Руины веры

— Так, — подтверждает. Бросаю взгляд на Райана. Поджимает губы. В этой стычке с охраной и патрулем пропал Пол. Там же ему самому едва не отрезало шею. — Время подходило к назначенному. То, что ты не выйдешь на связь без нашей помощи, было очевидно. И мы помогли. Ты должен бы быть благодарен.

Не дождетесь.

— За что? — спрашиваю грубо. — За то, что разыграли карту с глупым связным?

Кесседи резко оборачивается к Питеру. Прямо-таки слышу, как крутятся колесики у него в голове. Глаза сужаются. Вот теперь и ему полностью ясно, что произошло.

Тоже оборачиваюсь. Пит втягивает голову в плечи. Разводит руками. Жалостливо смотрит на Коннери, ища защиты и оправданий.

— Нам нужно было, чтобы ты действовал самостоятельно. Не чувствуя нашей защиты. И было решено, что Питер будет вести себя так, чтобы ты убедился в нашей полной некомпетентности, — скрещиваю руки на груди. Барабаню пальцами по рукаву. Жду продолжения. — И ты купился, — еще бы. Они просто подстегнули мое самомнение.

— И я купился, — подтверждаю. Уже больше устало, чем зло.

— Вмешательства Кесседи мы не ожидали, — продолжает. Смотрит в его сторону. Но он молчит, пока только слушает. — Это было неожиданно. Мы следили дальше. Вы пошли к границе. Было решено, что Коэна нельзя пускать в Верхний мир. Мы его не контролировали.

— Вы могли либо взять его прямо там, либо рискнуть, — подсказываю.

— И мы рискнули, — подтверждает не без гордости.

— Им рискнули, — мотаю головой в сторону Пита.

— Верно, — Коннери кивает. — Пит подставился. Что вынудило тебя действовать.

— А если бы Пита убили?

— Маловероятно, — отрицает. — Там был наш снайпер.

— И чего же вы хотели добиться?

— Как чего? — усмехается. — Того, чего в итоге и добились. Мы стали контролировать Проклятых, — мне хочется зажмуриться. Так просчитать каждый наш шаг. — Было два варианта: либо Коэна пристрелишь ты, чтобы спасти Питера, либо Кесседи, чтобы спасти тебя. В любом случае главарем стал бы один из вас.

Наконец, Райан не выдерживает:

— Откуда вы знали, что я соглашусь рисковать бандой и отправлюсь в Верхний мир?

Коннери дарит ему снисходительную улыбку:

— К сожалению, шаги негодяев предугадать сложно. Поступки порядочных людей весьма предсказуемы.

Райан лишь поднимает брови от такого заявления. Они спровоцировали его на убийство Коэна, а заодно и Фила, который просто оказался не в том месте не в то время, и считают это своей победой.

— А потом вы снова пропали, — нарушаю затянувшееся молчание. — Чтобы мы опять действовали сами, не рассчитывая ни на кого. Могли связаться с нами в любой момент, как сегодня, но ждали, пока мы найдем способ сами. Зачем? — вот что мне непонятно.

Коннери пожимает плечами, будто спрашиваю само собой разумеющееся:

— Нам нужно было убедиться в вашей верности. Вы могли польститься на вознаграждение и действовать вместе с террористами. Но вы отправились на наши поиски. Мы смогли быть уверенными, что вы на нашей стороне.

Кесседи сидит, сцепив зубы. Помню, чего ему стоила встреча с Джейн. Все эти игры в шпионов были совершенно бессмысленны.

Они следили за нами. Просчитывали каждый наш шаг. А ранение Райана? Они ведь могли вмешаться. Помочь. Приехала бы точно такая же черная машина с медиком, помогла и уехала. Никто ничего бы не узнал. Но СБ снова предоставила нам возможность разбираться самим.

— Игры с микрочипом зачем? — заговариваю снова. — Опять для проверки верности?

— И это тоже, — хотя бы не отрицает. — Нам важно было знать, выполнишь ли ты задание, узнав, кто за всем этим стоит. А еще нужно было последнее доказательство, что во всем виновен Квентин Феррис.

— Убедились, — вмешивается Кесседи. — Что вам еще нужно? Неужели этого мало для ареста?

Полковник опускает голову. Вертит в пальцах с идеальным маникюром ручку для письма. А когда поднимает голову, произносит с сожалением:

— Мало, — и в этот раз верю, что сожаление искреннее. — Я уже говорил, что вам сложно представить нынешний размах “Строй-Феррис” и влияние ее главы на общество. Помимо дружбы с президентом, Квентин Феррис имеет “своих” людей в каждом отделении полиции. Мы сможем посадить его, только когда поймаем за руку. Сейчас у нас есть доказательства связи Ферриса с Гильермо и Сантьяго, которые зачем-то притащили вас в Верхний мир. Основания для ареста появятся только тогда, когда они выдадут вам бомбы и отправят на смерть.

Меня начинает разбирать неконтролируемый смех.

— И вы всерьез полагаете, что после всех ваших игр, мы встанем, отдадим честь и отправимся на выполнение задания?

Логика Коннери непробиваема:

— Я уже говорил, поступки порядочных людей предсказуемы.

Меня накрывает.

Вскакиваю.

Упираюсь ладонями о столешницу.

Нависаю над полковником.

— Да кто вам сказал, что я порядочный человек?! — ору. — Вы кем себя возомнили?!

— Кэм, осади, — Райан встает и кладет руку мне на плечо.

Мне хочется прижаться к этой руке щекой. Развернуться и разреветься у него на груди…

Нетерпеливо дергаю плечом. Сбрасываю руку. Разворачиваюсь.

— Ты, что, ему веришь?

Кесседи переводит взгляд с меня на полковника и обратно.

— У нас нет выбора, — и уже непосредственно Коннери: — Мы в деле.

47.

Молчу, пока едем обратно. Молчу, когда Питер что-то весело говорит на прощание. Не слушаю. Мне нужно подумать.

Нас использовали. Вели по одному им известному сценарию. Играли нашими жизнями, как пешками на шахматной доске.

Когда уходим, Коннери просит ему верить. Говорит, что теперь все начистоту. Никакого обмана. Не верю. Теперь уже знаю наверняка, что для СБ мы лишь расходный материал.

Но что могу?

Можно было бы воплотить в жизнь угрозу, высказанную полковнику. Прийти к дяде и рассказать ему о планах СБ. Дядюшка поверит, примет меры, выйдет сухим из воды. Вероятно, даже отблагодарит. Материально, разумеется. Можно втереться ему в доверие и убить позже. Тогда, когда он не будет ожидать. Поступить именно так, как он с моими родителями.

Некоторое время всерьез обдумываю этот план. И он мне нравится. Пусть СБ сами разбираются со своими проблемами, буду решать свои. Мне хватит сил убить дядю. Решительно и без сожалений.

Но что насчет папы? Дядюшка не вернет мне отца, от которого сам же избавился.

Кроме того, как быть с Райаном и Проклятыми? Если Коннери не лжет в очередной раз, то позволит банде остаться в Верхнем мире. Для Кесседи это очень важно. Пойти против СБ и попытаться разобраться с дядюшкой Квентином самостоятельно — предательство по отношению к Райану.

Кесседи тоже молчит. Питер уезжает, а мы бредем по улице в направлении места встречи с Проклятыми.

— Ты им веришь? — повторяю вопрос, уже заданный в кабинете полковника.

Райан хмыкает. Бросает на меня взгляд из-под шапки, натянутой по самые брови.

— Я же не идиот. Что бы они ни пообещали, поступят так, как выгодно им.

— Тогда зачем согласился?

— А если бы отказался? Что тогда? Попытаться бежать и вернуться в Нижний мир? Куда? Что нас там ждет? Так есть хотя бы шанс, что Коннери сдержит слово.

Или не сдержит. Мы оба это понимаем.

— Ну а ты? — Кесседи снова поворачивается ко мне. — Ты был серьезен, когда угрожал пойти к дядюшке? — киваю. — И что бы ты сделал? Попытался потом убить его исподтишка?

У меня, что, все на лбу написано?

— Убил бы, — отрезаю. Отворачиваюсь. — Он убил мою мать. Искалечил жизнь моему отцу. Он заслужил.

— Ну а ты?

— Что — я? — не понимаю. Поднимаю голову. Смотрю на него.

— Мать, отец… — поясняет. — А ты? Ты не говоришь о себе. Твою жизнь он тоже искалечил.

А, вот он о чем.

— А я не в счет, — отвечаю. — За себя мстить я бы не стал.

— Если твоего дядю арестуют, его казнят. Во взрывах погибли сотни людей. За это тюремным заключением он не отделается.

И это единственное, что вынуждает меня согласиться с Райаном и не идти против СБ.

— Если арестуют, — напоминаю. — А не скажут опять, что не хватает улик.

— Мы дадим им улики, — кажется, Кесседи уверен в том, что говорит. Неужели, и впрямь, верит Коннери?

Мы доходим до места. Садимся на скамейку.

Держу руки в карманах. Болтаю ногой в воздухе. Чувствую себя в западне.

Пожалуй, Райан, единственный, кто удерживает меня от опрометчивых поступков. Встать и поступить по-своему прямо сейчас. К чему лгать, Райан просто единственный, кто у меня есть. Даже образ папы с годами превратился в нечто эфемерное.

Кесседи реален и рядом со мной. А я ему вру…

Поддаюсь внезапному порыву. Не могу больше.

— Райан, мне нужно тебе кое-что сказать.

— А? — он рассматривает что-то в противоположной стороне. Поворачивается. — Говори.

Прямой и открытый взгляд. Кесседи мне доверяет. Не ждет подвоха.

От осознания этого факта язык прирастает к небу.

Я.

Не могу.

Это.

Сказать.

Казалось бы, что тут сложного? Райан, я не тот, за кого себя выдаю. Вернее, не та… Несколько слов. Проще простого.

Непросто.

— Райан…

— О, Кесс! Вы уже здесь! — из-за угла появляются довольные близнецы. — А мы что-то пораньше управились.

— Привет, — Кесседи кивает подошедшим и снова поворачивается ко мне. — Так что ты хотел мне сказать?

Момент упущен. Не могу.

Вот и Кир и Рид навострили уши. Нет уж, никаких признаний на публику.

Мотаю головой:

— Нет, ничего. Потом.

Райан хмурится. Понимает, что что-то не так, но не настаивает.

— Потом, хорошо, — обещает.

Заподозрил неладное. Будет задавать вопросы. Черт. Скажу либо добровольно, либо никак. Под давлением ни за что не признаюсь.

Тем временем Кесседи переключает внимание на близнецов. Расспрашивает, как прошел сегодняшний день. Не слушаю. Отворачиваюсь. Обхватываю себя руками. Мне холодно, хотя на улице сегодня оттепель. Знобит — нервное.

Нет, полковник, может, и соглашаюсь сыграть по твоим правилам, веры тебе нет. Но если ты готов использовать других людей, будь готов, что используют и тебя…

— Кэм, — окликает меня Райан.

— А? — поворачиваюсь растерянно.

— У тебя такой вид, будто ты планируешь захват Вселенной, — улыбается. Хочет поднять настроение.

На самом деле именно о захвате и думаю. Только не Вселенной. Мои аппетиты не так велики.

— Не обращай внимания, — отмахиваюсь. — Все нормально.

— Точно? — вглядывается в мое лицо. Волнуется. Это и приятно и больно. Потому что волнуется Райан за своего друга Кэма. Меня он не знает.

— Точно, — улыбаюсь в ответ.

Если мне удастся привести в исполнение тот план, что только что созрел у меня в голове, то точно будет нормально. И правильно.

За полчаса подтягивается вся банда. Довольные и возбужденные. Как всегда после прогулки по Верхнему миру.

