Сделка равных (СИ)

Глава 23

Дик уже переступал порог кабинета, когда внизу, в прихожей, раздался голос, от которого у меня разжались пальцы, стиснувшие подлокотник кресла.

— Миссис Грант, я только на минуту переобуюсь, башмак натёр ногу до крови!

Мэри. Живая, невредимая и, судя по голосу, озабоченная исключительно состоянием собственной обуви.

Я услышала, как она затопала по лестнице, и вскоре запыхавшаяся и, раскрасневшаяся, с выбившейся из-под чепца прядью, появилась в дверях кабинета, на ходу стягивая перчатку.

— Миледи, простите, что задержалась! Там такое творилось…

— Что случилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, а не так, как колотилось сердце.

— Привезли ещё две туши, одну за другой, возчики напутали с очерёдностью и свалили всё разом, Хэнкок ругался так, что собака у Таббса лаяла в ответ. Потом явились плотники с новыми воротами, и ворота не влезали в проём, пришлось подтёсывать на месте. А ещё доставили одежду для рабочих, ту, что мисс Эббот заказывала, и надо было каждому подобрать по размеру, а Барнс заявил, что его фартук слишком короткий, а Типпинг, что его слишком длинный, и они чуть не подрались, пока мисс Эббот не рявкнула на обоих так, что оба мигом притихли.

Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и по горящим щекам и блестящим глазам было видно, что день на пивоварне привёл её не в ужас, а в восторг. Потом она осеклась, посмотрела на меня внимательнее и вдруг притихла.

— Вы волновались, — сказала она, и это был не вопрос.

Я помолчала секунду.

— Переодевайся и спускайся ужинать, — ответила я с улыбкой, которая далась мне легче, чем я ожидала. — Расскажешь остальное за столом.

Мэри кивнула и убежала наверх, я же повернулась к Дику, всё ещё стоявшему у порога.

— Не понадобилось, Дик. На сегодня ты свободен.

Он кивнул и вышел, как всегда бесшумно, а я осталась одна в кабинете и думала о том, что на этот раз обошлось. Сегодня Мэри задержалась из-за фартуков и ворот, но в следующий раз причина задержки может оказаться совсем другой. Поэтому больше Мэри без сопровождения дом не покидает.

За ужином Мэри не умолкала. Она рассказывала о плотниках, которые ругались по-валлийски и пили чай из одной кружки, передавая её по кругу; о том, как мисс Эббот научила её записывать вес каждой принятой туши и проверять клеймо мясника; о том, как Хэнкок, приняв третью тушу, сказал «хватит на сегодня» таким голосом, что возчик четвёртой, уже подъезжавший к воротам, развернулся и уехал обратно, не задав ни единого вопроса. Я слушала, ела бараньи котлеты с мятным соусом, которые Бриггс приготовил так, что мясо таяло на языке, и ловила себя на странном чувстве: гордости за эту девушку напротив, которая ещё совсем недавно была служанкой, а сегодня рассказывала о приёмке туш с уверенностью человека, знающего свое дело.

— Миледи, — Мэри доела, аккуратно промокнула губы салфеткой и чуть замялась. — Я помню про уроки письма. Если я вам больше не нужна сегодня, я бы хотела позаниматься. А с Диком начну завтра, если позволите. Он сегодня, кажется, не в духе.

— Что случилось?

— Не знаю, миледи, — Мэри пожала плечами. — Буркнул что-то на крыльце и ушёл в людскую. Может, устал.

— Хорошо. Занимайся. Свечу не забудь погасить.

Мэри поднялась и ушла, а я допила ячменную воду и откинулась на спинку стула. Дом затихал. Миссис Грант убирала со стола, позвякивая фарфором, за окном садилось солнце, и длинные тени вытягивались через Кинг-стрит, как пальцы засыпающего великана…

Следующие дни слились в один, длинный, густой, плотно набитый делами, как чемодан, в который запихивают вдвое больше, чем он может вместить. Утром — Саутуорк, мясо, печи, Коллинз с его вечным «держим ровно, миледи», Хэнкок с его руганью, Эббот с её журналами, в которых цифры множились быстрее, чем я успевала их проверять. После полудня — Кинг-стрит, счета, письма, визиты: леди Каупер за чаем расспрашивала о производстве с интересом, который мог быть и искренним, и разведывательным, леди Мизтон на прогулке в Гайд-парке осторожно зондировала мои отношения с графиней Уэстморленд, а миссис Прю, к которой я всё-таки заглянула по настоянию леди Уилкс, оказалась именно такой, как описала её моя наставница: безобидной, скучной и помешанной на вышивании.

