Руины веры

Мне нужен фонарик, вот что!..

Моя блестящая мысль обрывается покашливанием совсем рядом. Вздрагиваю, поднимаю глаза. Райан стоит в дверном проеме, подпирая его плечом.

— Фред требует тебя на аудиенцию.

Хмурюсь, силясь вернуться мыслями в реальность.

— А ты, что, любимый паж королевы? — огрызаюсь.

— Поговори мне еще, — голос Кесседи предельно серьезен. — Он очень зол.

Поднимаюсь.

— Комнат жалко?..

— Кэм, — обрывает.

Что ж, когда что-то делаешь, нужно быть готовым к последствиям. Мой маленький протест принес мне моральное удовлетворение, парочку умозаключений и одну блестящую идею, так что плата оправдана.

— Я понял, — киваю. — Куда?

— Комната справа от входа.

О, аудиенция по всем правилам, в отдельных покоях.

— Угу, — и собираюсь пройти мимо.

— Пойти с тобой?

Моя нога замирает в воздухе, не успев совершить шаг до конца. Мне показалось? Он, что, серьезно? И голос такой… Участливый!

Мне становится не по себе.

Свожу в шутку:

— Мы же договорились, ты вступишься, только если меня начнут убивать, — в ответ ни подобия на улыбку. Вздыхаю, говорю откровенно: — Мы оба знаем, что там будет. Свидетели унижения мне не нужны.

Райан кивает и отходит в сторону, пропуская. Прохожу, передергиваю плечами.

Кесседи, если ты так мастерски играешь, то это хуже ножа под ребра…

***

Коэн стоит, привалившись бедрами к подоконнику, руки скрещены на груди. На улице светло, а в помещении мрачно. Из-за контраста плохо вижу его лицо. Психологический прием, чтобы напугать? Но я не боюсь. Вот когда Райан предложил свою помощь и поддержку, меня пробрало, а гнев главаря — нет, не страшно.

— Кэмерон, — произносит Коэн сквозь зубы.

Меня редко зовут полным именем. Так и хочется передразнить и ответить: “Фредерик”. Но торможу себя. Нужно знать меру.

Молчу. Стою, вытянув руки по швам, и молчу. Он ударит, я знаю. Сейчас или чуть позже, но ударит. И если хочу выполнить задуманное, мне придется стерпеть.

— Как это понимать? — молчу. Пусть сам распинается. Мой расчет верен. Не получив от меня реакции, Коэн продолжает: — Я не разрешал никому уходить от общего костра. Банда должна быть вместе, — может еще в туалет вместе ходить? — Один костер, одно помещение, это необходимо для безопасности и единства, — теперь меня подмывает рассмеяться. О каком единстве ты говоришь, самокоронованный садист? У тебя единство только с собственным эго. — Никто не должен самовольно уходить от остальных, не поставив меня в известность. Ну что же ты молчишь?! — вдруг срывается на крик. Нервы-то у тебя, Коэн, ни к черту. — Говори и объясняй!

А еще упади на колени и трижды стукни лбом об пол в покаянии. Ну-ну…

Разлепляю губы:

— В следующий раз я обязательно спрошу.

— В следующий?! — взвизгивает Коэн. — Мы говорили с тобой несколько раз. Я ясно сказал тебе, что требуется, чтобы быть в банде. Ты хорошо показал себя и, что, зазнался? — он разъединяет руки и грозит пальцем. — В банде есть четкие границы. И без согласования со мной ты не имеешь права ступить и шагу. Ты меня понял?

— Понял, — отвечаю равнодушно. Хорошо бы изобразить испуг, но настроение у меня сегодня отвратительное. Заканчивай свою речь, Коэн, и иди ко всем чертям.

Я этого жду, поэтому не удивляюсь. Не пытаюсь защититься. Главарь бьет по лицу. Слева в челюсть. Рука у него тяжелая. В глазах темнеет, падаю на пол на колени, как свежеспиленное дерево. Во рту вкус крови.

