу, чтобы вы познакомились сами, — поправила графиня с той тонкой разницей в интонации, которая меняла смысл фразы целиком. — Просто окажитесь рядом.

Случай представился сам собой через несколько минут, когда пожилой господин в орденской ленте отвлёкся на кого-то за плечом Екатерины Воронцовой и она осталась на мгновение одна, разглядывая зал с сосредоточенным любопытством.

— Леди Сандерс, — представилась я, подойдя достаточно близко, чтобы говорить вполголоса.

Она обернулась. Лицо у неё было умное с чуть резковатыми чертами, которые в молодости кажутся строгими, а с годами становятся красивыми. Глаза, тёмные, с быстрым взглядом, скользнули по мне так же, как я сама привыкла смотреть на людей: не задерживаясь и не отводя.

— Воронцова, — ответила она по-английски с едва слышным акцентом, в котором угадывался петербургский французский, переложенный на русскую мелодику. — Я о вас слышала, леди Сандерс.

— Лестно, если то, что вы слышали, было хотя бы наполовину правдой.

Она чуть улыбнулась.

— Отец упоминал ваш контракт с Адмиралтейством. Он относится к этому с уважением. Семён Романович вообще относится с уважением к людям, которые делают дело, а не только говорят о нём. — Она помолчала секунду. — Вы давно в Лондоне?

— Несколько месяцев.

— И уже кормите флот, судитесь с мужем и появляетесь на приёмах у леди Каупер, — произнесла она без насмешки, просто констатируя. — Несколько насыщенных месяцев.

— Лондон к этому располагает, — ответила я. — Здесь скучать не дают.

— В Петербурге тоже, — она снова улыбнулась, и на этот раз улыбка была шире. — Просто там не дают скучать иначе…

— Вы давно здесь?

— Почти всю жизнь, — она чуть повела плечом. — Отец любит Англию. Говорит, что нигде больше не видел, чтобы люди так серьёзно относились к парламенту и так несерьёзно к остальному.

— Это точное наблюдение, — согласилась я.

— Он вообще наблюдательный человек. Он говорит, что Англия сейчас выигрывает войну не на суше и не на море, а в том, что успела сделать с промышленностью за последние двадцать лет. Пока Бонапарт завоёвывал Европу, здесь строили машины и прокладывали каналы.

— Редкая проницательность.

— Да, — сказала она просто.

Она поглядела в окно, где в тёмном стекле двоились отражения свечей, и чуть помедлив, будто взвешивая что-то, проговорила:

— Я слышала, что ваш цех сушит мясо по методу, которого здесь прежде не применяли. Отец интересовался.

— Если ваш отец пожелает, я готова прислать образцы.

— Я передам… леди Сандерс, а вы бывали в России?

— Нет, — ответила я, и это была почти правда.

— Жаль, мне кажется, вам там понравилось бы.

Я поблагодарила её, мы раскланялись, и я отошла, думая о том, что Воронцова была из тех редких людей, которые говорят комплименты так, что они не кажутся комплиментами.

Графиня Уэстморленд поджидала меня у колонны.

— Ну? — только и произнесла она.

— Умная женщина.

— Умнее многих здесь присутствующих, — сухо согласилась графиня. — И это при том, что большинство об этом не догадывается, что, безусловно, является её главным преимуществом. Идёмте, вам ещё надо поговорить с леди Каупер.

Леди Каупер нашлась там, где и должна была находиться хозяйка вечера, то есть везде разом и нигде надолго: то у столов с напитками, то у окна, то в центре какой-нибудь оживлённой группы, где она появлялась, произносила несколько точных слов и исчезала, оставляя после себя впечатление, что именно её слова и были самыми важными. Когда она наконец остановилась рядом с нами, я заметила тень усталости на ее лице — верный признак того, что улыбаться уже приходилось усилием воли.

— Леди Сандерс, — произнесла она, — как вам наш вечер?

— Содержательнее, чем я ожидала, — ответила я. — В самом лучшем смысле.

— Я рада. — Она понизила голос. — Кстати, вы слышали о новой постановке в Друри-Лейн? Кембл поставил «Гамлета», и первый спектакль был три дня назад. Говорят, в партере давка была такая, что двух дам унесли в обмороке ещё до второго акта, и это прежде, чем призрак появился.

