Сделка равных (СИ)

Глава 22

Проснулась я позже обычного. Солнце уже вовсю хозяйничало в спальне, укладывая через щели в шторах косые жёлтые полосы, в которых лениво кружилась пыль, а напольные часы в холле, судя по доносившемуся снизу бою, только что отсчитали десять. За окном Кинг-стрит жила своей степенной жизнью: процокали копыта чьей-то верховой лошади, потом стихли, откуда-то издалека донёсся голос молочника, приглушённый и неразборчивый, точно сквозь вату, и снова всё успокоилось.

Приведя себя в порядок, я спустилась в столовую. Мэри уже сидела за столом, и судя по её напряжённо нахмуренному лбу, по закушенной губе и по тому, как она вцепилась в «Удольфские тайны», забыв о чае, было понятно, что бедняжка Эмили снова угодила в какую-то переделку.

Джейн поставила передо мной кофейник, чашку с блюдцем, тарелку с поджаренным хлебом, от которого ещё поднимался лёгкий парок, масло в фарфоровой маслёнке, холодную телятину, нарезанную так тонко, что сквозь неё, пожалуй, можно было читать газету, и розетку с крыжовенным вареньем, которое миссис Грант, по всей видимости, считала лекарством от всех болезней, включая дурное настроение и позднее пробуждение. Поставив всё это с бесшумной точностью хорошо отлаженного механизма, Джейн присела в книксене и исчезла.

Налив кофе, я намазала хлеб маслом, откусила, прожевала и только тогда, заговорила.

— Мэри, после завтрака поедешь в Саутуорк, на пивоварню. Узнай, как продвигается дело с воротами, на месте ли охрана, не случилось ли чего за ночь. Передашь Коллинзу и мисс Эббот, что сегодня меня не будет, пусть продолжают работать как есть.

Мэри кивнула, заложив роман обрезком ленты и отодвинув книгу на край стола с видимым сожалением.

— И ещё. — Я отпила кофе. — Мне нужен секретарь. Человек, который будет вести переписку, записывать мои распоряжения, составлять счета и отчёты. Этим человеком будешь ты.

— Я⁈ Миледи, я же… я только учусь…

— Именно поэтому сегодня вечером я оставлю в кабинете листы для упражнений. Будешь тренировать почерк каждый день. Через месяц твоя рука должна быть достаточно твёрдой, чтобы записать под диктовку деловое письмо без помарок.

Мэри сглотнула. По её лицу прошла целая буря: страх, гордость, неуверенность и надежда.

— Да, миледи, — выдохнула она наконец. — Я постараюсь.

— И третье, — добавила я, и голос мой стал мягче, потому что оно было деликатнее прочего. — Дик. Когда он свободен и дома, учи его читать. Начни с простого, не торопись, не дави, но и не отступай. Он мне нужен надолго, и его обязанности будут шире, чем просто ходить за мной по пятам. Ему придётся читать записки, разбирать адреса, понимать документы, а для этого нужна грамота.

— Он стесняется, — осторожно заметила Мэри.

— Пройдёт, — ответила я, допив кофе и промокнув губы салфеткой. — Человек, который не может прочесть письмо без чужой помощи, уязвим.

Мэри помолчала, видимо прикидывая, как подступиться к Дику с азбукой и не получить в ответ что-нибудь по-матросски выразительное. Потом решительно кивнула, допила чай, подобрала крошки с тарелки и поднялась.

— Я поехала, миледи. Если что-то случится на пивоварне, пошлю мальчишку с запиской.

— Хорошо. Будь осторожна.

Она ушла переодеваться, и через несколько минут я слышала привычную суету: хлопнула дверь наверху, застучали башмаки по лестнице, Дик что-то буркнул ей в прихожей, она ответила, тоже коротко, потом закрылась входная дверь, и шаги на крыльце стихли.