Сижу и рассматриваю Проклятых, будто вижу впервые. Дети с поломанными судьбами — больше не могу думать о них иначе. Никакие они не убийцы и не преступники. Дети. Даже те, кто по годам старше меня.

Прилетает Сантьяго, и мы возвращаемся в коттеджный поселок. В последний раз.

Что бы ни было, завтра все решится.

***

— Так что ты хотел мне сказать? — просто интересуется Райан, сбрасывая с себя куртку.

Все расходятся по комнатам в ожидании ужина. Мы только вдвоем. Пожалуй, сейчас то самое время и место признаться во всем. Без лишних глаз и ушей. Где никто не помешает.

Уже открываю рот, когда понимаю, что не могу. Потому что боюсь. Время пришло, и лучше ему узнать правду от меня. Но не могу.

Слишком сильно боюсь его потерять.

Знаю, что в любом случае потеряю, когда правда откроется. Но мне хочется оттянуть этот момент хотя бы на один день.

— Да так, — отвечаю беспечно, тоже стягивая верхнюю одежду. — Тогда просто накатило. Неважно.

Смотрит внимательно.

— Это о твоей семье?

Да, Райан, это о моей семье. Папе и маме. И их дочери.

— Все прошло, — заверяю. — Не хочу разводить нюни.

— Как хочешь, — пожимает плечом. Не настаивает. Спасибо тебе, Кесседи. Снова ловит мой взгляд: — Но ты же знаешь, что можешь сказать мне все, что угодно?

Чувствую почти физическую боль, оттого, что вру самому близкому человеку.

— Знаю, — отвечаю с легкой улыбкой. Не хочу, чтобы он волновался. У его друга Кэма все в порядке.

Разваливаюсь на матрасе. Закладываю руки за голову. Чувствую усталость, но не думаю, что усну этой ночью.

Кесседи проходит мимо. Обходит мой матрас. Приближается к окну. Выглядывает в окно.

— Что там? — спрашиваю лениво.

— Ничего нового. Сантьяго загоняет флайер в гараж.

— Как думаешь, их тоже казнят?

Пожимает плечами. Усаживается на широком подоконнике и смотрит на меня сверху вниз.

— Полагаю, как решит суд.

Замолкаю. Задумываюсь. Гил дал нам аптечку. За одно это не желаю ему смерти.

Райан достает из кармана миниатюрный наушник, врученный ему полковником. Завтра он будет на прямой связи с СБ. Меня списали со счетов. Теперь я лишь сторонний наблюдатель, и моя главная задача — не мешать.

Заворожено слежу за блестящим предметом, который он крутит в тонких пальцах.

— Ты расскажешь им все, как есть? — спрашиваю.

Кесседи убирает наушник обратно в карман. Поднимает голову.

— Расскажу, — кажется, все для себя уже решил. — Сейчас, когда Гил и Сантьяго лягут спать, пойду и выложу все начистоту. Их уже довольно использовали втемную.

Напрягаюсь.

— Ты уверен, что никто из них не предаст?

Райан отвечает не сразу. Закусывает губу и молчит несколько минут. Задумчиво смотрит в окно. Кто знает, какие мысли и какие воспоминания о прежних предательствах проносятся перед его мысленным взором.

Поворачивается.

— Я хочу рискнуть, — говорит уверенно.

Это его право. Не спорю и не даю советов. Меня пугает настрой Курта. Постоянные вопросы Попса о справедливости. Злые усмешки Олафа по отношению к «верхним», живущим в «раю». Но в чем-то Кесседи прав. Если он хочет оставить их в Верхнем мире, не только ему принимать это решение, но и им.

— Ты пойдешь со мной?

Тоже не тороплюсь с ответом.

— Это между тобой и ими, — решаю. — Я буду там лишним.

— Ты тоже член банды, — настаивает.

Качаю головой.

— Я никогда им не был в полной мере, — возражаю. В глубине души мне даже хочется быть частью чего-то большего. Но это не так. Даже сейчас. Даже с Райаном. — Иди, — отпускаю. — Расскажешь, как все прошло.

Усмехается:

— И ты не пойдешь подслушивать?

— Не пойду, — отвечаю серьезно. Мне не до шуток.

***

Ночь кажется бесконечной. Рассвет долгожданен.

Стоит небу начать светлеть, вскакиваю. Одеваюсь.

— Откуда такая прыть? — бормочет Кесседи. Из-под одеяла торчит только один глаз.

— Хочу поскорее со всем покончить, — отвечаю. Чувствую мандраж. Будто собираюсь в бой. Теперь, кажется, действительно, все.

Райан возвращается в комнату уже среди ночи. Рассказывает, что Проклятые поражены информацией о том, что все это время невольно работали на Службу безопасности. Но больше заинтригованы, чем обижены.

Попс раздувается от гордости. Олаф заявляет, что давно подозревал что-то в этом роде. Близнецы рады. Говорят, это настоящее шпионское приключение. Только Курт равнодушен. Принимает известие как должное.

В любом случае, все готовы действовать строго по плану: им выдадут бомбы, они двинутся по наработанным маршрутам, а по дороге их перехватят сотрудники СБ. В это время другой отряд СБ отправится за дядюшкой Квентином.

Все просто. Все звучит очень просто. Но волнение не оставляет.

Лишь бы никто из банды ничего не перепутал. Не сошел с маршрута. Не испугался и не сбежал.

Стыжу себя за такие мысли. Какими бы детьми они ни были, они пережили уже столько, сколько выпадает на долю не многим взрослым. И они верят Кесседи. Значит, все сделают.

— Гил не говорил, что за бомбы? — спрашиваю, уже обуваясь. — Детонатор с таймером? Или дистанционный запуск?

Райан выбирается из-под одеяла с видимым усилием. Трет лицо.

— Пока нет, — отвечает. — Думаю, сейчас пойдем и все выясним.

— Хорошо бы с таймером, — рассуждаю. — Если дистанционно, могут взорвать, когда сюда нагрянет СБ.

Кесседи не разделяет моих опасений.

— К тому времени, бомбы уже снимут с наших. И это будут проблемы СБ.

Чему меня научили последние события, так это тому, что все проблемы СБ — это наши проблемы. Не спорю. Может, зря нагнетаю.

Райан одевается гораздо быстрее меня. И уже через несколько минут мы вместе спускаемся под лестницу.

Гил встречает еще в коридоре. Довольный. Сияет, как новогодняя лампочка. Он тоже рад все это закончить, получить награду и отделаться от нас.

— Заходите, — распахивает дверь кабинета. — Вот, — делает взмах рукой, словно фокусник. На столе лежат пять рюкзаков. — Все готово. Вручишь всем по одному. Велишь не открывать. Послушаются? — пристальный взгляд впивается в Кесседи.

— Послушаются, — отвечает уверенно.

— Вот и хорошо, — террорист удовлетворен ответом. — Запуск дистанционный, — напрягаюсь. Опасения подтверждаются. — У нас есть доступ к камерам на выбранных объектах. Как только увидим, что твои парни на месте, даем запуск.

— А им что сказать? — спрашивает Райан. — Что это?

Гил готов к ответу:

— Скажи, что ценный груз. Контрабанда. Якобы их встретит человек и заберет груз. Пусть ждут, пока к ним не подойдут.

Хочется зажмуриться. Сколько человек Коэн привел так в Верхний мир? И все они шли с «ценным грузом». Ждали курьера, который так и не пришел.

— Хорошо, — соглашается Райан. Протягивает руку к ближайшему рюкзаку. Останавливается. — Это безопасно?

— Абсолютно. Не взрываются от удара. Только через пульт, — заверяет Гил. Нет причин ему не верить. Он опытный террорист.

— Хорошо, — повторяет Кесседи. Сгребает рюкзаки. Сжимает лямки в кулаке. — А что с нами? — легкий кивок в мою сторону.

— Затеряйтесь где-нибудь, — говорит Гил. — Начнется шумиха. Дороги перекроют. Флайерам тоже запретят заходить на территорию столицы. Переждете до завтра, потом идите на обычное место встречи. Мы вас заберем. В полдень, — стреляет глазами в мою сторону: — Как будете делить награду, разбирайтесь сами, — намек Кесседи, что пора бы со мной разделаться.

— Разберемся, — обещает Райан.

— Тогда лады, — Гил расплывается в улыбке. — В добрый путь. Сантьяго уже вывел флайер. Собирайтесь.

Райан кивает, и мы выходим из кабинета со смертельной ношей.

48.

Проклятые напряжены, но, кажется, не вызывают своим поведением подозрений. Они и должны быть взволнованы, им же поручили важное задание — доставку ценного груза.

Этот полет кажется мне вечностью. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Закрываю глаза.

— Это мне? — растерянно спрашивает дядюшка, рассматривая свой портрет, выполненный в черно-белых тонах.

Он очень похож на человека, изображенного на рисунке. Вот только улыбка другая. Мужчина на портрете улыбается слишком широко. Слишком жизнерадостно. Квентин так не умеет.

— Конечно, тебе, — смеется девочка. — Это же ты!

Дядюшка крутит рисунок в руках. Склоняет голову то вправо, то влево. Прищуривает оба глаза по очереди. Всматривается.

— Совсем не похож, — выносит вердикт.

— Похож, — спорит юная художница. — Только улыбка не твоя. Но мне очень хочется, чтобы ты научился смеяться.

— Ну, это вряд ли, — отзывается дядя. — Но спасибо.

Девочка внезапно повисает у него на шее. Целует в щеку.

— Ты лучший дядя на свете! Я тебя люблю!..

Смаргиваю слезы. Хорошо, что у моей кепки широкий козырек.

Девочка любила рисовать. Она даже ходила в художественную школу. Мир казался ей прекрасным и удивительным. Девочка не умела рисовать реальность. Она всегда приукрашивала действительность и изображала то, что хочет видеть. Как в портрете дяди.

Интересно, он выбросил этот листок, стоило ей выйти за дверь?

Девочка. Столько лет она была мертва. И мне легко удавалось четко разграничивать себя и ее. Она — умерла, я — живу. Теперь все слишком сложно. Больше не знаю, кто я. Точно не та девочка, но больше не могу отрицать — я была ей. А кто теперь — это слишком сложно даже для меня.

Флайер идет на посадку. Встряхиваюсь. Не время для меланхолии.

Выходим. Сантьяго взмывает ввысь.

Все. Мы предоставлены сами себе.

Проклятые замирают, ожидая команды. Жадно заглядывают Райану в глаза.

Кесседи вставляет наушник в ухо. Тоже замираю. Если Коннери обманул, и обратной связи не будет…

Но опасаюсь зря. Лицо Райана расслабляется.

— Да, на месте, — говорит невидимому собеседнику. — Хорошо. Отпускаю, — кажется, пока на этом эфир закончен. Поворачивается к банде: — Вас ждут. Идите… — пауза. — И я в вас верю.

Кесседи молодец. Им нужно это услышать. Лица светлеют. Спины выпрямляются.

— Идете по маршруту, — напутствует. — Никуда не сворачиваете. Помните, за вами следят по камерам. СБ найдет слепое пятно, чтобы террористы не запаниковали раньше времени, и сами вас перехватят. От вас требуется только идти и не сворачивать.

— Поняли.

— Без проблем.

— Легче легкого, — летит в ответ.

Немного расслабляюсь. Кажется, и правда, ничего сложного.

СБ перехватит Проклятых. Заберет бомбы и отпустит, чтобы террористы до последнего были уверены, что все идет по плану. Члены банды дойдут до своих целей, но уже с пустыми рюкзаками.

Райан напряженно смотрит вслед своим подопечным. Волнуется не меньше меня, но тщательно это скрывает.