— Я не успела, — призналась я.

— Непременно сходите. Кембл играет принца сам, и это не тот Гамлет, которого привыкли видеть: медлительный, рассуждающий. Этот Гамлет злится. — Она чуть наклонила голову. — Что мне кажется значительно честнее.

— Злится и медлит всё равно, — заметила я.

— Ну, это уже вопрос характера, — ответила леди Каупер с лёгкой иронией, которая у неё была природной. — Кстати, в Ковент-Гарден на следующей неделе даёт концерт итальянец, Джованни Батиста Крамер, пианист, если вы любите фортепиано. Я была на его выступлении в марте, и это было… — она помолчала, подбирая слово, — это было так, словно инструмент говорит, а не играет.

— Я схожу, — сказала я, и обещание это было искренним, потому что фортепиано было единственным, по чему я скучала из той жизни, которая осталась где-то за пределами этого века.

Мы поговорили ещё о театре, о выставке в Королевской академии, открывшейся в мае и ещё не закрытой, о новом романе миссис Радклиф, который все обсуждали, не прочитав, и о моде на кашмировые шали, которые привозили из Индии и которые стоили столько, что леди Каупер, по её собственным словам, купила одну и теперь думает, не продать ли дачу в Сёррее.

Потом оркестр в дальнем конце залы перестал настраивать инструменты и заиграл. Котильон начался негромко, но пары потянулись к центру комнаты, и зал ожил, засверкал, зашуршал шёлком. Леди Каупер, сославшись на необходимость переговорить с кем-то у дальнего стола, упорхнула, следом растворилась в толпе графиня Уэстморленд, и я осталась одна.

Направившись к столу с напитками, я на мгновение замедлила шаг — у дальней стены стоял Хейс в окружении четырёх мужчин, говорил он негромко, жестикулируя, и все его внимательно слушали, не перебивая. Я не стала задерживаться, взяв со стола бокал лимонада, отошла к колонне и стала наблюдать: за парами, кружившимися в котильоне; за теми, кому до танцев не было никакого дела, не торопясь ни к кому подходить.

— Леди Сандерс.

Голос я узнала прежде, чем обернулась. Лорд Гренвиль стоял чуть в стороне, держа бокал с красным вином, и в свечном свете лицо его казалось немного темнее обычного, а серо-голубые глаза светлее.

— Лорд Гренвиль, — ответила я. — Вы тоже здесь.

— Леди Каупер приглашает меня с настойчивостью, которой трудно противостоять, — произнёс он, подходя ближе. — Вы выглядите задумчивой.

— Полезные переговоры требуют осмысления.

— После вашего задумчивого вида обычно что-то происходит, — заметил он. — Помнится, в прошлый раз, когда я видел вас в подобном состоянии, наследующий день лорд Бентли подал иск.

— Совпадение.

— Возможно, — согласился он, нисколько не споря.

Несколько секунд мы молчали, глядя на зал. Котильон шёл к середине, оркестр держал темп, и пары кружились под хрустальными люстрами.

— Слышали о новом Гамлете у Кембла? — спросил он.

— Леди Каупер только что рассказывала. Говорит, в партере давка.

— В партере всегда давка, когда Кембл играет сам. — Гренвиль пригубил вино. — Я был на первом представлении. Публика ожидала привычного принца с монологом, а получила человека, которому трудно дышать от злости и который всё равно медлит, потому что умён. Это неудобный Гамлет.

— Неудобный лучше удобного.

— Обычно да, — согласился он. — Хотя удобный безопаснее. — Он посмотрел на меня. — Вы танцуете, леди Сандерс?

— Когда есть повод.

— Сегодняшний вечер разве не повод? — произнёс он и предложил руку с непринуждённой уверенностью, при которой отказывать не то чтобы нельзя, а попросту не хочется.

Котильон был в самом разгаре, и мы влились в него без лишних слов. Гренвиль танцевал так, как делал всё остальное: спокойно, без показной лихости, но с точностью, при которой партнёрша чувствует не усилие, а лёгкость, и я поймала себя на том, что после первых тактов перестала думать о шагах.