Жду, что Коэн прикажет вставать, как тогда Мышонку, чтобы ударить вновь. Но нет. Главарь просто подходит ближе, присаживается на корточки, чтобы его глаза были на одном уровне с моими.

— Ты мне нравишься, Кэм, — говорит приторно-добрым голосом, — правда, нравишься. У тебя есть мозги и быстрая реакция, ты совершаешь нужные поступки в нужное время, — Коэн протягивает руку и поднимает мое лицо за подбородок. Дергаюсь от прикосновения. Кровь из моей разбитой губы течет по его пальцам, но главаря это не смущает. — Ты хороший парень, Кэм, — произносит, заглядывая в глаза, — но ты должен помнить о границах. Если я говорю прыгать, ты прыгаешь, помнишь? Мне не нужны сюрпризы. Это ясно?

— Предельно, — разлепляю разбитые губы.

— Вот и славно, — Коэн убирает руку (о, блаженство!) и встает на ноги со свойственной ему кошечьей грацией. — Без обид? — и он подмигивает мне, на лице улыбка.

— Без обид, — повторяю эхом.

На этом Коэн уходит, остаюсь сидеть на коленях в пыльном, давно заброшенном помещении. По подбородку течет теплая струйка крови, подхватываю ее ладонью. Хорошо хоть нос не стал ломать, и зубы на месте. Появится кровоподтек, да губа будет несколько дней заживать и снова лопаться от движения. Ничего, проходили.

Ловлю себя на том, что ничего не чувствую. Ни обиды, ни злости. Мне наплевать.

Встаю и бреду к выходу, зажимая губу. Кровь долго не останавливается. У меня в рюкзаке, наверно, нет ни одной чистой тряпки, чтобы можно было зажать рану.

Выхожу в коридор.

— Эй, Кэм, — выныривает из темноты Мышонок, заставляя меня шарахнуться от неожиданности и удариться плечом о стену.

— Ты чего пугаешь? — шиплю, пытаясь не шевелить губами.

— Вот, держи, — протягивает мне кусок белой ткани и маленький бутылёк, — Райан просил передать.

Я удивленно моргаю, а мальчишки уже и след простыл. Правильно, не стоит ему сейчас попадаться главарю на глаза в моей компании.

В коридоре темно, прохожу несколько метров, подхожу к окну. Рассматриваю то, что дал мне Мышь. В бутыльке спиртовой раствор. Все верно, помню, у Кесседи был в запасах спирт. Довелось увидеть, когда он зашивал Гвен.

Спирта в сосуде на донышке, но мне много и не надо. Выливаю содержимое на ткань и прикладываю к губе. Щиплет ужасно.

Так и сползаю спиной по стене на пол — с пустым бутыльком в одной руке, а второй зажимаю разбитую губу.

Мне сейчас нужно поменьше говорить и не двигать губами, чтобы рана затянулась. Но не могу ничего с собой поделать. Сижу и улыбаюсь.

23.

— Пап, что делает этот моряк? — девочка ставит видео на паузу и поворачивается.

— А? Что?

Отец, как всегда, говорит, что закончил работу, выходит из кабинета, а сам продолжает что-то планировать и рассчитывать, копаясь в планшете. Вот и сейчас, пообещав дочери посмотреть с ней фильм, он отвлекается и вновь углубляется в работу.

— Паап! — девочка мученически закатывает глаза. — Ты опять не смотрел?

— Смотрел, конечно, — отец часто моргает, переводя взгляд с дочери на голографический экран и обратно, и пытаясь понять, о чем идет речь. В конце концов, его лицо принимает растерянное выражение. — А что за фильм мы смотрим? — сдается.

— “Пираты Южных морей”, пап. Ты же сам предложил посмотреть кино о древних мореплавателях с Земли.

— А, ну, конечно, — отец расплывается в улыбке, он много раз видел этот фильм.

— Так что делает этот моряк? — повторяет девочка, запуская видео.