Я ещё немного посидела с пустой чашкой, глядя на полосу солнца, которая медленно ползла по скатерти, подбираясь к розетке с крыжовенным вареньем, и думая о том, что день предстоит длинный и трудный. За окном, в маленьком палисаднике, который миссис Грант почитала своей вотчиной и обороняла от голубей с яростью полководца, самшитовый куст нежился в утреннем свете с невозмутимостью существа, не обременённого ни долгами, ни мужьями, ни необходимостью писать письма. Я позавидовала кусту и пошла наверх, в кабинет.

Первые два часа я провела за секретером, где в идеальном порядке, расставленном рукой миссис Грант, стояли чернильница, песочница, стопка чистой бумаги и подсвечник с огарком, а рядом, аккуратной стопкой, лежала почта, доставленная утром: несколько конвертов, перевязанных бечёвкой.

Приглашение от какой-то миссис Прю, которую я не знала и знать пока не хотела. Приглашение от леди Каупер, с которой познакомилась вчера, почерк твёрдый, бумага дорогая, формулировки безупречно-тёплые, из чего следовало, что леди Каупер либо действительно расположена ко мне, либо безупречно владеет искусством притворяться, что расположена. Записка от леди Уилкс, три строчки: «Дорогая, надеюсь, вы выспались. Жду вестей. Ваша У.» — и по этим трём строчкам, по их нетерпеливой краткости, я живо представила, как леди Уилкс, сидя за своим секретером в халате и папильотках, чертыхается на медлительность почтальона.

Четвёртый конверт не имел обратного адреса. Я вскрыла его и прочитала:

«Леди Сандерс. Был рад знакомству. Если вам понадобится содействие в делах, касающихся вашего предприятия, буду к вашим услугам. Х.»

Одна буква вместо подписи. Граф Хейс. Я перечитала записку, потом ещё раз, медленнее, и положила на стол, придавив пальцем, как придавливают жука, который притворяется мёртвым, но в любой момент может побежать. Записка была любезной, краткой, совершенно невинной, и именно от этой невинности по спине прошёл знакомый холодок. Колин угрожал открыто. Хейс предлагал помощь. И то и другое было давлением, но от угрозы можно заслониться, а от любезности, принятой необдуманно, заслона нет.

Я убрала письмо в ящик секретера, взяла перо и принялась за письма.

Первое Финчу:

«Мистер Финч, прошу вас быть у меня на Кинг-стрит, сегодня в три часа пополудни. Дело не терпит отлагательства. К. Сандерс».

Второе лорду Бентли. Здесь я задумалась, выбирая тон. Слишком почтительно значит просить. Слишком вольно значит оскорбить. Я макнула перо и написала:

«Милорд, если ваши дела позволяют, я была бы признательна за возможность принять вас у себя сегодня в три часа пополудни. У меня есть то, что вы ожидали увидеть. К. Сандерс».

«То, что вы ожидали увидеть» — он поймёт.

Я отложила перо, достала из шкатулки оригинал описи земель Лонг-Эйкр, развернула его на столе и долго смотрела на пожелтевшую бумагу, на выцветшие чернила, на печать, потрескавшуюся от времени. Этот листок стоил пятьдесят тысяч фунтов. Этот листок мог уничтожить Колина. И через пару часов я отдам его человеку, которому не вполне доверяю, в обмен на обещание, которое невозможно проверить.

Я понимала риск. Отдать оригинал, не получив взамен парламентский билль о разводе, значило остаться без козыря, положившись на слово графа. Но пока у Колина есть деньги, а деньги, по его собственным словам, найдутся, он будет покупать врачей, подделывать заключения и добиваться моего заточения с упорством бультерьера, вцепившегося в кость. Значит, нужно сделать так, чтобы деньги у него закончились, а для этого нужен Бентли, его иск, его связи и его жажда мести, и если ценой всего этого будет оригинал документа, отданный на честное слово, то я готова заплатить эту цену, потому что альтернатива Бедлам.

Убрав документ обратно в ящик, я посыпала оба письма песком, выждала, пока чернила схватятся, стряхнула песок обратно в песочницу и запечатала конверты сургучом, вдавив печатку с такой силой, словно ставила точку в приговоре.