— Слышал, что вы говорили с Воронцовой, — заметил он, когда фигура танца свела нас ненадолго ближе.

— Незаурядная женщина.

— Она унаследовала лучшее от отца, а это высокая планка. Семён Романович Воронцов, — он произнёс это имя чуть медленнее, давая мне услышать русское звучание, — один из самых проницательных людей, которых я встречал на дипломатическом поприще. Он любит Англию искренне, что само по себе редкость для посла, и именно поэтому ему здесь доверяют.

— А стоит ли доверять человеку, который любит нашу страну больше своей?

Гренвиль помолчал секунду.

— Это зависит от того, чего он хочет для своей страны, — произнёс он наконец. — Воронцов хочет мира и полагает, что путь к нему лежит через Лондон.

Фигура котильона развела нас, и я оказалась на мгновение одна, в коротком промежутке между движениями и именно тогда я увидела Эстер Стенхоуп.

Она стояла у стены в нескольких шагах, с бокалом в руке, и смотрела туда, где через секунду должен был снова появиться Гренвиль, завершая очередную фигуру. Лицо её было спокойным, но та лихорадочная живость, которую я всегда в ней замечала, куда-то ушла, и вместо неё осталось нечто похожее на то, что испытывает человек, видящий в чужих руках вещь, которую давно считал своей.

Котильон закончился. Гренвиль довёл меня до ближайшей колонны, раскланялся и отошёл, и Эстер, проследив за ним взглядом, повернулась ко мне.

— Вы хорошо танцуете, леди Сандерс, — произнесла она, перехватив у проходившего мимо лакея еще бокал вина.

— Благодарю.

— Гренвиль редко танцует, — прибавила она, и в этом «редко» было столько сказанного мимоходом, что я предпочла не отвечать напрямую.

— Он любезный кавалер, — произнесла я.

— Любезный, — повторила Эстер, и слово это в её устах прозвучало так, словно она примеряла его на что-то и убеждалась, что не подходит. — Да, наверное. — Она помолчала, потом произнесла быстро и прямо: — Осторожнее с ним, леди Сандерс. Не потому что он дурной человек. Просто жизнь его устроена так, что в ней нет места для… — она оборвала себя. — Просто осторожнее.

— Ценю ваше предостережение, — ответила я.

Эстер посмотрела на меня ещё секунду, кивнула и ушла, унося свой бокал обратно в толпу, и я проводила её взглядом, думая о том, что она была, пожалуй, единственным человеком за весь вечер, который сказал мне что-то не потому что это было выгодно, не потому что это было вежливо, а потому что счёл нужным.

Я взяла у лакея бокал лимонада и отошла к окну, выходившему в сад, где было чуть прохладнее и чуть тише.

Зал жил своей жизнью: переливался шёлком и бархатом, звенел хрусталём, пересмеивался, шептался, строил планы и разрушал репутации с неутомимой деловитостью, которая отличает лондонский свет от всех прочих собраний людей, имеющих достаточно денег, чтобы не думать о хлебе, и недостаточно дел, чтобы не думать о соседях.

Тогда-то я и увидела его снова. Хейс стоял у камина рядом с Бейтсом, а тот говорил быстро, наклонившись чуть вперёд. Хейс слушал, и улыбался сыто, спокойно, как человек, дождавшийся именно того, чего ожидал. В какой-то момент он поднял взгляд и нашёл меня через весь зал. Улыбка не исчезла — она стала торжествующей, едва уловимо, но достаточно, чтобы я всё поняла.

И тут из соседнего зала докатился голос, который невозможно было спутать ни с одним другим в Лондоне: громоподобный, рокочущий, заполнявший пространство так же неизбежно, как прилив заполняет бухту.

— … а я говорю, что повар у Каупер хуже, чем на «Вэлианте», а на «Вэлианте» однажды повар сварил суп из парусины, потому что солонина кончилась!

Взрыв хохота.

Я поставила свой бокал на подоконник и пошла через зал, принимая в эту минуту единственное правильное решение.