На экране шторм, судно качает из стороны в сторону, волны свирепствуют, вода заливается через борт, а мужчина в темном плаще с капюшоном, прикрывающим лицо, стоит на корме с фонарем в руках, периодически прикрывая луч света ладонью и снова убирая ее. Движения повторяются, свет мигает, разрезая тьму, снова и снова.

— Он подает сигнал “sos”, — отвечает отец. — Азбука Морзе.

— Чья азбука? — девочка устраивается на диване рядом с родителем и жадно ловит каждое его слово. — Расскажи!

Отец вздыхает.

— Сейчас азбука Морзе не востребована, — он любит старину, и периодически сетует, что пошел в инженеры, а не в историки. — Слишком много новых технологий. Но давно, в то время, когда люди еще не освоили космос и не заселили новые планеты, азбука Морзе широко использовалась.

— И что же это за азбука? — хмурится девочка.

— Это способ кодирования, — поясняет с готовностью отец. — Кодирование букв алфавита с помощью точек и тире. Так можно послать любое сообщение, например, в радиоэфире, или показать светом на расстоянии, как этот моряк. А сигнал “sos” — это просьба о помощи.

Девочка фыркает:

— Пап, мне не пять лет, я знаю, что означает сигнал “sos”. Я спрашиваю, как его подавать.

Отец лукаво прищуривается:

— Зачем тебе? Собралась играть в шпионов?

— Между прочим, кто-то вечно мечтает вырастить из меня разностороннюю личность, — напоминает девочка и встает, — ну и ладно, пойду, спрошу у мамы.

— Да садись ты уже, — останавливает отец, смеясь. — Сейчас все расскажу. Перемотай-ка назад…

Три точки, три тире, три точки…

Эта идея не оставляет меня на протяжении нескольких дней. Мне нужно подать сигнал СБ, но кроме азбуки Морзе и фонарика мне ничего не приходит на ум. Поймут ли они, что сигнал от меня? Догадаются? Они ведь отслеживают перемещения Проклятых…

Мысль опять норовит побежать по кругу. Осаждаю себя. Не попробуешь — не узнаешь.

Остается вопрос, как все это провернуть. У Райана есть фонарь, и я его заполучу. Еще не знаю как, обманом или просьбой, но получу. Пытаться выкрасть фонарь у Коэна не рискну. Иначе моя песня может быть спета слишком быстро, и я так и не узнаю, пользуется ли СБ до сих пор азбукой Морзе.

Но как подать сигнал, если банда отсыпается в светлое время суток, когда свет фонаря не заметен? Эту загадку решить не могу: ночью у меня не будет шанса, днем — бессмысленно. Значит, мне нужно умудриться убежать с наступлением темноты, когда Проклятые только соберутся выдвигаться в путь. И тогда счет пойдет на минуты.

И каковы шансы, что мне удастся исчезнуть, подать сигнал и вернуться, не вызвав подозрений? Без прикрытия — минимальны. Черт.

Мы идем еще несколько дней, ночуем в брошенных зданиях. Чувствую, как теряю время, но подходящего момента не выпадает. Один раз меня ставят дежурить с Куртом с самого утра. Другой — с Попсом среди бела дня. Солнце ярко светит в оба раза. Попасть на вечернее дежурство не получается. Что буду делать со вторым часовым, пока не загадываю. Может быть, удастся его огреть чем-нибудь тяжелым, а потом наврать, что на нас напали?

Да уж, весь мой план шит белыми нитками. Швея из меня та еще.

***

На этот раз останавливаемся в жилом поселке. Он в таком же упадке, как и другие, но здесь много домов, в которых живут люди. Должно быть, завод неподалеку.

Мои догадки подтверждаются, когда в предрассветное время открывается дверь одного из бараков, выходит мужчина с рюкзаком на плечах и удаляется по хорошо протоптанной дороге куда-то за горизонт. Наша компания не остается без внимания. Незнакомец нервно оглядывается, постоянно поправляя лямки своего рюкзака, и спешит ретироваться.