— Ушли, — подтверждает в наушник. — Хорошо.

— Что сказали? — спрашиваю.

— Пока ждать и помаячить под камерами.

— Понятно, — убираю руки в карманы. — А кто на связи?

— Сам Коннери.

— Надо же, — поднимаю брови. Неужели не соврал, и сам доведет операцию до конца?

— Я, правда, думаю, что на этот раз он не лжет, — говорит Кесседи. — Уже не о чем врать. Все зашло слишком далеко. Взрывов они не допустят.

— Угу, — киваю.

Хорошо, когда хотя бы один из нас верит, что все хорошо.

***

Бесцельно тратим около часа, когда Коннери сообщает, что дядюшку Квентина взяли.

Ноги чуть ли не подгибаются. Теперь дядя в руках СБ, и главное — не позволить ему выкрутиться.

Ну же, Проклятые, не подведите!

Еще через пятнадцать минут нас информируют, что Попса перехватили. Теперь Брэд в полной безопасности направляется к торговому центру с пустым рюкзаком.

От сердца немного отлегает. Все идет по плану. Неужели получится?

Еще через полчаса узнаем, что Олаф тоже в безопасности.

Затем Кир.

Потом Рид.

Близнецы пошли каждый своим маршрутом по отдельности только сегодня. И справились. Даже испытываю гордость за Проклятых. Молодцы.

— Остался Курт, — напряженно произносит Кесседи.

— Что-то долго они тянут, — понимаю причину его беспокойства. — Может, не могут поймать место, которое не просматривается камерами?

Райан дергает плечом. Чересчур резко. Нервничает.

— Может, — отвечает сквозь зубы. — Полковник, — уже в наушник, — что там с Куртом? — слушает и бледнеет. Мое сердце ускоряет бег. — Да, я уверен, каким маршрутом он пошел. Как нет? Вы же СБ! Ищите!… Черт! — Райан с силой ударяет кулаком по фонарному столбу, мимо которого как раз проходим. Люди в ужасе оборачиваются в нашу сторону. Спешат отойти подальше от неуравновешенных личностей.

— Что там? — спрашиваю обреченно. Знаю ответ.

— Курта не было на маршруте, — Райан кусает губы. — Ищут по камерам. Черт, я должен был догадаться!

— Самобичеваться не время, — напоминаю. — Ты сделал, что мог. И ты не экстрасенс, чтобы читать мысли.

Кесседи качает головой.

— Он слишком легко воспринял. Почти не удивился. Надо было надавить, узнать, что творится у него в голове, — срывается с места. Ускоряет шаг. — Пошли.

— Куда? — догоняю. Понимаю, что мы спешим к спуску в подземку.

— В тот торговый центр, куда он должен был пойти.

— Думаешь, он пошел туда? — сомневаюсь. — Другим путем? Логика в чем?

— Понятия не имею, — огрызается Райан.

— Нет, — настаиваю. — Логика должна быть. Если Курт решил не идти тем маршрутом, куда он мог пойти? — думай, Кэм, думай… — Погоди!

Подбегаю к электронному путеводителю на остановке. Листаю, перещелкиваю страницы. Добираюсь до карты. Забиваю название торгового центра, куда направлялся Курт. Увеличиваю масштаб. Рассматриваю, что находится поблизости. Кесседи заглядывает через плечо.

— Смотри, — указываю пальцем. — Не менее крупный торговый центр. И рядом.

— И с чего вывод? — голос Райана полон скептицизма.

— А с того, — отрезаю, — что они ни черта не видели в Верхнем мире, кроме этих дурацких торговых центров. Террористы хотели торговый центр — вот вам торговый центр.

Кажется, Кесседи хочет возразить, но замирает. Вслушивается. Полковник что-то говорит.

— Понял, — отвечает Райан. — Хорошо. Ждем.

— Что? — заглядываю в лицо.

— Кажется, ты прав, умник. Его заметили на одной из камер неподалеку от того торгового центра. СБ перекидывает своих людей туда.

— Гила и Сантьяго взяли? — спрашиваю нетерпеливо.

— Еще нет. Сказал. Отряд СБ на подлете.

Черт. Черт. Черт.

Только что все казалось таким простым.

— Да, полковник, — снова заговаривает Райан. — Что? — голос падает. — А… Хорошо.

— Да что там?! — не выдерживаю.

— Взяли Гильермо. Сантьяго ушел, — убито сообщает Кесседи и добавляет: — Пульт управления у него.

А бомба все еще у Курта.

Черт.

— Мы должны ехать туда, — настаивает Райан.

Идея хороша, если бы не два пункта. Пункт первый: мы не успеем. Пункт второй: что мы можем сделать? Мы кто угодно, но не саперы.

В этот момент кто-то кричит. Ругается. Люди разбегаются в стороны.

Прямо по тротуару мчит черный автомобиль с тонированными окнами.

Машина останавливается напротив нас. Стекло опускается.

— Садитесь скорее, — бросает Питер с водительского места.

Нас не нужно долго уговаривать. Запрыгиваем назад. На этот раз переборка между водителем и пассажирами опущена.

— Пит, ты знаешь, что происходит? — встаю коленями на сидение, опираюсь о спинку.

Питер не успевает ответить. Кесседи разговаривает с полковником:

— Отлично! Вы забрали у него бомбу? Что значит, не можете подойти?!

Пит бросает на меня извиняющийся взгляд в зеркало заднего вида.

— Вот это и происходит, — признается.

Мы несемся по улицам. Краем сознания отмечаю, что Питер неплохой водитель.

Впереди появляется тот самый торговый центр, который мы нашли по путеводителю. Уже натянули заграждающую ленту. Вокруг множество машин с мигалками. Сотрудники СБ отгоняют зевак.

Выходим на улицу. Пит паркуется.

— Наконец-то! — откуда-то слева выскакивает Коннери. Вновь в пальто с шарфом. Кто-нибудь скажет ему, что такая маскировка не работает? — Здание уже эвакуировали.

У Райана лицо уже совершенно белое.

— Зачем эвакуировали? — спрашивает резко. — Вы не обезвредили бомбу?

Впервые вижу виноватый вид у полковника. Кажется, ему на самом деле жаль.

— Людей эвакуировали, — говорит медленно, тщательно взвешивая слова, — потому как мы не можем забрать бомбу. Он не отдает. Отнять силой не можем, так как Сантьяго на свободе и может дать команду на взрыв в любую секунду.

— Хорошо, — Кесседи сжимает губы, потом спрашивает: — Я могу попробовать с ним поговорить?

Коннери кивает.

— Только на расстоянии.

— Ладно.

— Кэмерон, а ты жди здесь, — бросает полковник в мою сторону.

Как же.

— Я иду с ним, — отрезаю.

На споры нет времени. Коннери только отмахивается.

— Тогда пошли.

Нас пропускают за ограждение без единого вопроса. Для Коннери везде путь открыт.

Мы в холле. Повсюду люди в бронежилетах. Ставят по периметру какие-то коробочки.

— Это генераторы, — раздается прямо над моим ухом. Вздрагиваю. Оборачиваюсь. Питер. — Дают защитные экраны. В случае взрыва не пропустят к нам взрывную волну. Пострадает только та часть здания.

Больше не слушаю. Потому что вижу Курта. Он стоит на балкончике второго этажа, выходящего в холл. Перевесил рюкзак со спины на грудь и обнимает его, как мать долгожданного ребенка. А по его пухлым щекам текут слезы. Подбородок дрожит.

Курт, что же ты делаешь…

— Курт, послушай меня, не надо! — кричит Райан. Делает шаг вперед.

— За экраны не заходи, — строго говорит полковник. Кесседи останавливается.

— Курт, отдай им бомбу, и все будет хорошо!

— Хорошо?! — взвизгивает здоровяк. Не узнаю его голос. Тоньше. Выше. — Хорошо, когда одни живут в раю, а мы варимся в аду?! Это хорошо?!

— Курт, ты же не хочешь никому навредить… — снова пробует Райан.

— Не хочу! Поэтому дал им всех вывести! — Курт всхлипывает, размазывает слезы и сопли по лицу. — Но я взорву тут все! Может быть, это привлечет внимание к Нижнему миру! Не мешай мне… Пожалуйста! — он уже ревет.

Наивный Курт. Внимание разбалованного деньгами Верхнего мира к Нижнему могут привлечь только эти самые деньги.

Кесседи в отчаянии поворачивается к полковнику.

— Вы, что, ничего не можете сделать?

Но Коннери только качает головой.

— Экраны поставили. Большая часть здания не пострадает. Людей на смерть я не пошлю. Кто знает, даст ли Сантьяго сигнал и когда.

Райан матерится. Снова вскидывает голову.

— Курт! Мы не можем обезвредить бомбу. Просто положи рюкзак и иди сюда. Мы со всем разберемся!

Курт всхлипывает. Снова трет нос. В его глазах обреченность. Ни страха. Ни надежды. Только обреченность человека, решившего умереть.

— Ты не можешь разобраться! — выкрикивает. — Ты один! Люди должны узнать!

— Они узнают! Ты уже всем все сказал. Узнают.

— Я не верю! — всхлипывание. — Не верю!

Райан делает шаг вперед. Полковник хватает его за рукав.

— Ни шагу ближе. Хочешь, чтобы тебе оторвало голову?

— Я хочу, чтобы мой человек остался жив, — отчеканивает Кесседи. Вырывает руку. Продолжает движение. — Курт, не дури, — продолжает уговаривать. — Тут уже полно прессы. Не нужно умирать, чтобы заявить общественности о том, что происходит.

— Не подходи! — а вот теперь в глазах здоровяка появляется страх. Страх за Райана. Ему он не желает зла. — Кесс, уйди за ограждение!

— Не уйду без тебя.

— Кесс, я прошу тебя!

— Нет.

— Кесс, я просто хочу что-то изменить. Я хочу…

— Изменишь, — уговаривает, как маленького ребенка. — Умирать не нужно. У тебя есть шанс на нормальную жизнь. Я. Тебя. Прошу.

Теперь Курт просто плачет, обнимая рюкзак.

Черт. Больше не могу на это смотреть. Шагаю за Райаном.

— Ты-то куда! — вскрикивает Коннери.

Не оборачиваюсь. Не оставлю его одного.

— Курт, мы уже многое сделали! — вмешиваюсь. Кесседи бросает на меня взгляд, но не останавливает. — Только что арестовали человека, заманившего в Верхний мир десятки таких же подростков, как мы, и отправивших с бомбами на смерть. Мы уже сделали этот мир лучше. Ты тоже сделал!

Нижняя губа Курта дрожит.

— Я… я не могу.

Меня вдруг переполняет злость. Оттесняю Кесседи. Приближаюсь.

— А о нем ты подумал?! — кричу, указывая на Райана. — Он ради вас полез во все это. Только ради вас постоянно рискует своей жизнью! Думаешь, ему будет легко, если ты сейчас разлетишься на сотни кусков на его глазах?!

В лице Курта что-то меняется. Глаза становятся огромными.

Он меня услышал.

Он меня понял.

— Кесс, — бормочет, — прости меня, я…

— Прощаю, — заверяет Райан. — Оставь рюкзак и иди сюда.

Курт колеблется еще несколько секунд, потом дотрагивается до лямок рюкзака. Двигается медленно. Стоим, запрокинув головы, и следим за каждым его движением. Он снимает лямки с плеч. Кладет рюкзак на пол. Медленно отходит.

— Молодец, — подбадривает Кесседи. — А теперь иди к лестнице.

На лестнице уже защитный экран. Стоит Курту оказаться на ней, взрыв будет ему нипочем.

Выдыхаю с облегчением, когда здоровяк оказывается вне опасности.

Вот же идиот! Выскажу я ему!