Колокольчик звякнул, и Джейн возникла в дверях, присев в книксене, из которого она, впрочем, поднялась ещё до того, как юбки успели коснуться пола.

— Джейн, попроси Томаса подняться.

Через минуту в кабинет вошёл Томас. Он замер у порога, вытянувшись в струну со старательной серьезностью, которой мальчишки его возраста пытаются подменить недостающий опыт.

— Томас, отнесите это, — я протянула ему оба конверта. — Первый в контору мистера Финча. Второй на Гросвенор-сквер, двадцать четыре, в особняк лорда Бентли.

Рыжая голова кивнула, конверты исчезли во внутреннем кармане, и Томас испарился с такой бесшумной стремительностью, что я не успела даже убрать со стола чернильницу, а входная дверь внизу уже хлопнула.

Следующий час ушёл на текущее. Ответила на приглашение леди Каупер, вежливо приняв его. Отклонила приглашение миссис Прю, сославшись на нездоровье. Просмотрела счета от мясника, от молочника и от угольщика, подсчитала расходы за неделю, сверила с книгой миссис Грант и обнаружила расхождение в два шиллинга, которое, впрочем, объяснялось тем, что миссис Грант купила лишний фунт свечей для людской, о чём забыла записать. Я внесла поправку, поставила дату и перешла к следующему счёту.

К часу дня я закончила с бумагами, спустилась в столовую и пообедала в одиночестве. Миссис Грант, с присущей ей убеждённостью, что хозяйку надо кормить основательно, даже если хозяйка об этом не просила, подала холодный пирог с курицей и ветчиной в рассыпчатом тесте, телятину с маринованными огурчиками, свежий хлеб, масло, сырную тарелку и стакан ячменной воды с лимоном.

Миссис Грант подала и удалилась, и я осталась за столом одна, ковыряя вилкой пирог и думала.

Думала о том, что сказала леди Олдридж вчера вечером, вернее, не сказала, а подразумевала, крича на весь зал о «неблагодарной жене». Олдридж была ядовита, глупа и злонамерна, но в одном-единственном пункте, она была права, и это была та правда, от которой не отмахнёшься, как от мухи. После развода я перестану быть виконтессой Роксбери. Перестану быть леди Сандерс. Стану просто миссис Морган, женщиной без титула, без мужа, с фамилией, которую уже вываляли в грязи.

Морганы… Я отодвинула тарелку и уставилась в окно, за которым прогрохотал закрытый экипаж с гербом на дверце, а следом промчался курьер, взбивая копытами коня дорожную пыль.

В памяти Катрин, среди множества детских воспоминаний, которые всплывали порой некстати, сохранилась одна острая и горькая обида. Ей было лет десять-одиннадцать, когда она впервые поняла, что их фамилия может звучать как насмешка. Весь Кент тогда обсуждал, как Морган-старший изуродовал родовые пастбища, продав узкую полосу земли под канал, и обсуждал с тем сладострастным злорадством, какое провинциальные соседи приберегают для чужих ошибок. Дочка мельника из Тонбриджа передразнивала её на ярмарке: «Морган-канавщик! Морган-канавщик!» — а маленькая Катрин стояла, сжав кулаки, и ненавидела отца с яростной, детской несправедливостью, на какую способны только дети, которые ещё не понимают, что взрослые иногда бывают правы.

Соседи тогда действительно качали головами и прочили ему разорение: отдать земли предков под грязную канаву, под шум барок и крики лодочников было чем-то за пределами приличий, почти неприличнее карточного долга. Отец Катрин выслушивал это с неизменной вежливостью, кивал, соглашался, что времена тяжёлые, и продолжал торговаться с инженерами канальной компании, выбивая право на собственную пристань и ренту с каждой баржи, которая пройдёт мимо наших ворот.