Интендантство не торопилось с выкупом пивоварни Таббса. Бейтс, при всей его исполнительности, натолкнулся на проблему, о которой я предпочла бы не знать: Таббс не желал продавать. Хмурая, багроволицая физиономия моего соседа то и дело маячила у забора, и до меня доходили слухи, переданные через Хэнкока, а тому через его приятеля из паба на углу, что Таббс пустил по Саутуорку сплетню, будто мы сушим тухлое мясо и травим им матросов. Сплетня была нелепой, но в Саутуорке, где люди верят слухам охотнее, чем фактам, она могла прижиться, пустить корни и однажды дотянуться до кого-нибудь, чьё мнение стоило дороже мнения пивовара.

Мне нужно было с этим разобраться, но руки не доходили. Дни были расписаны по часам, и в каждый час втискивалось больше дел, чем он мог вместить.

В пятницу, ближе к вечеру, я сидела в кабинете пивоварни, в закутке у окна, который Эббот обустроила для себя, а теперь уступала мне по вечерам, и подводила итоги первой полной рабочей недели.

Цифры лежали передо мной на листе, выстроенные столбцами, и от каждой из них тянулась ниточка к реальным людям, реальному мясу, реальным дровам и реальным деньгам.

За семь дней мы приняли четырнадцать туш. При среднем весе в пятьсот фунтов это составило семь тысяч фунтов общего веса. После обвалки и удаления жил осталось четыре тысячи фунтов чистой мякоти. На склад поступило тысяча двести фунтов сушёного продукта. Я поделила четыре тысячи на тысячу двести, и получился коэффициент три с половиной: из каждых трёх с половиной фунтов свежего мяса выходил один фунт сушёного. Итого: две туши в день давали чуть больше ста семидесяти фунтов готового продукта. В неделю тысячу двести.

Я подсчитала порции. Если дневная норма матроса составляла треть фунта, тысячи двухсот фунтов хватало на три тысячи шестьсот суточных рационов. Один недельный цикл нашего цеха обеспечивал фрегату с экипажем в двести человек восемнадцать дней полной автономности. Восемнадцать дней, в течение которых команда ела бы не тухлую солонину с червями, а нормальное мясо, размоченное в кипятке за четверть часа.

Теперь овощи. Две телеги, нагруженные доверху, привозили нам около тысячи фунтов сырой моркови, лука, репы и капусты. После чистки, шинковки и удаления порченого оставалось восемьсот фунтов. Коэффициент усушки у овощей был жёстче, чем у мяса: десять к одному. Десять фунтов свежей моркови превращались в один фунт сухих хлопьев, невесомых, ломких, похожих на древесную стружку, которые при добавлении кипятка за полчаса набухали и становились вполне сносной суповой основой. Итого: из восьмисот фунтов сырья выходило восемьдесят фунтов сухой овощной смеси. Сорок граммов на порцию — этого хватало, чтобы бульон из сушёного мяса превратился из просто съедобного в почти вкусный.

Мои шесть печей работали теперь в два цикла. Днём, с шести утра до восьми вечера, в них сушилось мясо, а ночью, с девяти до пяти утра, на остаточном жару, когда кирпичи отдавали мягкое, ровное тепло, досушивались овощи. Двадцать четыре часа — полный оборот. Печи не остывали, дрова не кончались, люди работали в две смены, и всё это пожирало деньги с аппетитом, которому позавидовала бы машина Уатта.

Я выписала расходы. Дрова и уголь: четыре фунта двенадцать шиллингов в неделю. Жалованье рабочим: семь фунтов. Охрана: два фунта. Сырьё, доставка, мелкий ремонт, инструменты, тряпки, мыло — ещё три фунта. Строительство новых ворот, которое плотники, с присущей этому ремеслу неспешностью, всё ещё не закончили: шесть фунтов разовых затрат. Итого за неделю набегало около двадцати трёх фунтов, не считая затрат на сырье, которую Интендантство оплачивало напрямую.

Доход: расчет с Бейтсом шел за объем обработки сырого веса. За переработку четырех тысяч фунтов свежей говядины по семь с половиной пенсов за фунт выходило сто двадцать пять фунтов. Овощи шли по два пенса за фунт: девятьсот шестьдесят фунтов — это еще восемь фунтов. Итого: сто тридцать три фунта дохода минус тридцать фунтов расходов. Чистая прибыль предприятия за неделю: сто три фунта.