Мы с Райаном тоже уходим.

— Пошли, умник, — торопит Кесседи.

Отстаю от него на полшага. Всего полшага.

Именно этих полшага мне и не хватает.

Раздается взрыв. Уши закладывает.

Я почти за экраном. Не успеваю занести ногу. В нее и летит осколок. Попадает в бедро.

Боль такая, что не могу даже вздохнуть. Падаю. Кажется, кричу.

Больно. Штанина пропитывается кровью. Все помещение в дыму. Ничего не вижу. Ничего не чувствую, кроме этой боли.

— «Скорую»! — кричит кто-то.

Они не пригнали сюда «скорую» заранее? Серьезно?

Это последняя связная мысль в моей голове. Сознание туманится.

— Кэм! — голос Райана звучит где-то совсем близко. Но на грани сна и реальности. Ничего не вижу от боли и дыма.

Руки. Быстрые уверенные руки прирожденного врача хватаются за ремень моих брюк, не дожидаясь опаздывающей «скорой». Расстегивают.

Нет!

Кажется, кричу это вслух.

Даже боль и горячая кровь, текущая по ноге, отходит на второй план, когда понимаю, что сейчас произойдет. Столько врать и изворачиваться. Собираться сказать и не решаться. Чтобы он узнал… так! Лучше умереть.

Но не умираю. Просто чудовищно больно. Видимо, осколок не задел важную артерию.

— Бедренная артерия не задета, — вторит голос Кесседи моим мыслям, — и…

Он собирается сказать что-то еще, но замолкает. Лежу перед ним со спущенными штанами и точно знаю, что Райан уже все понял. Даже при наличии на теле нижнего белья перепутать мальчика и девочку невозможно.

Не смотрю на него. Не могу. Лежу на полу, отвернув голову, и давлюсь то ли рыданиями, то ли стонами.

Боль адская, но стыд еще страшнее. Потому что понимаю — Я ЕГО ПРЕДАЛА.

Может быть, Райан слишком долго прожил в Нижнем мире и готов к предательству любого. Может, все дело в том, что быть доктором — его призвание. Но замешательство длится не более нескольких секунд. Зато мне кажется, что прошла целая вечность между моментом, когда Кесседи все понимает и когда расстегивает куртку и отрезает складным ножом, вытащенным из кармана, кусок ее подкладки, чтобы перетянуть мне ногу.

Воздух полон гари, пыли и дыма. Кто-то кричит, отдает распоряжения. Слышу топот ног в тяжелых армейских ботинках.

Несмотря на все это, мне кажется, мы тут одни. Только я и Райан.

— Рана глубокая, но неопасная, — говорит он. — Сейчас приедут врачи, и тебя подлатают.

Молчу. У меня нет слов. Все силы уходят на то, чтобы не зареветь в голос.

— Давай, — кашляет, — надо выбираться отсюда, — его руки натягивают на меня штаны. Вернее, то, что от них осталось. Одевает, словно куртку.

— Райан… — бормочу.

Что — Райан? Прости? Я не хотела? Думала, так будет лучше?

— Ну же! Соберись! — кричит зло.

Верно. Мне нет оправдания. И лучше заткнуться.

Застегиваю ремень уже самостоятельно.

Райан подхватывает меня на руки.

— Надо убираться из этой пыли…

Ну, вот и все. Он поднял бы меня под мышки. Помог бы допрыгать на одной ноге. Перекинул бы через плечо, в конце концов.

Но.

Он.

Взял.

Меня.

На руки.

Я больше не друг. Незнакомая девчонка, нагло водящая его за нос все это время.

Закрываю глаза и прижимаюсь лбом к груди Райана. Куртка распахнута. Ощущаю тепло его тела под тонким свитером. Чувствую биение сердца. Знаю, это в первый и последний раз, но хочу насладиться моментом сполна.

Тот, кто жил в Нижнем мире, умеет ценить мгновения. Особенно последние.

— Сюда, сюда врача! — слышу голос Коннери.

В поле моего зрения появляется человек в белом комбинезоне.

— Сюда-сюда, — тараторит доктор. — Вот носилки. Сюда!

Кесседи послушно укладывает меня, куда велено. С трудом заставляю себя разжать пальцы и не держаться за него.

— Райан, — шепчу, — мне нужно…

Мне нужно столько тебе сказать. Мне нужно извиниться перед тобой. Мне нужно…

— Потом поговорим, — обрывает.

Разворачивается и уходит.

Меня грузят в машину «скорой».

49.

Он приходит на следующий день.

Лежу в больничной палате. Все белое и стерильное. На мне белоснежная пижама. Воздух пропитан запахом медикаментов.

Нога уже совсем не болит, но мне запретили наступать на нее еще сутки. Даже притащили костыли и бережно поставили у изголовья кровати, чтобы всегда могла до них дотянуться. Заботливые.

Лежу. Изучаю потолок. Как раз посчитала квадратные лампочки справа налево, начала слева направо, оставив напоследок пересчет по диагонали, когда дверь палаты открывается. На пороге медсестра. Белозубая улыбка. Взгляд доброжелательный. Не хватает только бегущей строки на лбу: «Я всегда к вашим услугам».

— К вам пришел молодой человек, — сообщает, не прекращая улыбаться. Приклеенная у нее эта улыбка, что ли?

Сердце пропускает удар. Райан?.. Нет, после всего случившегося он навряд ли захочет меня видеть. Успокаиваюсь. Это просто нужно пережить.

— Кто? — спрашиваю равнодушно.

— Он не представился, — щебечет медсестра. — Вы выйдете, или пригласить его в палату?

Или послать к черту. Никого не хочу видеть.

— Выйду, — бурчу.

Если это Питер, по крайней мере, мне будет, на ком сорвать злобу.

Тяну руку к костылям, но медсестра уже тут как тут. Подает. Беру, не поднимая головы. Меня уже мутит от этих искусственных улыбок.

Костыли — та еще неудобная штука. Но пережить одни сутки сумею. Ходить в туалет как-то надо. А звать каждый раз на помощь мне претит.

Медленно переставляя костыли и здоровую ногу, выбираюсь в коридор. Медсестра услужливо держит дверь. Поднимаю голову и замираю.

Кесседи стоит у стены. Куртка распахнута. На нем черный свитер-водолазка, плотно прилегающий к телу. Джинсы. Начищенные ботинки. Он выглядит как настоящий житель Верхнего мира, никогда не покидающий его пределы. И, к черту глупую Джейн, шрам его ни капельки не портит.

Замечаю, как медсестра окидывает его оценивающим взглядом. И остается довольной увиденным. Но Райан даже не смотрит в ее сторону. Его фирменная кривая улыбка предназначена мне.

— Привет.

— Привет, — отзываюсь эхом. Губы пересыхают. Облизываю.

Делаю неловкое движение вперед. Резиновые нашлепки на концах костылей производят глухой звук, соприкасаясь с твердым половым покрытием.

— Оставлю вас, — тактично произносит медсестра и спешит ретироваться.

Мы одни в полупустом коридоре госпиталя.

У стены напротив моей палаты стоит ряд соединенных между собой стульев. Направлюсь туда.

А вот сесть с костылями, не потревожив больную ногу, уже проблема.

Кесседи без слов подходит ближе. Забирает один костыль. Поддерживает за локоть, чуть приобнимая. Помогает сесть.

Сажусь. Убираю костыль в сторону. Прислоняю к стене. Молчу. Пальцы сжимают край сидения.

Райан садится рядом. Тоже молчит. Опирается локтями о раздвинутые колени. Переплетает пальцы. Не смотрит на меня.

А вот я смотрю. Не знаю, что сказать и как себя вести. Поэтому просто смотрю на него.

— Прости, — это все, что могу сказать. Все остальное не имеет смысла.

Не умею извиняться. Не привыкла. Но сейчас чувство вины перед ним точит меня изнутри, и не могу не попросить прощения.

Райан, наконец, поднимает на меня глаза.

— Я не злюсь, — качает головой. Теперь он смотрит на меня. Изучающе. Будто видит впервые.

Не мешаю ему себя разглядывать. Молчу. Смотрю прямо в глаза.

— Как я мог не понять? — произносит тихо. — Не увидеть?

Мои губы трогает печальная улыбка.

— Ты не смотрел, — отвечаю. — Когда тебя знакомят с парнем, разве ты будешь высматривать в нем девушку? Тем более, когда он отзывается на мужское обращение. Ведет себя как парень. Говорит как парень.

— Да мне бы просто в голову не пришло, что девчонка может отправиться в банду Нижнего мира под видом мальчишки! — восклицает.

Склоняю голову набок. Задаю вопрос:

— А если бы она пришла в банду как девчонка? Что бы с ней было? — Райан отводит глаза. Молчит. Смотрит куда-то в район своих рук. — Мы оба видели, как Коэн относился к женщинам. Тело для развлечений — не больше. Так у меня был хотя бы шанс.

— А на заводе? — спрашивает.

Пожимаю плечами.

— И на заводе, — отвечаю. — Думаешь, на заводе с девушками обращались лучше? Если нашла себе одного, защищающего от посягательств остальных, ты счастливица. Остальных насилуют. Берут плату за услуги натурой… — закрываю глаза. Опираюсь затылком о стену. — Меня били, как всех мальчишек помладше. Несколько раз избивали до потери сознания. Я училась драться. Иногда отбивалась. Иногда нет. Но это в миллион раз лучше, чем если бы меня насиловали, — вздыхаю. — Эта тактика работала, пока не наткнулась на Боба. Вся та история, из-за которой меня забрали с завода, чистая правда. Боб любил именно мальчиков. А меня он считал мальчиком, как и все, — поджимаю губы, раздумываю: — Должно быть, Боб даже оставил бы меня в покое, успей он снять с меня штаны и увидеть, что не на того напал… Не на ту. Но тогда нашлись бы десятки других желающих. Девочки моего возраста особенно ценятся на заводах. Испуганные. Податливые. Не способные защититься. И я решила отыграть мальчика до конца. На тот момент уже дошла до такого состояния, что терять мне было нечего. Поэтому взяла отвертку и всадила ему в глаз. Потом за мной пришли стражи порядка и утащили в камеру. Штаны остались на мне. А потом пришел Коннери. Дальше ты знаешь.

— Он знал?

— С самого начала, — киваю. — В первый же разговор выложил передо мной кучу фотографий моей семьи. В том числе и мои: я в платье, я с бантом в волосах… Этим его и заинтересовала. Тем, что меня не раскусили за четыре года.

— А Питер?

Качаю головой.

— Насколько мне известно, нет. Он не знал. Только Коннери.

— Но как? — в его глазах искреннее недоумение. — Я не понимаю, как тебе удалось.

Пожимаю плечами.

— Проще, чем кажется, — вздыхаю. Рассказываю все, как есть: — База данных рухнула как раз во время судебного процесса над моим отцом. Когда данные восстанавливали, в мои закралась ошибка в графу «пол». На тот момент у меня была короткая стрижка, фигура не сформировалась. Вот меня и приняли за мальчика. Когда соцработник в здании суда обратилась ко мне «мальчик мой», я совершенно растерялась. А потом поняла, в чем дело. Стоило только смотреть вокруг и повторять за мальчишками. Никаких врачей и медосмотров, сам понимаешь. Поэтому никто не заметил ошибки.

— И все же, — не сдается Кесседи. — Как ты смогла? У тебя же должны быть месячные, в конце концов!

Усмехаюсь. Да уж. Начнись они у меня в Нижнем мире, мне пришлось бы несладко.