На канальные деньги отец привёз из Бирмингема паровую машину Уатта. Это тоже обсуждали, с удовольствием и долго, потому что кирпичная труба рядом с почтенным старым домом была зрелищем странным и, по мнению многих, унизительным для семьи, владевшей этой землёй три поколения. Но отец видел дальше соседей. Шерстью в Кенте занимались все, а хлопком не занимался никто, потому что хлопок был делом ланкаширским, манчестерским, и кентскому джентльмену соваться туда было всё равно что фермеру лезть в ювелирное ремесло. Старший Морган рассудил иначе: канал давал дешёвую доставку сырья из лондонского порта, куда американский хлопок приходил тюками, а паровая машина позволяла не зависеть от капризных ланкаширских рек. Он поставил прядильные станки, нанял механика из Болтона, который за двойное жалованье согласился переехать в кентскую глушь, и через три года мануфактура Морганов выпускала хлопковый, тонкий муслин дешевле индийского, и спрос на него рос с каждым сезоном, потому что муслиновые платья вошли в моду так стремительно, словно вся Англия только и ждала повода раздеться.

Но война меняла всё. Я помнила, как маменька рассказывала уже замужней Катрин, что заказы падают. Муслин, которым славилась наша мануфактура, шёл на дамские платья и мужские сорочки, а в военное время людям не до обновок. Морские пути стали опасны, американский хлопок дорожал с каждым месяцем, цены на уголь подскочили, а машина Уатта жрала уголь с аппетитом, который не убавлялся оттого, что заказов стало меньше. Эдвард держался, но я знала, что дела идут скверно.

Я допила ячменную воду, отставила стакан и задумалась. Вся беда в том, что Эдвард сейчас не стал бы меня слушать. Колин успел побывать у Эдварда и сделал своё дело. Что именно он наговорил брату, я могла лишь догадываться, но яд подействовал: Эдвард искренне считал меня повредившейся в уме, побои выдумкой, а развод блажью истерички. Со слов Лидии, он потерял двух торговых партнёров, которые не захотели иметь дело с семьёй, чьё имя треплют в газетах, и винил в этом меня, а не Колина. И мне нужно было как-то его переубедить, склонить на свою сторону. Не оправдываясь, не умоляя, а единственным способом, который Эдвард Морган, сын своего отца, уважал по-настоящему: деньгами.

Флоту нужна грубая ткань: мешки для провианта и пороха, чехлы для орудий, тюфяки для коек, перевязочный холст для лазаретов. Станки позволяли перестроиться, хлопок годился и для грубого полотна, и если я сведу Эдварда с нужными людьми в Интендантстве, контракт на военные поставки вытянет семейное дело из ямы, в которую его загнала война. Брат, обязанный мне спасением мануфактуры, перестанет верить Колину и встанет на мою сторону, потому что трудно считать безумной женщину, которая только что спасла тебе состояние. И фамилия Морган зазвучит иначе: не как имя скандальной семейки, но как имя людей, которые кормят флот и шьют ему паруса. С такими свет считается вне зависимости от того, что болтают за чаем.

Оставалась Лидия. Эдвард, наверняка, до сих пор не знал истинной причины моего разрыва с Колином. Значит, в письме нужно было сказать достаточно, чтобы брат задумался. Подвести его к единственному выводу: Лидию нужно выдать замуж. Быстро, тихо, в провинции, за первого порядочного человека, который согласится. Для Эдварда это будет вопросом чести: пока незамужняя Лидия носит фамилию Морган, каждая сплетница в Кенте будет тыкать в неё пальцем. Замужество же закроет тему.

А для меня это было ещё кое-чем важным. Скоропалительная свадьба без торжества скажет свету ровно то, что я хотела, чтобы он услышал: семья Морганов торопится избавиться от запятнанной дочери. И когда дело дойдёт до Парламента, когда лорды будут решать, заслуживаю ли я развода, поспешное замужество Лидии ляжет на чашу весов аргументом, который не нуждается в словах. Родной брат выдал её замуж так, словно прятал улику. Значит, связь была. Значит, Колин виновен.

Всё складывалось. Не идеально, не гладко, с трещинами и заплатами, но складывалось. Оставалось одно: убедить Эдварда.