Даже заброшенный дом удается найти не сразу. Мы уходим на самую окраину поселения, когда, наконец-то, отыскивается подходящее строение. Барак покосившийся, дверь висит на одной петле, но крыша над головой — уже хорошо.

— Кэм, на дежурство, — приказывает Коэн, стоит костру разгореться.

Разочарованно прикусываю губу, и только потом вспоминаю, что делать этого мне не стоит. Губа еще не до конца зажила, а я то и дело умудряюсь ее задеть.

— Хорошо, — отзываюсь. Ну как же заставить главаря поставить меня на вечернее дежурство? Снова мне выпадает утро.

Немного приободряюсь, только когда слышу имя второго дежурного:

— Кесс, и ты.

Может, удастся что-то выведать? Разумеется, радуюсь вероятной возможно что-то узнать. Не компании же Райана, в самом-то деле?

***

Райан сидит на крыльце, а я обхожу “владения”. Это самая окраина поселения, и сюда никто не ходит. Вокруг нетронутый снег, на который не ступала нога человека. Следы только наши — с дороги до барака, и мои — вокруг.

Солнце высоко. Задираю голову в небо. Какие у СБ ресурсы? Следят ли за Проклятыми, видя их точками на экране, или снимают на камеру с приближением, и мне стоит всего лишь помахать рукой, и примчится эскорт? Глупо, но все-таки машу в небо, предварительно оглянувшись. Вряд ли, это подействует, но лучше перепробовать все.

Мне неспокойно. Кажется, что чувствую на себе взгляд. Нервно верчусь, всматриваясь в снежные просторы и темные силуэты бараков вдали. Никого. Чертова паранойя.

Обойдя здание в очередной раз, останавливаюсь возле крыльца.

— Ты никого не видел? — спрашиваю.

Кесседи качает головой:

— Кроме того мужика с рюкзаком, никого. А что? — тревожится, смотрит по сторонам. — Ты видел кого-то подозрительного?

Хмыкаю.

— Пожалуй, мы тут самые подозрительные.

Райан криво улыбается, соглашаясь.

Переминаюсь с ноги на ногу.

Попросить фонарь? Что сказать? Правду или соврать? Правду… Райан, мне нужно вызвать связного и убедить его не “брать” вас прямо сейчас, а позволить увязнуть во всем этом дерьме поглубже… Очень смешно. Мне хочется верить Кесседи, и не думаю, что он связан с терактами, но у меня также нет ни единого доказательства, что не связан, или, по крайней мере, не в курсе. Все слова.

Когда долго находишься в одиночестве, очень хочется кому-то довериться. Но чем дольше это одиночество, тем меньше веры людям.

— Ты так на меня смотришь, будто решаешь, прирежу я тебя сейчас или чуть позже, — усмехается Кесседи, но глаза серьезные.

Теперь у меня все на лице написано. Черт.

— Позже? — неудачно шучу.

— Как заслужишь, — кажется, разозлился. И вдруг вопрос: — Не веришь?

Понимаю, вопрос не относится к предыдущей фразе.

— Не верю, — отвечаю серьезно и искренне. Знал бы ты, как хочу верить, но не верю. — Я никому не верю. Разве ты — нет?

— Ну, — пауза, — я предпочитаю не бросаться словами “никому” и “никогда”. По обстоятельствам, — ловит мой взгляд. — Ты уже несколько дней как на иголках. Если тебе есть, что сказать, говори.

Вот так. Коротко и прямо.

Я все же не верю. Но как я хочу верить!

Сейчас или никогда.

Подхожу ближе, снова смотрю по сторонам и понижаю голос, чтобы нас точно никто не услышал:

— Райан, мы идем к границе Верхнего мира?

— Вероятно.

— Ты знаешь зачем?

— Нет.

Вот так. Ты либо веришь, либо нет. Но сейчас мне не кажется, что он врет.