Сто три фунта. Я перепроверила дважды, потом в третий раз, и цифра не изменилась. Сто три фунта в неделю, четыреста двенадцать в месяц, без малого пять тысяч в год. Мои десять процентов от этой суммы — десять фунтов в неделю — уже казались мне целым состоянием, но цифра общего дохода кружила голову сильнее. Пять тысяч фунтов в год под моим управлением. Мои десять процентов от этой суммы составляли больше пятисот фунтов в год — это было больше, чем годовой доход многих джентльменов, чьи жёны с презрением отворачивались от меня на приёмах. И я знала, что это только начало.

Печей было всего шесть, и они работали на пределе. Если бы удалось выкупить пивоварню Таббса, нанять вторую бригаду, объёмы удвоились, а стоимость сырья в пересчёте на фунт готового продукта упала, потому что возчики брали дешевле за большие партии, а дрова оптом обходились на треть меньше.

Составив отчёт для Бейтса, я в конце добавила два абзаца о том, что мощности цеха исчерпаны, печи не остывают круглые сутки, а спрос растёт быстрее, чем я могу его удовлетворить. Намёк был прозрачен: если Интендантство хочет больше продукта, ему придётся помочь мне расшириться.

Я отложила перо, потёрла затёкшую шею и вышла в цех.

Коллинз стоял у печей, проверяя заслонки перед ночной загрузкой овощей. Старик работал молча, сосредоточенно, и по тому, как он прикладывал ладонь к кирпичной кладке, определяя жар на ощупь, чувствовалось, что печи для него давно перестали быть механизмами и стали чем-то вроде живых существ, со своим характером и капризами.

— Как ночная смена, Коллинз?

— Справимся, миледи. Мальчишки подменяют друг друга по два часа, никто не засыпает.

— Хорошо. Если будут проблемы, утром доложите мисс Эббот.

Хэнкок нашёлся во дворе, где он подправлял навес над разгрузочным помостом, вбивая гвозди с мрачной сосредоточенностью, с какой вбивают гвозди люди, представляющие на месте шляпки чью-то конкретную физиономию.

— Таббс опять ходил вдоль забора, — буркнул он, не прерывая работы. — Вынюхивал.

— Пусть вынюхивает, — ответила я. — Если перелезет, позовите Джека.

Хэнкок оскалился, и оскал этот был красноречивее любого ответа.

Я попрощалась с Коллинзом, Эббот и рабочими, и вышла к экипажу. Дик уже ждал у ворот, рядом стояла Мэри с холщовой сумкой через плечо, в которой, я была уверена, лежала тетрадь с упражнениями: Мэри теперь не расставалась с ней, как солдат не расстаётся с мушкетом.

Домой добрались к пяти. Час на то, чтобы смыть с себя Саутуорк: умыться, переодеться, привести волосы в порядок, заколоть их так, чтобы они выглядели не как после дня у печей, а как после утренних занятий за секретером. Мэри переоделась быстрее, и когда я спустилась, она уже стояла в прихожей, чистая, причёсанная, в своём лучшем платье которое мы купили три дня назад у портнихи на Бонд-стрит.

Без четверти шесть к крыльцу подкатила карета леди Уилкс.

— Дорогая, вы готовы? — леди Уилкс высунулась из окна экипажа с выражением нетерпеливого оживления, которое появлялось у неё всякий раз, когда предстояло куда-нибудь ехать, и не убавлялось, даже если ехать предстояло всего лишь в парк. — Садитесь скорее, пока не стемнело и не зарядил дождь, хотя, зная английскую погоду, одно неотделимо от другого.

Я забралась в карету, Дик ловко подтянулся и забрался на козлы к кучеру, а Мэри, подхватив юбки, нырнула в карету следом за мной и скромно устроилась на узком переднем сиденье. И мы покатили по Сент-Джеймс-стрит в сторону Гайд-парка. Леди Уилкс всю дорогу рассказывала мне последние новости с таким увлечением, словно каждая сплетня была эпизодом захватывающего романа, и она была в нём одновременно рассказчиком, читателем и критиком

В Гайд-парке в этот час было людно. Модный час, между пятью и семью вечера, собирал весь Лондон, который имел значение, и значительную часть того, который значения не имел, но отчаянно хотел иметь. По Роттен-Роу катились блестящие, лакированные экипажи, с гербами на дверцах и кучерами в ливреях, а вдоль аллей прогуливались пешие: дамы с зонтиками от солнца, джентльмены в цилиндрах, офицеры в мундирах, няньки с детьми, и все они двигались медленно, чинно, с выражением лиц, которое бывает у людей, пришедших не столько гулять, сколько быть увиденными.