Что ж, значит пришло время писать. Я поднялась из-за стола, прошла в кабинет, села за секретер и взяла чистый лист.

'Дорогой брат,

Вместе с этим письмом я возвращаю Вам шляпку Лидии, оставленную ею в моём лондонском доме на Кинг-стрит во время визита, о подробностях которого я предпочту умолчать. Скажу лишь, что наша сестра приезжала ко мне с требованиями, которые я не сочла возможным удовлетворить. Из нашей с Лидией беседы я заключила, что Вам, дорогой брат, известна далеко не вся правда о причинах моего отъезда из Роксбери-холла. Полагаю, Вы слышали лишь ту версию событий, которую счёл нужным изложить мой муж. Позвольте же мне дополнить её. Церковный суд вынес своё решение, и ныне весь Лондон обсуждает прискорбную связь лорда Роксбери с сестрой собственной жены. Наша репутация в свете, увы, пала жертвой их безрассудства.

Однако я пишу не для того, чтобы умножать наши печали, а для того, чтобы их поправить. Прежде всего о Лидии. Каковы бы ни были её прегрешения, она носит нашу фамилию. В Ваших интересах выдать её замуж как можно скорее, за любого порядочного человека. Не в Лондоне, разумеется, здесь её имя слишком на слуху, но в провинции найдётся немало достойных джентльменов, для которых дочь Моргана из Кента, даже с подпорченной репутацией, будет партией не худшей, чем местная дочь пастора. Чем быстрее Лидия станет чьей-то женой, тем быстрее свет забудет, чьей она была любовницей.

Теперь о деле. Я вспоминаю 1788 год, когда наш покойный отец проявил редкую для джентльмена проницательность. Продав земли под канал и вложив средства в паровые машины мистера Уатта, он обеспечил нам положение, о коем многие лишь мечтают. Ныне, когда Англия ведёт тяжкую войну, а морские пути полны опасностей, потребности Короны меняются. Изготовление тонких муслинов ныне едва ли сулит те выгоды, что прежде.

Я имею честь быть представленной особам, кои ведают снабжением Его Величества флота. Думаю, что наши мануфактуры могли бы сослужить добрую службу Отечеству, поставляя грубый хлопковый холст для нужд Адмиралтейства. Подобные контракты принесут семье не только почёт, но и доходы, способные затмить былую славу отцовского дела.

Взамен я ожидаю от Вас лишь подобающей твердости. В предстоящих спорах с лордом Роксбери мне необходима поддержка главы рода. Надеюсь на Вашу готовность защитить наши общие интересы.

Ваша преданная сестра, Катрин'.

Перечитала дважды, убедилась, что каждое слово стоит на своём месте, посыпала песком, запечатала сургучом и поднялась из-за стола как раз в тот момент, когда внизу хлопнула входная дверь и по лестнице загрохотали знакомые башмаки. Томас, раскрасневшийся от беготни и довольный собой, как гончая, принёсшая дичь, протянул мне два конверта с ответами.

— Оба приняли, миледи. Мистер Финч сказал, что будет непременно, а у лорда Бентли дворецкий передал, что его светлость прибудет к назначенному часу.

— Молодец. Вот ещё одно, — я сунула ему конверт с письмом и кивнула на картонку со шляпкой Лидии, стоявшую в углу кабинета с того самого злополучного визита. — Письмо и коробку отправишь завтра утром почтовым дилижансом в Кент, на имя мистера Эдварда Моргана. Адрес я напишу на коробке, подожди минуту.

Я вывела адрес на крышке, Томас подхватил картонку под мышку, сунул конверт за пазуху и умчался вниз, перепрыгивая через две ступеньки.

Оставшийся час до визита я провела в кабинете, перебирая счета и делая вид, что сосредоточена на цифрах, хотя на самом деле прислушивалась к каждому звуку за окном и к каждому скрипу половицы.

Без четверти три внизу стукнул дверной молоток, и дом, дремавший в послеобеденной тишине, разом встрепенулся: зашуршали юбки миссис Грант в прихожей, скрипнула входная дверь, послышались голоса, и через минуту Джейн уже стояла на пороге кабинета.