Во рту пересыхает. Если скажу то, что собираюсь сказать, назад не отмотать.

Сейчас или никогда!

— СБ отслеживает наши перемещения, — решаюсь. — Нам не дадут подойти близко к границе.

Лицо Кесседи меняется, вытягивается, бледнеет.

— Перебьют? — спрашивает серьезно.

— Не знаю, — признаюсь. — Коэна будут брать живым, это точно.

Райан матерится в полголоса и отворачивается. Достает сигарету из полупустой пачки и закуривает. Молчим несколько минут.

— Зачем ты мне это говоришь? Предлагаешь помолиться перед смертью? Или смотаться от Проклятых, пока не поздно?

Интересные предположения.

— Затем, что я хочу убедить их этого не делать. И мне нужна помощь.

— Какая? — тон становится деловым.

— Я подам сигнал и вызову связного. Как буду убеждать, не знаю, разберусь. Но чтобы подать сигнал, мне нужен фонарь, вечернее дежурство и напарник, который прикроет, — ну вот и все, карты раскрыты. Моя голова лежит у Райана на блюде.

— Предлагаешь мне предать банду? — его глаза превращаются в щелки.

— Ты предал банду еще тогда, когда не сдал меня, — говорю жестко. — Или сдай теперь или помоги.

Райан воздевает глаза к небу.

— Умник, ты откуда такой наглый на мою голову? — звучит вполне безобидно.

— Говорят, наглость — второе счастье, — говорю осторожно.

— Тогда у тебя счастья выше крыши, — огрызается. Выдыхает, отбрасывает сигарету. — Если хочешь помощи, говори, зачем СБ Коэн.

Облизываю пересохшие губы. Зря. Больно.

— Помоги мне, и я все расскажу, — обещаю. — Если захочешь, можешь даже пойти со мной на встречу со связным.

— Всю жизнь мечтал, — бормочет.

Подхожу и тоже устраиваюсь на ступени крыльца. Молчу, и Кесседи тоже. Тишина зловеща. По крайней мере, для меня.

— Хорошо, — решает Райан. — Я тебе помогу, но ты мне все расскажешь. Все, от начала до конца.

— Обещаю, — если он, правда, не сдаст меня в этот раз, у меня не будет причин ему не верить. “Верить” — какое сложное слово.

— Вот и отлично, — Кесседи встает и поднимается по ступенькам.

— Ты куда? — теряюсь.

— Фонарик тебе принесу, пока все спят, — отвечает как ни в чем ни бывало. — Он на самом дне рюкзака. Не хочу рыться при Фреде.

Отупело киваю. Так просто?

Райан осторожно приоткрывает дверь, чтобы она не заскрипела и перебудила Проклятых, и исчезает внутри.

Сижу на крыльце, обхватив себя руками. Ну вот и все…

Сердце гулко ухает в груди и замирает. Кто тянул меня за язык? Веришь - не веришь. Кесседи же только что заставил меня почти во всем признаться! Развел как ребенка. Весь такой хороший и заботливый. Он же только что получил информацию, которой пытался добиться все это время. Сейчас он разбудит Коэна, сообщит ему то, что вызнал, они прикончат меня и изменят маршрут. СБ подумает, что Проклятые не идут “наверх”, и не станут ничего предпринимать. Конечно же! Все ведь так просто!

Становится трудно дышать. Вот оно — никому нельзя верить, если хочешь выжить — верь только себе.

Вскакиваю с крыльца, уже не сомневаясь в своей теории. За фонариком он пошел, как бы ни так. Сейчас они выйдут вместе с Коэном и устроят костер из меня в качестве ресурса для растопки.

Оглядываюсь вокруг. Никого, тишина. Вокруг по колено снега. Бежать? Куда? Некуда и не к кому.

Проигрывать надо уметь.

Замираю. Дышу глубоко, чтобы успокоиться и мыслить трезво. Провалить задание СБ — это конец, потому что жить мне больше незачем. Но свою жизнь я не продам без борьбы.