— Мне повезло, — отвечаю без всякого стеснения. Начистоту, так начистоту. — Месячные начались за несколько месяцев до маминой смерти. Она успела отвезти меня к гинекологу, где мне их прервали до момента, когда решу завести ребенка. Как это принято во всем цивилизованном мире. Говорю же, повезло. Стечение обстоятельств. Мне оставалось только следить, чтобы никого не было рядом, когда раздеваюсь. Да с опаской ходить в туалет. Ты же видел, я всегда переодевалась в ванной, — напоминаю.

— Помню, — отзывается. — Но я знал про историю с Бобом. Откуда мне было знать, не было ли чего-то в этом роде, кроме того случая.

— Не насиловали ли меня до этого? — понимаю.

— Угу, — подтверждает. — Курт, например, тоже никогда не переодевается при всех.

— Но ты никогда не спрашивал, — поражаюсь.

Райан снова поднимает глаза. Смотрит серьезно.

— Я не играю в игры с детскими травмами. Я не психотерапевт. Если кому-то комфортно одеваться за закрытыми дверями, пусть так.

Кесседи, восхищаюсь тобой, честное слово.

Замолкаю, кусаю губы. Казалось, мне столько нужно ему сказать. Но слов нет.

— Почему ты не сказала? — а вот и главный вопрос.

— Я ведь уже объяснила, — делаю вид, что не понимаю вопроса. — В Нижнем мире больше шансов выжить, если ты мальчик.

Райан качает головой. Смотрит прямо в глаза.

— Почему ты мне не сказала? Потом. Все же не доверяла? Боялась, что я тебя… — не сразу подбирает слово, — обижу?

Вот уж о чем у меня ни разу и мысли не было, так о возможности физического насилия со стороны Кесседи. Нелепая мысль.

— Боялась, — смотрю прямо на него широко раскрытыми глазами. На мне больше нет кепки. Я полностью открыта. Не вру и не изворачиваюсь. Только правда. — Боялась тебя потерять.

Я довольно притворялась. Больше не хочу. Мне не стыдно за свои чувства.

Его брови приподнимаются. Потом, наоборот, сходятся к переносице. Точно вижу по взгляду, когда до него доходит смысл последних сказанных мною слов в полной мере. Реакция — удивление, растерянность.

— Как там Проклятые? — спешу задать новый вопрос, пока Кесседи, чего доброго, не решил извиниться за то, что я умудрилась в него влюбиться.

— Хм, — Райан даже вздрагивает. В глазах явная благодарность за перемену темы. — Все нормально. Сейчас они в реабилитационном центре. С ними работают психологи. Сказали, что, скорее всего, пройдет несколько месяцев, прежде чем им разрешат уйти и жить самостоятельно. Соцслужбы Верхнего мира ими очень заинтересовались. Уже обещали, что им предоставят комнаты в одном из общежитий. И позволят бесплатно учиться и жить там, пока не смогут найти работу и обеспечивать себя.

Киваю своим мыслям. Все верно. Государство должно быть благодарно людям, остановившим теракты, рискуя собственной шкурой.

— А Курт? — спрашиваю.

— С ним тоже все нормально, — сообщает Райан с легкой улыбкой на губах. Он здорово испугался за этого балбеса, тогда, в торговом центре. — Коннери пообещал, что ему не будут предъявлены обвинения. Все списали на состояние аффекта. Но, возможно, в реабилитационном центре его продержат дольше остальных.

— А ты? — интересуюсь весело. — Они… Им.. А ты? Тебя, что же, отпустили без всяких мозгоправов и реабилитационных центров?

Разводит руками:

— Как-то так, — морщится, — беседы с психологом не избежать. Но обещали один и в качестве формальности. Тебе, кстати, тоже не отвертеться.

Вздыхаю. Переживу как-нибудь.

— И где ты сейчас? — спрашиваю.

— Пока мне выделили одну из квартир СБ, обычно используемую для важных свидетелей. Дальше — пока не знаю, — поднимает рукав, вижу новенький коммуникатор на его запястье. — Коннери всучил, — поясняет. Смотрит время. — Через час у меня встреча с тем самым доктором СБ, который так жаждал со мной познакомиться.

На лицо снова просится улыбка. Это хорошо. Возможно, СБ заинтересуется талантами Кесседи и оставит его у себя. Помогут получить образование, сделать карьеру. Он этого заслуживает.

— Хорошо, — произношу вслух. — Рада за тебя.

Говорить «рада» вместо «рад» непривычно. Такое чувство, что учусь говорить заново.

Райан смотрит на меня, будто хочет что-то сказать. Но не говорит. Отводит взгляд.

— Мне пора, — произносит в итоге. — Не хорошо опаздывать на встречу к СБ.

— Конечно, — соглашаюсь. — Иди.

Все еще сижу, впившись в край стула, будто бы, если отпущу, упаду. Теплая ладонь внезапно накрывает мои напряженные пальцы.

— Все будет хорошо. Выздоравливай, — а потом поднимается и уходит.

Сижу. Провожаю его взглядом. Почему у меня такое чувство, что это было прощание?

Вот сейчас по закону жанра мне следовало бы заплакать. Он уходит, а она смотрит ему в спину с глазами, полными слез. Но глаза сухие. В груди пусто. Ничего не чувствую, кроме усталости.

— Кэмерон!

Смаргиваю. Не может быть…

Медленно поворачиваю голову. Мне страшно посмотреть в ту сторону. Вдруг мне только почудилось?

Но мне не кажется. В противоположной стороне коридора, куда ушел Райан, стоят мой отец и Коннери. Полковник, наконец-то, одет по форме, перестав прятаться за нелепым шарфом. А папа… Какой же он худой. Должно быть, такой же, как я. Впалые щеки, морщинки, которых не было, в уголках глаз и рта. Горящие глаза, кажущиеся гораздо больше, чем есть на худом лице. Но это он! Он…

— Папа, — шепчу. Перевожу взгляд на полковника. Не соврал. Коннери кивает в ответ. — Папа! — кричу уже громко, нарушая покой госпиталя.

Мне бы вскочить и броситься ему на шею, но я на костылях.

Неловко поднимаюсь, а папа уже преодолевает разделяющее нас расстояние и сгребает меня в объятия. Мои ноги болтаются в воздухе.

Это он. Он. Настоящий. Тощий, уставший, в одежде не по размеру. Но это он!

Вот теперь, кажется, плачу. Папа гладит меня по спине, качает из стороны в сторону, как маленького ребенка.

— Девочка моя, — ласково шепчет на ухо.

Поднимаю голову и вижу, как Коннери тихо уходит по коридору.

Не соврал.

50.

Нам возвращают дом. Наш дом.

Когда все имущество ушло с молотка на погашение долгов, дядюшка Квентин зачем-то выкупил дом и оставил себе. Кто знает, чем он руководствовался. Не понимаю и не хочу знать.

Четыре года дом пустовал. Перед нашим приходом его вымыли и вычистили. Затем Коннери лично вручил папе документы на собственность.

На этот раз полковник не соврал ни в чем. Мы получили даже больше, чем нам обещали. Отца освободили. Вернули дом. А на наш счет упала внушительная сумма денег — благодарность от государства.

«Строй-Феррис» временно закрыли. Коннери объяснил, что решение по фирме будет принято после суда над дядей. Вероятно, папе даже вернут его детище как единственному наследнику своего брата. Какая ирония.

Хожу по дому. Заглядываю в комнаты. Все осталось по-прежнему. Даже семейные фото в рамках.

Странно оказаться здесь после стольких лет. Ничего не станет как раньше. Мама никогда не войдет в эти двери. Не придет в мою комнату. Не сядет рядом. Не обнимет…

Ее могила первое место, которое папа захотел посетить по возвращению. Не разделяю его стремления, но иду с ним. Как ни стараюсь, не чувствую связи человека с местом его захоронения. Мамы больше нет, и от посещения кладбища ничего не меняется. Но папе, кажется, становится легче. Хорошо.

Дом мне чужой. Это девочка, которая мне снилась, жила здесь. Не я.

Мне удалось настолько разделить в своей голове образы меня и этой девочки, что я по-прежнему не могу слепить их воедино. Девочка — мое прошлое. Часть меня. Но точно не я.

Моя комната больше не воспринимается моей. Розовое покрывало. Бабочки на тюле. Плюшевый заяц.

Захожу туда и тут же выхожу. Пячусь. Закрываю дверь.

Это. Не. Моя. Комната.

Занимаю бывшую гостевую. Холодную и безликую, как и я.

Папа говорит, что мою комнату нужно просто переделать. Вот все уляжется, и мы сделаем капитальный ремонт… Молчу. Не спорю. Пока не могу сказать ему, что не собираюсь жить в этом доме. Более того, не планирую остаться на Аквилоне. Но еще рано. Не хочу вываливать на него все второпях.

Несколько раз меня вызывают в штаб-квартиру службы безопасности. Даю показания. Устно. Письменно. На видео. Встречаю там Проклятых, которых тоже допрашивают.

Вижу Райана. Пересекаемся в коридорах СБ, иногда на перекрестных допросах. Мило болтаем ни о чем. Он по-прежнему смотрит на меня как на незнакомку. Не настаиваю. Не навязываю свое общество.

Скучаю по нему. Скучаю настолько, что реву в подушку ночами. Кусаю ее край. Бью кулаками. Засыпаю, только когда полностью выбиваюсь из сил. А на утро встаю, улыбаюсь папе и усиленно делаю вид, что все хорошо.

Скучаю. У Райана есть мой номер. У меня — его. Он не звонит, и я тоже. Ему сложно принять меня той, кто я есть. Мне сложно без него. Но переживу. Переживала же раньше все, что выпало на мою долю. Переживу снова.

Понимаю, что будет сложно. Реву в подушку и снова заставляю себя вставать по утрам и улыбаться.

СБ приписывает мне психолога. Меня обязывают целый месяц встречаться с этой дамой и изливать ей душу, чтобы доказать, что могу вернуться в цивилизованное общество его полноправным членом. Папе тоже достается несколько сеансов. Но его быстро оставляют в покое. А вот мое психическое состояние по-прежнему вызывает беспокойство. Черт.

***

— Кэмерон, ты слишком долго притворялась мальчиком, — вещает мне мой личный психотерапевт. — Мы должны открыть твою женственность.

Она сидит на диване в нашей гостиной. Я — в кресле. Равнодушно смотрю на нее. Держу эмоции при себе.

Она мне не нравится. Тощая, длинноногая и длинноволосая. Жертва диет, а не голода. Считает себя самой умной. Носит сапоги на пятнадцатисантиметровых шпильках. Даже сейчас сидит передо мной, водрузив ногу на ногу и болтая ей в воздухе. В сапогах. На бежевом ковре.

— Кэмерон, ты меня слышишь?

А еще она очень любит повторять мое имя. В каждой фразе.

— Слышу, мисс Морри, — дарю ей любезную и абсолютно неискреннюю улыбку.

— Мэри, — улыбается в ответ. — Кэмерон, я ведь уже просила тебя звать меня по имени.

Мэри Морри. Кто так вообще называет детей?

— Конечно, Мэри, — уже щеки сводит.

— Так вот, — продолжает светило мозгоправства, — Кэмерон, я считаю, тебе нужно открыть в себе женственность. Ты уже совсем взрослая. Если не заняться этим вплотную прямо сейчас, в будущем у тебя могут возникнуть проблемы с поиском партнера. Кэмерон, скажи, тебя привлекают мальчики или девочки?

В данный момент меня привлекает только убийство. Причем одной конкретной женщины.

— А если меня никто не привлекает? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Кэмерон, если это так, то все еще хуже, чем я думала, — восклицает собеседница. — Это подавленная сексуальность. Кэмерон, с этим нужно работать.

Смотрю на нее и могу думать только о том, что за убийство меня посадят и снова сошлют в Нижний мир.