Герцога я нашла у окна в окружении трёх офицеров, которые хохотали с безоглядной искренностью, какая бывает у людей, давно привыкших смеяться над шутками начальства и забывших, где заканчивается привычка и начинается удовольствие. При виде меня Кларенс расплылся в широкой, совершенно неподдельной улыбке и помахал бокалом.

— Леди Сандерс! Вот кому я рад! Господа, — он обернулся к офицерам, — эта леди кормит наш флот лучше, чем Адмиралтейство кормило его за последние двадцать лет. Запомните её лицо, однажды оно будет на медали.

— Ваше королевское высочество, — произнесла я, — могу я попросить вас о минуте приватного разговора?

Он замолчал, с удивлением на меня взглянув, и в его обычно весёлых глазах, мелькнуло острое любопытство.

— Прошу меня простить, господа, — бросил он офицерам, отставил бокал и предложил мне руку.

Мы отошли к оконной нише, достаточно далеко от ближайших гостей, чтобы нас не подслушали, но достаточно на виду, чтобы это не выглядело как тайное свидание.

— Слушаю вас, леди Сандерс.

Я посмотрела в его добрые, немного мутноватые от бренди глаза человека, который был третьим сыном короля, отцом шестерых незаконнорождённых детей и самым несостоятельным должником в королевском семействе. Человека, который предложил мне руку у двери леди Джерси не потому что был обязан, а потому что счёл это правильным.

— Ваше королевское высочество, я хочу предложить вам деловое партнёрство.

Он моргнул, потом усмехнулся, как человек, слышащий нечто одновременно невозможное и притягательное.

— Деловое? — он чуть прищурился, и в голосе его смешались удивление и горькая усмешка. — Леди Сандерс, боюсь, вы плохо осведомлены о моих обстоятельствах. Весь Лондон знает о моих долгах. Кредиторы стучатся в мою дверь чаще почтальона, казна урезает содержание, так что мне нечего вам предложить.

— Как вам известно, я поставляю продовольствие для флота. Несколько дней назад Адмиралтейство увеличило заказ до десяти тысяч фунтов в месяц, прибыль от этого заказа составит не менее пятисот ежемесячно и это лишь начало. Мне нужен партнёр, чьё имя в Адмиралтействе и парламенте весит больше моего, а вам нужны деньги. Я готова ссудить вам пятьсот фунтов, вложив их в наше общее дело в счёт будущей прибыли. Партнёрство равное — пятьдесят на пятьдесят.

Тишина между нами стала почти осязаемой. Кларенс, только что стоявший в своей привычной чуть небрежной манере, вдруг выпрямился, его обычно подвижное лицо застыло, а взгляд, устремлённый на меня, стал изучающим.

Он медленно, почти по слогам, будто взвешивая каждое слово, проговорил:

— Вы хотите ссудить мне пятьсот фунтов.

— Да.

— Женщина хочет ссудить мне деньги.

— Да.

— Ни одна женщина в моей жизни не предлагала мне денег. — Он немного помолчал, затем лукаво улыбнулся и пророкотал. — Но, проклятье, я буду дураком, если откажусь. Пятьсот фунтов и пятьдесят процентов прибыли?

— Пятьсот фунтов сейчас, я вложу в предприятие за вас и вычту из вашей доли в первые месяцы. Пятьдесят процентов от всей прибыли предприятия, включая новые направления, которые я намерена запустить.

— Новые направления, — повторил он. — Какие?

— Об этом поговорим, когда подпишем договор. Надеюсь, этот разговор останется между нами до тех пор.

— Разумеется. — Он слегка наклонился, и в этом жесте не было ничего от привычной светской любезности.

— Тогда завтра в десять утра, если вам удобно. Найтрайдер-стрит, контора мистера Финча.

— Найду, — буркнул он и снова улыбнулся, но на этот раз иначе: не той широкой улыбкой, которой одаривал залы и офицеров, а тем редким, немного усталым выражением, которое бывает у людей, когда их неожиданно принимают всерьёз. — Леди Сандерс, — прибавил он, подавая мне руку, чтобы проводить к столу, — вы удивительная женщина.

— Я практичная женщина, ваше королевское высочество, — ответила я. — Это значительно полезнее.