— Миледи, лорд Бентли и мистер Финч просят вас принять.

Я выпрямилась в кресле, одёрнула платье и обвела кабинет быстрым взглядом. Стол в порядке, бумаги убраны, оригинал лежит в верхнем ящике. Чернильница закрыта, перо вытерто. Комната была скромной, далёкой от кабинета графа с его красным деревом и глобусом на бронзовой подставке, но чистой, опрятной и достаточно приличной, чтобы не вызвать презрения.

— Проводите их сюда, Джейн. И попросите миссис Грант подать чай.

Бентли вошёл первым, и кабинет, и без того небольшой, сразу сделался теснее. Он окинул комнату оценивающим взглядом, и если скромность обстановки его и разочаровала, то виду он не подал. Напротив, он прошёл к предложенному креслу и сел с тем же невозмутимым достоинством, с каким садился бы в кресло Виндзорского дворца.

Финч вошёл следом, немного взволнованный, с кожаной папкой под мышкой, которую прижимал к себе так, словно в ней находились не бумаги, а его жизненные сбережения. Впрочем, учитывая наше соглашение, он был не так уж далёк от истины.

— Милорд. Мистер Финч, — я кивнула обоим. — Благодарю, что приехали.

— Ваша записка не оставляла сомнений, леди Сандерс, — Бентли откинулся в кресле. — «То, что я ожидал увидеть». Интригующая формулировка. Полагаю, вы не стали бы тревожить меня ради пустяков.

— Не стала бы, — подтвердила я. — Но прежде чем перейти к делу, я должна рассказать вам о том, что произошло вчера на балу у леди Джерси.

Я изложила всё коротко. Разговор Колина с Ярмутом, подслушанный за бальной колонной — не лучший способ получать сведения, но тем не менее.

Финч, слушая, медленно темнел лицом. К тому моменту, как я закончила, у него было выражение человека, которому не впервые приходится иметь дело с пакостью, но который от этого не привыкает к ней.

— Это возмутительно, — произнёс он с той сдержанной яростью, которая у Финча означала высшую степень негодования. — Это прямое злоупотребление процедурой. Если Кросби…

— Мистер Финч, — Бентли оборвал его одним словом, произнесённым негромко, но с интонацией, от которой Финч осёкся и захлопнул рот. — Успокойтесь. — Он повернулся ко мне. — Леди Сандерс, я понимаю вашу тревогу. Однако позвольте заметить: после вчерашнего вечера, после того как вы вошли в дом леди Джерси под руку с герцогом Кларенсом, ужинали в компании адмирала Грея, вели разумные деловые беседы о поставках для флота и произвели впечатление на людей, чьё мнение в этом городе стоит дороже любого медицинского заключения, обвинение в безумии будет выглядеть не просто нелепо, а смехотворно. Ни один судья, находящийся в здравом рассудке, не подпишет ордер на помещение в Бедлам женщины, с которой накануне ужинал сын короля.

Я молчала, обдумывая его слова. В них был смысл, и смысл этот принёс мне больше облегчения, чем я ожидала.

— А что касается Ярмута, — продолжил Бентли, и голос его сделался суше, — насколько мне стало известно, лорд Ярмут согласился провести вашего мужа на приём за одну деликатную услугу, природу которой я предпочту не уточнять. Дружбы между ними нет и быть не может: Ярмут использует вашего мужа, как используют наёмную лошадь, и выбросит его, едва она захромает.

— Хорошо, если так, — произнесла я и, выдержав паузу, открыла верхний ящик стола.

Пожелтевший лист лёг на стол между нами, как карта, брошенная на сукно.

Бентли посмотрел на документ. Потом на меня. Потом снова на документ. И осторожно, кончиками пальцев, как берут хрупкую, бесценную вещь, поднял его и поднёс к свету из окна. Его взгляд пробежал по строчкам, задержался на печати, на подписях, на межевых описаниях, и я увидела, как в глубине глаз разгорается тот самый огонь, который я видела при нашей первой встрече, когда он впервые взял в руки копию.