Она что-то еще вещает о сексуальности, ориентации. О том, что в моем возрасте я должна интересоваться другими. Что мне следует задуматься и посмотреть вокруг. Наверняка найдется тот или та, кто мне понравится.

Слушаю через слово. Неинтересно. Точно знаю, кто мне нравится. Кто мне нужен. И кого не получу. Кесседи.

А то, что из-за долгого пребывания в образе мальчика, мне могли начать нравиться девочки — вообще бред. Ориентация не меняется по щелчку пальцев.

— Кэмерон, я считаю, тебе нужно сходить на свидание! — выдает Мэри очередную «блестящую» идею.

Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Как же заставить ее поставить подпись в моем деле, что я здорова? Может, приставить ей нож к горлу?

Меня спасает сигнал коммуникатора на руке. Питер.

Пит вообще не перестает названивать. С тех пор как он узнал, что я девчонка, просто не дает прохода. Он «восхищен и очарован». Его собственные слова. Звонит. Спрашивает, как у меня дела. Периодически зовет поужинать вместе. Всегда отказываю. Сейчас же хватаюсь за звонок Питера, как за спасательный круг.

— Пит! — расплываюсь в улыбке, поднеся запястье с коммуникатором к губам. Брови мисс Морри ползут вверх и теряются где-то под челкой. — Пит, ты как-то звал меня поужинать, так вот, я согласна! — выдаю скороговоркой, чтобы поскорее покончить с этим.

В ответ молчание. Черт. Если он меня не поддержит, придушу этого идиота при первой же встрече.

— Конечно, Кэми! — раздается, наконец, в ответ.

«Кэми»? Серьезно?

Помню, что на меня смотрит эта выдра на шпильках. Проглатываю неприятное обращение.

— Сегодня вечером, хорошо? Заезжай за мной в семь.

— Конечно, я буду! — восторженно заверяет Питер. Что он там себе напридумывал?

Нажимаю «отбой». Во что я только что вляпалась?

— У тебя уже есть поклонник?! — восклицает моя чудо-доктор. — Что же ты молчишь?

Дергаю плечом.

— Не о чем пока говорить.

— Как же не о чем? — не унимается сводница. — Первое свидание. Это так прекрасно. Я должна помочь тебе нарядиться.

В ужасе сглатываю. Перспектива сесть в тюрьму за убийство становится более привлекательной, чем позволить этой даме себя «нарядить».

— Может, не надо? — бормочу. — Не хотелось бы вас обременять.

— О, что ты, — отмахивается. — Мне только в радость.

Черт. Черт. Черт. Гори в аду, Мэри Морри.

— Спасибо, — говорю тихо. Опускаю глаза, чтобы она не заметила, как сильно мне хочется ее придушить, — но не стоит беспокоиться.

— Стоит-стоит, — не понимает намеков. — Я с удовольствием тебе помогу.

***

День в обществе Мэри Морри можно запросто занести в список самых ужасных дней в моей жизни. Без шуток. Мне кажется, даже Коэну я желала смерти меньше.

Она тащит меня в салон. Упираюсь до последнего. В итоге сдаюсь. Чего только не сделаешь ради подписи в личном деле и возможности больше никогда не увидеть мисс Морри.

В салоне мне удается отбиться от предложений покраситься. Хотя весь персонал, а также надоедливая Мэри убеждают меня, что блондинка — это мое. Далее бой идет за длину волос. Мне настоятельно рекомендуют нарастить волосы.

Длинноволосая блондинка… Перед моим мысленным взором тут же предстает Джейн. Нет. Ни за что.

Кое-как, путем длительных споров мне удается отстоять свои волосы. Их только подравнивают и оставляют в покое. Покупаю несколько чудо-средств, которые непременно ускорят рост волос и сделают их послушными и шелковистыми. Все, что угодно, лишь бы отстали.

Стоит победить в битве за волосы, принимаются за мое лицо. Доходит до того, что мне следует увеличить губы. Споры прекращаются только после того, как со всей серьезностью предупреждаю, что встану и уйду прямо сейчас.

В итоге соглашаюсь на коррекцию формы бровей и покраску ресниц. То, что я разрешаю окраску ресниц исключительно в черный, тоже вызывает недоуменные взгляды. Мне сообщают, что я неправильный подросток. Сочту за комплимент.

В магазинах одежды становится вообще невмоготу.

— Мэри, — напоминаю, — у меня первое свидание. Зачем мне кружевное нижнее белье?

— А? — она так увлеклась рассматриванием моделей, что, кажется, забыла о цели нашего прихода в магазин. — А, вот ты о чем, — понимает. — Так для себя. Можешь пока никому не показывать.

Сцепляю зубы. Пока. Спасибо, что разрешила.

Но даже нижнее белье, бюстгальтер с эффектом увеличения груди — еще цветочки. Потому что мы начинаем выбирать платья.

Мы бьемся за каждую деталь: вырез, длина, разрез, цвет. Не надо мне предлагать розовое. Никогда!

В конце концов, мы сходимся на темно-синем платье с воротником-стойкой и длиной почти до колена. Мэри заявляет, что оно монашеское, но мне неожиданно идет. Мне, в общем-то, тоже нравится. В джинсах куда комфортнее, но платье понадобится. Коннери обмолвился, что нам придется идти на какой-то прием. Так что придется выглядеть прилично.

Уже под вечер приобретаем сапоги. Без каблука, к огромному разочарованию Мэри. И серое пальто с глубоким капюшоном. Невзрачное, по мнению все той же «дивы подиума». Но и она в итоге признает, что все вместе на мне смотрится гармонично.

Возвращаюсь домой за пятнадцать минут до назначенного Питу времени. Хочется сдохнуть. Нет, сначала — переодеться. Потом — сдохнуть.

— Кэм, ты просто красавица! — появляется из комнаты папа. — Только посмотри на себя!

Он подходит и поворачивает меня за плечи к зеркалу в прихожей. Щурюсь, разглядывая себя.

— Ну, да, — бурчу. — Ничего так.

— Ты прекрасна, девочка моя, — целует в макушку. — Желаю тебе провести отличный вечер.

— Спасибо, — отзываюсь без энтузиазма.

— Могу я поинтересоваться, с кем ты идешь, и во сколько тебя ждать? — спрашивает уже серьезно.

Пожимаю плечом.

— Можешь. С Питером.

Хмурится.

— С тем самым?

— Пап, я знаю только одного Питера.

— Он значительно старше тебя.

— Ему двадцать один. Четыре года разницы, — напоминаю.

Начинаю улыбаться. Отец провожает несовершеннолетнюю дочь на свидание. Все вопросы по закону жанра.

Вдруг лицо отца становится серьезным.

— Мне казалось, тебе нравится другой мальчик. Райан, кажется.

Папа так хорошо меня знает, или у меня на лице все написано?

Отвожу взгляд.

— Это неважно, — говорю.

— Не просто нравится, — тут же «читает» меня отец.

— Пап, неважно, — повторяю с нажимом и спешу открыть дверь Питеру, заметив фары его автомобиля на подъездной дорожке.

Отец только задумчиво поджимает губы и не спорит. Здоровается с Питом. Приказывает вернуть «его девочку» в целости и сохранности и не позже одиннадцати. А затем уходит в комнату. Он все свободное время разбирается с какими-то документами «Строй-Феррис», которые вручил ему Коннери. Не лезу в это.

— Ты потрясающе выглядишь, — улыбается Питер от уха до уха, когда идем к машине.

Галантно распахивает дверцу.

— Угу, — бурчу.

Кажется, отвратительный день грозит перейти в невыносимый вечер.

***

— Ума не приложу, как мог не заметить, — рассуждает Питер. — Ты такая красивая девушка, а так умело притворялась парнем. У тебя актерский талант.

Хочется закатить глаза. Он, что, не понимает, что это была не игра. А если и игра, то на выживание.

Мы сидим в маленьком уютном кафе. Идеальное место для свидания. Если пойти на него с подходящим человеком. Пит — неподходящий.

Испытываю к нему некоторую симпатию. После всего того, что произошло, он мне не чужой. Как хороший знакомый, возможно, как дальний родственник. Не более того.

— Пит, хватит обо мне, — прошу. — Лучше расскажи, как твое здоровье. Как нос?

О себе он тоже готов болтать часами. Отлично. Можно пропустить половину.

— О, нос в порядке, — неосознанно прикасается к предмету обсуждения. — Кесседи — волшебник. Наш врач сказал, что ничего даже не надо подправлять.

Кесседи. Сердце екает от одного упоминания. С этим надо срочно что-то делать. Схожу с ума.

— Он, кстати, меня о тебе спрашивал.

— Что? — свет приглушенный. Надеюсь, Питер не замечает, как бледнею. Кажется, нет.

— Ну-у, — морщит лоб, припоминая, — интересовался, как ты.

— Что мешало ему спросить об этом меня, — бормочу.

— Не знаю, — Питер расценивает мои слова как вопрос, заданный ему. — Странный он. Вечно серьезный. А про тебя — мне кажется, он тоже в шоке, как и я, и еще не решил, как к тебе еще относиться.

— А ты, значит, решил? — спрашиваю резко.

— Конечно, — уверяет. — Кэм, я влюблен.

Фыркаю.

— Пит, не бросайся словами, — прошу.

Делает глаза брошенного щенка.

— У меня нет шансов, да?

Не собираюсь играть в игры. Качаю головой.

Питер печалится недолго.

— Но мы же друзья, да? Можем общаться, ходить куда-нибудь вместе, да? — спрашивает с надеждой во взгляде.

Пожимаю плечом.

— Почему бы нет.

— Отлично! — радуется, как ребенок.

***

Мы покидаем кафе уже затемно.

Начинается снег. Ветра нет. Снежинки медленно летят с неба. Оседают на ресницах.

Замираю. Запрокидываю голову. Капюшон сползает с головы.

— Э-э, — Пит рядом переминается с ноги на ногу. — Что ты делаешь? Пойдем в машину.

Не понимает.

— Давай пройдемся, — предлагаю. — Хочу прогуляться.

Питер смотрит на часы.

— Уже пол-одиннадцатого, — сообщает. — Твой отец просил привезти тебя к одиннадцати.

Чувствую раздражение.

— Пит, я уже немаленькая, — напоминаю. — Хочешь к моему папе, поезжай. А я намериваюсь пройтись.

— Ладно, не злись, — примирительно поднимает руки. — Пойдем. Куда ты хочешь?

— Не знаю. Прямо. Просто по улице.

— А машина? — теряется.

— Сделаем круг и вернемся к машине, — обещаю. Успокаивается.

Идем молча. Мне не хочется разговаривать. Не хочется думать.

Горят фонари. По дороге проезжают редкие автомобили. Пешеходов почти нет.

Именно поэтому замечаю еще издалека одинокую фигуру, идущую по противоположной стороне, спрятав руки в карманы. Кажется, узнаю его даже в темноте.

Замедляю шаг. Райан тоже. Дорога узкая. Мы прекрасно видим друг друга с тротуаров, расположенных напротив. Он замечает мой необычный внешний вид. Вижу, как пробегает взглядом с головы до ног. Похоже, теперь я для него еще большая незнакомка.

Не нахожу ничего лучше, кроме как поднять руку и помахать в знак приветствия.

Кесседи вынимает руку из кармана и машет в ответ.

Расходимся в разные стороны.

Мне хочется провалиться сквозь землю. Что он подумал, увидев меня разодетую почти ночью в компании Питера? Головой понимаю, что, что бы он ни подумал, это не имеет значения. Мы друзья. Я его друг, боевой товарищ, но не девушка, которая ему нравится как… как девушка. Значит, ему все равно. Но мне нет.

Настроение портится. Разворачиваюсь.

— Поехали домой, — прошу.