Взлетаю по ступенькам, встаю сбоку от двери. Вынимаю из кармана нож и раскрываю его. Слышу внутри шаги, кто-то идет к двери, медленно и осторожно. Конечно, не хотят меня спугнуть.

Дверь открывается, делаю рывок. Мою руку больно выворачивают, заставляя выронить нож. Он падает рядом с крыльцом и исчезает в сугробе. Лечу следом. Мгновение — и лежу лицом в снегу. Трудно дышать. А на меня наваливается кто-то тяжелый, упирающий колено мне в спину.

— Ты… сбрендил? — слышу над ухом голос Кесседи.

Дергаюсь, силюсь ответить, но стоит открыть рот, он забивается снегом. Задыхаюсь. Снова дергаюсь, пытаясь вырваться, но меня держат крепко. Замираю. Силой ничего не добьюсь, потому что противник сильнее.

— Успокоился? — голос уже ровный.

— Угу, — мычу.

Захват тут же расслабляется, Райан отпускает и слезает с меня. Неловко поднимаюсь. Тру рукавом глаза и отплевываюсь. Губа снова треснула, по подбородку течет кровь.

— Ну и видок, — комментирует Кесседи, достает из кармана кусок ткани и протягивает. — На, зажми.

Беру, прикладываю к губе, смотрю на Райана волком. И только теперь понимаю, что он один. За его спиной не столпились Проклятые, не вышел “венценосный” Коэн, готовый карать предателя. Никого, все так же, как и час назад — только я, Кесседи, и снег.

Райан тоже оглядывается на дверь.

— Твое счастье, никто не проснулся, — язвит. — А теперь я хочу знать, что это было?

Наконец, полностью выбираюсь из сугроба, отряхиваюсь.

— Так, реакцию проверял, — бормочу, натягивая кепку на глаза, и отворачиваюсь. Так мучительно стыдно мне не было никогда в жизни.

Кесседи молчит. Ждет, что я еще что-то скажу, но нечего. Мне только что удалось придумать теорию заговора, обвинить во всем Райана, а заодно распрощаться с жизнью.

Кесседи делает шаг в сторону, опускает руку в снег и достает мой нож. Складывает и протягивает мне.

— Держи, это твое, — молча принимаю и убираю в карман. — И это тоже забирай, — в мою раскрытую ладонь ложится тот самый миниатюрный фонарик, с которым он изучал в темноте раны Гвен.

Это как пощечина, удар по лицу, и куда более болезненный, чем тот, который подарил мне на днях главарь. ОН ХОДИЛ ЗА ФОНАРЕМ!

Повисает молчание. Знаю, что Кесседи прекрасно понял причину моего поступка, но извиниться не могу.

— Я тебя не предам, — вдруг тихо произносит Райан. — Ты сам сказал, если не сдал тогда, не сдам и сейчас. Не надо ждать от меня ножа в спину, — легко сказать — не ждать. — Ладно, — решает он, видя, что я еще не в себе. — Пойду, пройдусь вокруг, осмотрюсь.

Снег скрипит под его ногами, а я так и стою с фонариком в руке.

“Я тебя не предам”, — так и стучит набатом в голове.

Черт тебя дери, Кесседи, кажется, я тебе верю.

24.

Холодно. Холод пробирает до костей. Ежусь, подтягиваю колени к груди, укрываюсь с головой, но мне все равно холодно.

Лежу в самом дальнем углу. Костер далеко. Но второй раз развести собственный огонь, наплевав на прямой приказ Коэна, было бы откровенной провокацией. Один раз можно позлить главаря ради собственного удовольствия, дважды — глупо. Действительно умным поступком было бы согласиться с Коэном, а потом выбрать себе теплое местечко поближе к нему. Но не могу заставить себя приблизиться к этому человеку. Он настолько мне неприятен, что не расслаблюсь ни на минуту, и точно не усну. Лучше уж так.