Мы оставили карету у Камберленд-Гейт и пошли пешком по тенистой аллее, вдоль которой цвели каштаны. Воздух был тёплый, густой, пахло скошенной травой и конским навозом, и над всем этим стоял негромкий гул множества голосов, перемежаемый стуком копыт, скрипом колёс и далёким смехом.

Мы шли по аллее уже минут десять, обмениваясь кивками со знакомыми и незнакомыми, когда леди Уилкс вдруг понизила голос и взяла меня под руку чуть крепче обычного.

— Кстати, дорогая, я навела справки о графе Хейсе.

Я повернулась к ней.

— И?

— Род не из старых, всего пять поколений, и то с натяжкой. Титул получен при Георге Втором за какие-то услуги, природу которых приличные люди предпочитают не уточнять. Состояние нажито на торговле, на всём, чём можно заработать. Человек, по общему мнению, грубый, резкий и до крайности неприятный в делах. С ним стараются не иметь ничего общего, а те, кто имел, не любят об этом вспоминать.

— Почему?

— Потому что Хейс из тех, кто покупает не товар, а людей. Он входит в дело как партнёр, а выходит из него как хозяин, и бывший владелец обнаруживает это, когда уже поздно. — Леди Уилкс посмотрела на меня серьёзно, без обычной своей лукавинки. — Будьте осторожны с его любезностями, дорогая. Когда такой человек предлагает содействие, он имеет в виду не ваши интересы, а свои.

Я кивнула, запоминая. Леди Уилкс тем временем уже смотрела вперёд, и выражение её лица заметно оживилось.

— Катрин, присмотритесь-ка, — вполголоса произнесла она, обмахиваясь веером. — это же лорд Гренвиль? Вон там, у фонтана? Высокий джентльмен с тростью, в окружении дам…

Я посмотрела. У фонтана, в тени раскидистого вяза, стояла небольшая компания: несколько мужчин и две или три дамы. И среди них, прислонившись к ограде фонтана стоял лорд Гренвиль. Рядом с ним, живая и непоседливая, как всегда, Эстер Стенхоуп что-то горячо доказывала пожилому джентльмену в военном мундире, тыча веером ему в грудь с каждым аргументом.

— Да, лорд Гренвиль, — сказала я.

— И Эстер Стенхоуп с ним, — проговорила леди Уилкс и чуть понизив тон голоса, добавила. — И раз уж мы заговорили об осторожности: лорд Гренвиль обворожителен, умён и опасен для женского сердца, как порох для свечи. Половина лондонских дам вздыхает по нему, а другая половина делает вид, что не вздыхает. У него роман с леди Бессборо, который длится столько лет, что уже стал частью лондонского пейзажа, как Темза или Тауэр. Не обольщайтесь на его счёт, дорогая.

Я не успела ответить, потому что Гренвиль уже заметил нас. Он отделился от группы, прошёл нам навстречу несколькими неторопливыми шагами.

— Леди Уилкс. Леди Сандерс. Какое совпадение. Мы как раз спорили о том, способна ли Англия прокормить свой флот, не прибегая к помощи тухлой солонины, и мне отчаянно не хватало эксперта.

— Лорд Гренвиль, — леди Уилкс ответила с улыбкой, в которой любезность мешалась с предостережением. — Вы, как всегда, появляетесь в нужном месте в нужное время.

— Это единственный талант, которым я владею в совершенстве, — он повернулся ко мне. — Леди Сандерс, позвольте представить вас. Капитан Росс, полковник Хартфилд, миссис Дрейтон, леди Эшби, и, разумеется, вы уже знакомы с леди Эстер.

Эстер Стенхоуп, завидев меня, прервала свою тираду на полуслове, окинула меня быстрым, оценивающим взглядом и произнесла с той прямолинейностью, которая была её визитной карточкой:

— Леди Сандерс! А я только что рассказывала капитану Россу о вашем сушёном мясе. Он не верит, что это возможно. Убедите его.

— Не то чтобы не верю, — капитан Росс, загорелый, седеющий офицер с обветренным лицом, развёл руками. — Но двадцать лет на флоте научили меня не верить ни во что, пока не попробую на зуб.

— Приезжайте в Саутуорк, капитан, — ответила я. — Попробуете.