— Как знаешь, — легко соглашается Питер. Кажется, с облегчением.

Смысл пеших прогулок под снегопадом ему не понятен.

51.

Впервые мы, я и папа, встречаем дядюшку Квентина в суде. Надо же, он даже похудел за две недели ареста. Осунулся.

Отец присутствует на процессе зрителем. Я — свидетель. Даю показания, не сводя глаз с подсудимого. Четко и ясно. Без сожалений.

— Маленькая дрянь, — бросает дядя, когда прохожу мимо.

Останавливаюсь. Поворачиваю голову. Думала, мне есть, что ему сказать. Раньше хотелось, спросить, как ему спится по ночам, после того, что он сделал. Припечатать крепким словом. В конце концов, плюнуть в лицо.

А сейчас понимаю, что не хочу ничего. Дарю ему лишь презрительный взгляд и прохожу мимо. Его казнят благодаря моим показаниям. Этого достаточно. И с него. И с меня.

Выходим с папой из зала суда. Беру его под руку. Он ласково касается моей ладони.

— Как ты?

— Порядок, — натягиваю на лицо улыбку. — А ты?

— До сих пор не верю, что все это дело рук моего брата, — признается.

Больше ничего не говорю. Крепче сжимаю его руку.

— Кэм!

Даже зажмуриваюсь от звука этого голоса. Поворачиваюсь.

— Жду тебя на выходе, — понимающе сообщает отец и уходит.

Райан тоже подстригся. Ему идет.

Отходим в сторону. Останавливаемся у окна.

— Как ты? — спрашивает, точь-в-точь как отец. Он за меня беспокоится. По-настоящему.

— Отвратительно, — признаюсь, в отличие от ответа папе. — Я только что отправила своего дядю в камеру смертников.

Кесседи прищуривается, глядя на меня.

— А как же «я убью его собственными руками»?

— Может, собственными было бы не так паршиво, — что бы ни было, Райан — единственный человек, с кем могу говорить откровенно.

— А как твой отец?

— Не лучше, — задумываюсь, чтобы правильнее подобрать слова. — Мы с ним как актеры одной роли. Нам обоим паршиво, но мы ходим и улыбаемся друг другу, боясь ранить или расстроить.

— Вы справитесь, — говорит убежденно.

Верю ему. Как всегда.

— Знаю, — улыбаюсь. Улыбка выходит вымученной, но искренней. — А ты как?

— СБ предлагают работу. Параллельно получать заочно образование.

Присвистываю.

— По-моему, отличное предложение. Надо брать, — шучу.

— Скорее всего, «возьму», — смеется.

Как хорошо, что у него все хорошо.

— Папа ждет, — напоминаю.

— Конечно, — мне кажется, Райан хочет еще что-то сказать, но опять не говорит.

Отец ждет у дверей. Выходим вместе. Я и Кесседи впереди. Папа сзади.

Меня ослепляет вспышками фотоаппаратов. Их десятки. Возможно, даже сотни. Репортеры обступают нас, как голодные псы.

— Кэмерон, расскажите, каково это — притворяться мужчиной четыре года?!

— Кэмерон, что вы испытываете, отправив родного дядю на смерть?!

— Кэмерон, вы теперь получите дядино состояние?!

— Кэмерон, вы занимались сексом с женщинами, когда притворялись парнем?! — что за?!..

Каким образом история с «мальчик-девочкой» просочилась в прессу? Это ужасно. Вопросы несутся со всех сторон. Причем ни Райан, ни мой отец их не интересуют. Героиней первых полос сделали меня.

Кесседи расстегивает куртку. Обнимает меня, вынуждая пригнуть голову, на которую накидывает полу куртки. Быстро идем к машине. Пресса тянется ко мне. Сует микрофоны в лицо. Повсюду щелчки фотокамер.

Крепче прижимаюсь к Райану. Он снова меня спасает.

— Какая ваша?! — перекрикивает журналистов уже на стоянке.

— Синяя! — кричу в ответ.

— Садись, — Райан распахивает дверцу и практически впихивает меня внутрь. Сам забирается следом.

Папа занимает водительское сидение. Тут же затемняет окна. Захлопнувшиеся двери отрезают часть звуков.

— Вот это да, — комментирует отец. Оборачивается. — Кэм, ты как?

— Порядок, — отвечаю на автомате. Я еще в шоке. Мне и в страшном сне такое не снилось.

Папа переводит взгляд на Кесседи.

— Спасибо вам, молодой человек, — благодарит. — Нас, кажется, не представили, — протягивает руку. — Ричард Феррис.

— Очень приятно, мистер Феррис. Райан Кесседи, — пожимает протянутую руку.

— Просто Ричард, — поправляет отец. — Насколько мне известно, ты столько раз спасал мою дочь, что можешь звать меня как угодно.

— Пожалуй, «Ричард» подойдет, — смеется Райан.

Лобовое стекло не затемнено. В него видно, как до сих пор беснуется толпа.

— Похоже, нам не дадут выехать, — вздыхает отец.

Кесседи одергивает рукав, обнажая коммуникатор.

— Сейчас позвоню Коннери.

Мои глаза округляются.

— Ого! — поражаюсь. — Вы с ним на короткой ноге?

— Ну-у, — отвечает, — не то что на короткой. Но личный номер и разрешение звонить в любое время, если будут проблемы, он мне дал.

Теперь приходит мой черед присвистнуть.

— Далеко пойдешь, — уважительно замечает папа. Даже не сомневаюсь.

— Полковник, — тем временем говорит Кесседи в коммуникатор. — Мы не можем отвезти Кэмерон домой… Да… Папарацци… Хорошо. Спасибо.

— Что он сказал? — спрашиваю.

— Сейчас увидишь, — отвечает загадочно.

Не успеваю задать следующий вопрос, как с неба пикирует полицейский флайер с сиреной.

— Немедленно освободите дорогу! — грохочет из громкоговорителя. — Немедленно освободите дорогу!

Репортеров как ветром сдувает.

Папа сразу же заводит мотор. Трогаемся.

— Кажется, вам придется меня подвести, — весело заявляет Райан. — Я туда не вернусь.

— Домчим в лучшем виде, — откликается отец.

Расслабляюсь. Сползаю по сидению вниз.

***

Ситуация ухудшается. Наш дом окружен денно и нощно. Папарацци не дремлют. То ли на Аквилоне мало сенсаций, то ли мир сошел с ума. Не могу выйти из дома.

С Майки теперь гуляет только папа. Мне выход заказан.

Несколько раз меня вызывают в штаб-квартиру, но тогда за мной приезжает Питер с охраной.

Мир точно сошел с ума.

Мое лицо во всех журналах. По всем каналам. Повсюду заголовки: «Кэмерон Феррис: народная героиня, остановившая серию терактов, или предательница близкого родственника», «Кэмерон Феррис: за правду или за деньги?», «Кэмерон Феррис: мальчик или девочка?». И так далее и в том же духе.

Больше не включаю телевизор.

Райана вижу в следующие недели всего несколько раз: снова в СБ, а потом на приеме, устроенном самим президентом, куда нас позвали, как почетных гостей. Вот и пригодилось мое платье.

Популярность сводит меня с ума.

Но и играет на руку.

Когда сообщаю папе, что планирую покинуть Аквилон, он легко соглашается, считая, что дело в надоедливой прессе. Ему вернули «Строй-Феррис», но после всего случившегося отцу больше не хочется в ней работать. Его семью погубили из-за жажды обладания этой фирмой. Поэтому его отношение никогда не станет прежним. Часть собственности «Строй-Феррис» папа продал. Также как и часть акций, оставив себе свой законный пятьдесят один процент. А узнав, что хочу уехать, он принялся искать достойного управляющего, чтобы оставить на него фирму. Отпускать меня одну папа категорически отказался.

Все свое время провожу в сети. Учебники. Книги. Документальные фильмы.

Путем долгих переписок и звонков записываюсь в школу на Новом Риме. Мне предстоит пройти школьную программу, которую пропустила, за год. Смогу. До учебного года еще два месяца, поэтому готовлюсь самостоятельно.

Если сделаю то, что по мнению большинства невозможно, пройду школьный курс за год, меня примут в Новоримский университет.

Мы еще поговорим о невозможном, господа скептики.

Но и на Аквилоне у меня еще есть дела…

***

Однажды вечером мне звонит Питер.

— Сантьяго взяли, — сообщает он. — Мне показалось, тебе будет важно это узнать.

Чуть не падаю с кровати от этой новости.

— Где взяли? — требую подробностей.

— Какая…

— Где взяли? — настаиваю.

— Ладно-ладно, — примирительно бормочет Питер. Стучит по клавишам. — Пересечение Сент-Дуглас и Пятнадцатой. Зачем тебе?

— Просто интересно, — заявляю. — Спасибо, Пит, ты лучше всех.

— К твоим услугам, — отвечает растерянно и отключается.

Включаю компьютер. Загружаю карту.

Так и думала. Банк «Зеленый оазис». Что за идиотское название? Оазис бывает не зеленым?

Вскакиваю. Несусь вниз по лестнице.

— Пааап! Папа!

Откуда-то из кухни прибегает Майк. Весело подгавкивает. На автомате глажу его по голове.

— Что стряслось? — отец появляется из кабинета.

— Папа, открой мне доступ к средствам, которые нам дали в награду СБ.

Брови отца ползут вверх.

— Зачем тебе деньги?

— Нужны, — отрезаю. Я несовершеннолетняя, взять сама не могу. — Открой доступ, пожалуйста.

Отец замирает. Смотрит пристально.

— Папа, — говорю спокойно, — скажи, благодаря возвращению «Строй-Феррис» у нас много денег?

— Немало, — отвечает сдержанно.

— Нам хватит этих денег на то, чтобы еще лет пятнадцать не работать, — возражаю.

Отец качает головой. Прищуривается. Прикидывает.

— Десять. Не больше, — решает.

— Хорошо, десять, — соглашаюсь. — Я хочу получить в свое распоряжение деньги СБ.

— Куда? — не сдается отец. — Там очень большая сумма. Куда ты их потратишь? Что ты хочешь купить?

— Пап, — прошу, — ты можешь просто мне довериться? Я уже не маленькая девочка. Я знаю, что делаю.

Отец поджимает губы. Смотрю на него. Прямо, и не моргая.

— Хорошо, — сдается. — Верю в твое благоразумие.

— Спасибо, — благодарю и возвращаюсь обратно в комнату.

***

Папарацци продолжают одолевать. Обрывают домашний коммуникатор. Просят интервью. На одно соглашаюсь.

Тогда и звоню Райану в первый раз.

— Кэм? — удивляется. Не ожидал.

— Можешь привезти Курта к зданию Центрального канала завтра в два часа дня? — прошу. — Кажется, ему было, что сказать этому миру.

— Ты решила выступить по телевидению? — Кесседи поражен.

Я решила раскачать эту чертову планету, Райан.

— Курт хотел выступить, — напоминаю. — Привези его, пожалуйста.

***

Мое выступление с Куртом Нуссом бьет все рекорды в рейтингах. Нас смотрят, о нас говорят. Ходят слухи, что несколько зрителей даже увезли на «скорой» с сердечным приступом, когда они наслушались в красках о том, как живут люди в Нижнем мире.

Аквилон гудит. Но мне этого мало. Поговорят и забудут.

У меня есть деньги. Но мне нужно больше.

***

Сбегаю по лестнице, стоит услышать звонок в дверь.

Папа уже вышел из кабинета.

— Это ко мне! — кричу.

Отец пятится, уступая дорогу моему напору.

— Что за секреты, — бормочет.

— Потом все объясню, — обещаю.