Одеяло слабо помогает от холода, зато отрезает половину звуков: храп Коэна, звуки шагов тех, кто время от времени выходит справить нужду, шепот близнецов, которым какого-то черта не спится.

Не спится и мне. И не только из-за холода. Прокручиваю в голове последние события и не могу остановиться. Причин хорошего отношения Райана ко мне я не нахожу. Даже после моего глупого нападения с ножом у крыльца, он не разозлился. А когда заступивший за нами на дежурство Олаф удивленно спросил, почему примят снег, будто по нему кто-то валялся, Кесседи только усмехнулся, и сказал, что меня ноги плохо держат. Всего-то оступился, с кем не бывает. Да уж…

Дежурство Олафа и Курта заканчивается. На их место заступают Фил и Попс. Слышу голоса, скрип половиц, чувствую холодный ветер, ворвавшийся снаружи при открытии двери. Скорей бы уже отправиться в путь, чем лежать так и слушать раскатистый храп главаря.

Кто-то дотрагивается до моего плеча. Вздрагиваю. Сбрасываю одеяло с головы.

Шиплю:

— Райан, какого черта подкрадываешься?

Сажусь на одеяле. Лицо у Кесседи озабоченное, и мне это не нравится.

— Мыша не видел?

— Н-нет, — осматриваюсь. Кажется, он лежал в противоположном от меня углу. Да, вижу его лоскутное одеяло и потертый рюкзак. Самого парнишки не видать. — А что, его давно нет?

— Угу, — Райан отворачивается, кусая губы. Волнуется. — Он выходил, я задремал, проснулся, а его так и нет.

— Вышел еще раз? — предполагаю без особой надежды.

— Возможно, — Кесседи не спорит. — Ладно, извини, спи дальше, пойду поищу.

И как, черт его дери, Райану удается так запросто произносить слова извинения? Мне проще трижды пережить “нравоучения” Коэна с пусканием крови, чем попросить прощения.

— Погоди, — останавливаю. Встаю. Какое теперь спать. — Я с тобой.

Пожимает плечом:

— Как знаешь.

Кесседи аккуратно переступает через спящих и идет к двери. Следую за ним. Бросаю взгляд на главаря. Лицо умиротворенное. Самый младший член банды куда-то запропастился, но беспокоит это только Райана. Коэна волнует лишь Коэн.

На крыльце заседает Фил. Блондин привалился плечом к стене и нагло спит, запрокинув голову и раскрыв рот.

— Снега не наметет? — грубо бросает Кесседи, толкая Фила в бок ботинком.

— А? Что? — вскидывается блондин, ошалело осматривается спросонья по сторонам.

— Спишь на посту, вот что!

— Да я это… на минуточку, — чешет затылок под серой вязаной шапкой.

— Нам хватило и несколько минут, чтобы застать врасплох банду Сида, — отрезает Райан. — Быстро встал! — этому тону Фил не смеет перечить, вскакивает и вытягивается перед Кесседи, как солдат перед офицером. — Мыша видел?

Впервые вижу у этого наглого парня такое беззащитное и в то же время виноватое выражение лица.

— Проходил, — бормочет, — а потом я уснул. Он, разве, не возвращался?

Вижу, как ладонь Кесседи сжимается в кулак.

— Твое счастье, если с ним все в порядке, — голос холоднее северного ветра.

Фил поджимает губы и молчит. Что-то есть такое в Райане, что в минуты гнева, он куда страшнее Коэна. Может, все потому, что он никогда не злится без причины?

Кесседи толкает Фила в плечо, вынуждая отойти с дороги, и сбегает вниз по ступенькам крыльца. Следую за ним.

— И ты туда же, — бросает мне вслед Фил, но достаточно тихо, чтобы Райан не услышал.

— Ага, я с ним, приятель, — издевательски подмигиваю блондину и спешу за Кесседи. Могу не оборачиваться, и так знаю, что Фил превратился во взбешенную свёклу.