— Оригинал.

— Да, — подтвердила я. — Он ваш.

— Вы мне настолько доверяете, леди Сандерс?

— Нет. Доверие это роскошь, которую я не могу себе позволить, — ответила я честно. — Однако у меня сейчас нет выбора, милорд. Пока у Колина есть деньги, он будет искать способы меня уничтожить. Если ваш иск лишит его состояния, ему станет не до Бедлама. А когда Колин будет разорён, те, кто сегодня его поддерживает, разбегутся быстрее крыс с тонущего корабля. И тогда, милорд, развод станет вопросом месяцев, а не лет.

Бентли помолчал, глядя на документ так, как смотрят на вещь, которую ждали долго и уже почти перестали надеяться получить. Потом аккуратно сложил пожелтевший лист вчетверо, убрал во внутренний карман сюртука, застегнул пуговицу и поднялся.

— Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вас развели, — произнёс он. — Иск о незаконном обогащении будет подан в течение недели.

Бентли ушёл. Через минуту внизу хлопнула входная дверь, и я услышала, как на улице зацокали копыта его экипажа.

Я осталась с Финчем. Поверенный сидел в кресле, вцепившись в свою кожаную папку, и смотрел на меня с выражением человека, пережившего землетрясение и обнаружившего, что дом устоял, но все вазы побились.

— Мистер Финч, — произнесла я, усаживаясь напротив. — А мы с вами продолжим, у нас с вами ещё много дел.

Он моргнул, встряхнулся, раскрыл папку и извлёк перо с чернильницей, готовый записывать, и я подумала, что жадность, при всех её недостатках, обладает одним несомненным достоинством: она делает людей исполнительными.

Я рассказала ему о пожаре, о котором он ещё не слышал, и он побледнел снова, но уже не от страха, а от осознания того, что поджог пивоварни, принадлежащей поставщику Адмиралтейства, это не мелкое хулиганство, а серьёзное преступление, способное привлечь внимание людей, с которыми шутить опасно. Я рассказала об охране, о четвёрке бывших матросов, нанятых Диком, и о том, что за безопасность придётся платить.

— Также, мистер Финч, в ближайшее время к вам, вероятно, обратится мистер Бейтс из Интендантства, — добавила я. — Мы расширяем производство. Адмирал Грей поддержал идею выкупа соседней пивоварни и объединения цехов.

Финч уставился на меня, и рот его приоткрылся так медленно, что я успела сосчитать до трёх, прежде чем он закрылся.

— Расширяем? — переспросил он хрипло. — Выкуп ещё одной пивоварни?

— Именно.

— Но это… это же… — он замолчал, подбирая слово, и слово, видимо, оказалось слишком большим для его рта, потому что он просто выдохнул и произнёс почти благоговейно: — Боже правый.

— Боже правый, мистер Финч, но вполне земной. Подготовьте смету. Когда Бейтс свяжется с вами, у вас должно быть всё готово. Я не хочу, чтобы Интендантство ждало.

Финч кивнул, быстро записал что-то в блокноте, захлопнул папку и коротко попрощавшись, вышел из кабинета.

Когда за Финчем закрылась дверь, я ещё какое-то время сидела неподвижно, глядя на пустой ящик стола, где ещё час назад лежал оригинал. Потом посмотрела на часы. Половина пятого. Мэри ушла утром и до сих пор не вернулась.

До Саутуорка час пути, на пивоварне дел на полчаса, обратно час. Она должна была быть здесь к трём, самое позднее к четырём.

Задержалась у Эббот? Помогает Хенкоку с воротами? Застряла в пробке на мосту? Десяток объяснений, одно разумнее другого. Но вчера кто-то поджёг мои ворота, а сегодня Мэри до сих пор не вернулась из Саутуорка.

Я позвонила в колокольчик.

— Джейн, Дик дома?

— Да, миледи, внизу.

— Пришлите его. Немедленно.