Разговор потёк легко, как текут разговоры в хорошей компании на свежем воздухе, когда солнце садится, а вечер ещё не остыл. Мы двинулись по аллее вместе, и леди Уилкс, к моему удивлению, не стала держаться рядом, а отстала, увлечённая беседой с миссис Дрейтон о каком-то скандале в Олмаке, и я обнаружила, что иду рядом с Гренвилем, чуть позади остальных.

Он шёл не спеша, постукивая тростью по гравию дорожки, и некоторое время мы просто молчали, слушая, как впереди Эстер отчитывает капитана Росса за невежество в вопросах восточной политики.

— Вы устали, — произнёс он наконец, и это был не вопрос.

— Это так заметно?

— Для человека, который умеет смотреть, да. Вы держитесь безупречно, леди Сандерс, но под безупречностью — усталость, и довольно глубокая. Я узнаю её, потому что сам выгляжу так же после каждой парламентской сессии, только у меня хватает бесстыдства этого не скрывать.

Я невольно улыбнулась.

— Вы наблюдательны, лорд Гренвиль.

— Это профессиональное. Дипломат, который не умеет читать усталость на чужом лице, проигрывает переговоры, даже не заметив, когда именно проиграл. — Он помолчал, потом добавил тише: — Как ваше предприятие?

— Растёт быстрее, чем я успеваю за ним.

— Это лучшая проблема из всех возможных.

— Или худшая, если не хватает печей и рук.

— А Интендантство?

— Медлит. Бейтс добросовестен, но бюрократия Адмиралтейства движется со скоростью парусника в штиль.

Гренвиль усмехнулся, и эта асимметричная, чуть дерзкая усмешка, которую я запомнила ещё с бала, оказалась совсем другой вблизи, на открытом воздухе, в косых лучах вечернего солнца. Мягче и теплее.

— Если вам понадобится попутный ветер в Адмиралтействе, — произнёс он с улыбкой, — дайте знать. У меня есть некоторое влияние, хотя я предпочитаю им не хвастаться.

— Благодарю. Я это запомню.

— А я запомнил то, что вы сказали на балу, — произнёс он, глядя не на меня, а куда-то вперёд, на аллею, по которой катился чей-то экипаж. — На заседании комитета я процитировал вашу мысль — разумеется, не называя автора, — и, признаться, она помогла сдвинуть дело с мёртвой точки. — Он помолчал и повернулся ко мне. — Откуда вы так хорошо их понимаете?

— Я много читаю, лорд Гренвиль.

— Вы много читаете, — повторил он с интонацией, которая означала, что он не поверил ни единому слову, но решил пока не настаивать. — Что ж, леди Сандерс, вы самая начитанная женщина из всех, кого я встречал, а я встречал немало.

Мы шли по аллее, и каштаны бросали на дорожку пятнистую тень, и где-то впереди Эстер Стенхоуп снова спорила с капитаном Россом, и голос её, звонкий и непреклонный, долетал до нас обрывками, а рядом, в полушаге от меня, шёл Гренвиль, и молчание между нами было таким ненавязчивым и таким опасным, что я поймала себя на мысли: леди Уилкс была права.

Эстер обернулась. Увидела нас, идущих рядом, чуть позади всех, и в её глазах мелькнуло знакомое выражение, которое я заметила ещё на балу: ревность.

— Гренвиль! — окликнула она с деланной беспечностью. — Хватит прятаться в арьергарде! Капитан Росс утверждает, что русский флот сильнее нашего, и мне нужна ваша поддержка, немедленно!

Гренвиль бросил на меня короткий взгляд, в котором сожаление мешалось с иронией, и произнёс вполголоса, так, чтобы слышала только я:

— Долг зовёт, леди Сандерс. Но я надеюсь, что наша беседа однажды продолжится.

И пошёл вперёд, к Эстер, к спору о флоте, к капитану Россу и его сомнениям, а я осталась стоять на аллее, под каштанами, в косых лучах заходящего солнца, и думала о том, что «наша беседа» было самым изящным приглашением к продолжению знакомства, какое я слышала за всю свою жизнь, обе мои жизни, и что леди Уилкс, подошедшая сбоку и взявшая меня под руку, смотрела на меня с выражением, в котором читалось одновременно «я же предупреждала» и «ну как он вам?».

Мы простились с компанией у ворот парка, сели в карету и покатили домой. Солнце уже скрылось за крышами, и Лондон окутывался сиреневыми сумерками, в которых фонарщики начинали свой вечерний обход, переходя от столба к столбу со своими длинными шестами.