Открываю дверь. На пороге человек в сером пальто. Среднего возраста и неприметного внешнего вида. Такого встретишь на улице и не сможешь вспомнить ни одной детали, чтобы описать.

— Кэмерон Феррис? — спрашивает он.

— Мое лицо на Аквилоне знает даже младенец, — спешу внести ясность. — Вам известно, кто я. А мне известно, кто вы, — шире распахиваю дверь. — Входите.

Мужчина принимает приглашение. Проходит в гостиную. Раскладывает бумаги на журнальном столике.

— Вы понимаете, что это подсудное дело? — спрашивает уже не в первый раз.

— Но деньги, которые я плачу вам за работу, абсолютно «чистые», — напоминаю.

Кивает.

— Знаю. Я проверил.

Он мне нравится. Говорит мало и по делу. А делать этот человек умеет многое. Почти месяц билась, прежде чем мне удалось с ним связаться.

— Хорошо. Вот, — протягивает мне бумагу. — Этот документ — дарственная. Она подтверждает, что Митчел Хеллоу передает вам в дар содержимое ячейки номер сто двадцать три в банке «Зеленый оазис», открытой на его имя полгода назад.

Митчел Хеллоу. Только Коэн мог придумать такое идиотское имя.

— Могу я узнать, что в этой ячейке?

Там сумма, которая тебе и не снилась.

Качаю головой.

— Кажется, это не входит в условия нашей сделки.

— Достойный ответ, — дарит мне уважительный кивок. Поднимается. — Полагаю, на этом наши дела окончены?

— Вполне, — соглашаюсь.

Тоже встаю. Пожимаем руки. Прощаемся.

Когда мужчина уходит, возвращаюсь в гостиную. Сажусь в кресло. Пробегаю глазами документ.

По информации от разных источников подделки этого типа распознать невозможно. Что ж, посмотрим.

Коэн перевернулся бы в гробу, узнай, что я сделала. Будь у него гроб, разумеется.

52.

Ну, вот и все. Билеты куплены.

Перевожу оплату. Готово.

Через три дня мы покинем Аквилон. Наконец-то.

Последний месяц вышел сумасшедшим. Но я собой довольна. Теперь могу уйти, не оглядываясь.

Выключаю компьютер. Ложусь на кровать. Складываю руки на груди. Смотрю в потолок. Когда очень долго к чему-то идешь, и вот, это происходит, накатывает усталость.

Звонит комм на моей руке. Не хочу никого слышать.

Лежу с закрытыми глазами. Не хочу их открывать. Подношу запястье к лицу. Принимаю вызов, не глядя на номер.

— Кэм, привет, — раздается голос Кесседи.

Подпрыгиваю, как ошпаренная. Он звонит мне впервые.

— Привет, — отвечаю растерянно.

Не видела и не слышала его уже несколько недель.

Сердце снова противно ускоряет бег.

С моей реакцией на него ничего не изменилось.

— Можно тебя кое о чем спросить?

— Спрашивай, — усмехаюсь. — С каких пор ты просишь разрешение?

— С тех самых, когда узнаю, что недавно созданный Фонд Имени Джека Смирроу набирает волонтеров для помощи жителям Нижнего мира. В первую очередь врачей и учителей.

— Какой фонд? — добавляю удивления в голос.

— Имени Джека Смирроу, — а вот голос Райана становится напряженным. Он знает, что я его прекрасно слышала.

Снова падаю на кровать. Рука с коммуникатором у лица. Вторая отброшена на покрывале. Лежу и улыбаюсь.

— Вот это новость, — заявляю. — И как? Волонтеры имеются?

— Да весь Аквилон сошел с ума!

И нечего так орать.

Становлюсь серьезной.

— Ты не рад? — спрашиваю прямо.

Молчание.

Наконец, ответ:

— Кэм, я поражен. Откуда у тебя такие деньги? СБ дали значительно меньше.

А вот это не по удаленной связи. Да и вообще, Кесседи, я совершила преступление, чтобы получить деньги Коэна за предыдущие три теракта. Тебя в это вмешивать не хочу.

— Если ты подумаешь, ты поймешь, — отвечаю. — Жаклин, глава фонда, — продолжаю, — очень толковая женщина. Я взяла на себя смелость дать ей твой контакт. Помоги ей, пожалуйста, если она обратится. Также, думаю, Курту будет интересно поучаствовать…

— Кэм, погоди, — перебивает. Послушно замолкаю. — Не тараторь, — просит. — Мой контакт? Зачем? Ты уезжаешь?

— Да.

— Когда?

— Послезавтра.

— Когда вернешься?

— Никогда, — мне становится грустно оттого, что, скорее всего, слышу его голос в последний раз.

— Кэм… — начинает и замолкает.

Тоже не знаю, что сказать. Очень его люблю, но заставить другого любить себя невозможно.

Любовь — это не только уважение, родство душ и взаимопонимание. Любовь — это еще и близость. Близость физическая. Я ему не чужая. Он за меня волнуется. Но я для него все еще «умник». Не сомневаюсь, грози мне опасность, Райан отдаст за меня жизнь. Но подойти и обнять «умника» он не может. Это сложно. Сама виновата, что затянула и не сказала вовремя. Теперь уже ничего не исправить.

— Все будет хорошо, — шепчу и нажимаю «отбой».

Откидываю вторую руку в сторону.

Смотрю в потолок.

***

Чемоданы собраны. Вылет завтра, но мне не хотелось тянуть.

Брожу по дому, проверяя, ничего ли не забыла, когда звонят в дверь.

Папа как раз вывел Майка на прогулку, поэтому иду открывать.

— Полковник? — вскидываю брови. — Неожиданно.

— И ни говори, — получаю в ответ.

— Входите, — приглашаю. Что ему от меня нужно?

Коннери заходит в прихожую, но дальше идти отказывается.

— Я ненадолго.

Стою. Рассматриваю его. Не могу сдержаться. Смеюсь. Его лицо удивленно вытягивается.

— Полковник, — выдавливаю сквозь смех. — Я вас умоляю, выбросьте этот шарф. В нем вы больше похожи на полковника СБ, чем когда в форме полковника СБ.

— У вас, что, одна голова на двоих? — огрызается Коннери. — Кесседи сказал мне на днях то же самое.

— Ну, вот видите, — продолжаю смеяться.

— Кэмерон! — обрывает меня полковник таким тоном, что смеяться больше не хочется. Замолкаю. Слушаю внимательно. — Ко мне обратился Отдел по расследованию дел о мошенничестве с ценными бумагами, — никак не реагирую. — Интересовались, кем тебе приходится Митчел Хеллоу.

Пожимаю плечами.

— Вы ответили?

Коннери разве что зубами не скрипит.

— Ответил, — отрезает. — Сказал, что это троюродный брат твоей покойной матери.

Моя челюсть тихо падает.

— Полковник…

Коннери направляет на меня свой указательный палец на манер дула пистолета.

— Имей в виду, Кэм, — говорит предельно серьезно, — если бы ты прикарманила эти деньги, я бы тебя посадил, — молчу. — Но ты потратила их на благое дело, поэтому просто предупреждаю. Я тебя прикрыл. Но это в первый и последний раз. Понятно говорю?

Быстро киваю.

— Абсолютно.

Коннери мерит меня взглядом. Усмехается.

— Счастливого полета.

И выходит за дверь.

***

Майк с радостным лаем вбегает в двери и тут же кидается обниматься.

Отбиваюсь, смеясь.

— Мне показалось, или это от нас отъезжала машина? — спрашивает отец, вешая поводок на вешалку.

— Угу, — отвечаю беспечно. — Коннери заезжал.

— Полковник? — отец напрягается. — Что ему нужно?

Пожимаю плечом. Лохмачу Майку шерсть на спине.

— Пожелал счастливого полета.

Папа хмыкает.

— Ну, надо же. Хороший человек этот Коннери.

— Хороший, — подтверждаю серьезно.

И, похоже, когда он вел разговоры о совести, то тоже не врал.

Она у него есть.

***

День отлета.

Райан не пришел. Не позвонил. Не дал о себе знать.

Почему-то мне казалось, после нашего последнего разговора он объявится. Но нет. Значит, ему слишком тяжело принять меня.

Ничего не жду от него. Но мне было бы приятно, если бы он пришел или хотя бы позвонил попрощаться.

Почему не позвонила сама? Испугалась. Побоялась, что не хватит сил сесть на рейс, зная, что никогда больше не увижу Кесседи.

Так лучше. Мы можем сказать друг другу что-то не то и окончательно все испортить. Наше общение закончилось фразой: «Все будет хорошо».

Будет.

Райан будет счастлив. После всего, через что он прошел, Райан просто обязан быть счастлив.

— Ты готова?! — кричит сверху отец.

— Да! — отзываюсь.

Прохожу по комнате. Снимаю снимки со стен. Кладу в чемодан.

Питер обещал заехать через час и отвезти нас в аэропорт.

После того свидания он больше не пытается за мной ухаживать. Но звонить не перестает. Когда поползновения в мою сторону как к девушке прекратились, наше общение стало легким и непринужденным. Возможно, даже буду по нему скучать.

Кто-то звонит в дверь.

Смотрю на часы. Нет. Не перепутала. Пит должен быть через час. Поторопился меня спровадить?

Иду открывать.

Замираю на пороге.

Райан стоит на крыльце с сумкой на плече.

— Привет, — это все, на что меня хватает. Не ожидала.

— Привет, — отвечает эхом.

Мы просто стоим и смотрим друг на друга.

Соскучилась. Безумно.

— Пришел попрощаться? — спрашиваю, понимая, что молчание затягивается.

Кесседи так же молча снимает сумку с плеча. Ставит на пол. Тянется к карману. Достает лист бумаги и протягивает мне.

Ничего не понимаю.

Беру. Разворачиваю свернутый вчетверо листок. Это билет. «Аквилон — Новый Рим». Сегодня. Тот самый рейс.

Вскидываю голову. Не верю. Не понимаю.

Настороженно вглядывается в мое лицо.

— Ты меня примешь? — спрашивает и поджимает губы. Боится услышать отказ?

Ни за что.

Не знаю, что положено делать девушкам в такой ситуации. Слишком долго не была девушкой. Мэри Морри внушала, что нужно набить себе цену, и никогда не соглашаться ни на что сразу.

К черту Мэри. Я неправильная девушка.

— Всегда, — шепчу и шагаю к нему навстречу.

Утыкаюсь носом ему в грудь. Крепкие руки смыкаются на моей спине.

Затем одна рука меняет положение. Райан поднимает мое лицо за подбородок. Вглядывается в глаза.

Смотрю в ответ. Открыта для него, как никогда и ни для кого.

Никто больше не произносит ни слова. Он наклоняется и целует меня. У меня ноги подкашиваются.

— Хм-хм! — доносится со спины.

Мы отпрыгиваем друг от друга, как нашкодившие школьники. Отец стоит на лестнице, сложив руки на груди.

— Здравствуйте, Ричард, — Кесседи первым берет себя в руки.

— Здравствуй, Райан, — тон у отца не слишком-то гостеприимный.

— Папа, Райан едет с нами, — выдаю. Меня распирает от счастья. Не могу молчать.

Брови отца взлетают вверх. Но он быстро ориентируется.

— Зять, значит, — выдает многозначительно.

— Папа! — закатываю глаза.

— Молчи, женщина, — шутливо шикает на меня. Спускается по ступенькам. — Ну, пошли, зять, выпьем чайка на дорожку.

Отец уходит на кухню. Закрываю дверь.

Райан берет меня за руку. Так и идем вслед за отцом.

— А как же СБ? — спохватываюсь. Они же обещали ему образование, карьеру.

Кесседи усмехается.

— К черту СБ. Разберемся.

Крепче сжимаю его ладонь.

Разберемся.

Конец.