Райан заворачивает за барак и резко останавливается. Не успеваю и врезаюсь в его спину. Отскакиваю, бормоча проклятия себе под нос.

— Полегче, умник, — бросает мне Кесседи, но не оборачивается. — Смотри.

— А? — высовываюсь из-за его плеча. Куда? О чем он? — Следы, — выдыхаю, наконец, заметив то, чего тут не было с утра.

— Угу, — кивает, — мелкие.

— Мышонка? — предполагаю.

— У Мышонка ботинки на несколько размеров больше, чем нужно. Нет, не его.

Скрипит снег. Райан резко вскидывает голову, но это всего лишь Попс.

— О, — улыбается от уха до уха. — Вы чего тут?

— В следопытов играем, — бурчит Кесседи.

— Чего? — на лице Брэда растерянность.

— Ничего, — отмахивается. — Друг твой где?

— Мышь? — Рыжий часто моргает. — Он не в бараке?

Мне кажется, даже слышу, как Райан скрипит зубами.

— Нет, его там нет. Ты его видел?

— Ну да, — Брэдли все еще не понимает, что к чему. — Он выходил. Мы поздоровались, я пошел в ту сторону, — взмах рукой за барак. Наконец, парня пробирает, в глазах испуг. — Я думал, он вернулся.

Кесседи поджимает губы:

— Не вернулся, — упирает руки в бока, осматривается. Но, как и я, видит только снег. И следы. — Ладно, — решает, — иди к Филу и проследи, чтобы не дрых на посту.

Теперь глаза Попса становятся огромными:

— Фил спал?! — ахает.

— И видел сны, — зло бросает Райан, как сплевывает. — Иди, потом поговорим.

— Угу, — Брэд быстро кивает и спешит к крыльцу.

— Что думаешь? — спрашиваю, когда скрип снега под ногами Попса смолкает вдали.

Кесседи молчит, потом проводит ладонью по лицу и виновато признается:

— Я злюсь и волнуюсь. Поэтому плохо думается.

Принимаю ответ. Молчу. Вглядываюсь в следы. Как так? Двое часовых, а никто не заметил, куда делся один единственный мальчишка. Да и куда его понесло? Это я ухожу в туалет подальше, но у меня свои причины.

— Может, его кто-то позвал? — предполагаю вслух.

— Кто-то с маленьким размером ноги и не показавшийся опасным, — вторит Райан моим мыслям. — Похоже на то.

Мы обходим барак, внимательно смотря под ноги. Возле строения уже порядком натоптано. Маленькие следы пришли оттуда, здесь смешались с остальными, а вот направились куда-то в противоположную сторону. И не одни. Вместе со следами побольше.

Подступает к горлу, что приходится прокашляться. А ведь мне казалось, что за нами кто-то следит, но в свете последних событий, удалось списать все на паранойю. А зря. Следил ли незнакомец за Проклятыми во время нашего утреннего дежурства? Что, если, не начни я строить теорию заговора и подозревать Кесседи, мы бы заметили слежку?

Пустое. Сделанного не воротишь.

— Туда, — командует Райан, и мы друг за другом идем по следам Мышонка и кого-то с маленьким размером ноги.

Идем и идем, а следы все не кончаются. До барака уже метров не меньше пятисот, а эти двое все шли и шли дальше.

Проходим еще метров сто. Здесь с маленькими и побольше следами встречаются еще одни большие. Снег примят. Точно так же, как перед нашим крыльцом, где Кесседи уложил меня остудиться. Дальше идут большие следы третьего и маленькие первые. Следов Мыша больше нет. А большие следы глубже.

— Оглушил и понес на себе, — мрачно комментирует Райан. Думаю так же, поэтому молчу.

Рельеф неровный. По следам мы взбираемся на небольшую сопку. И замираем наверху. Внизу виднеется что-то темное. Темное и красное.

Хочется зажмуриться и отвернуться. За что? Это все, что есть сейчас в моей голове — за что?

Кесседи почти бегом спускается вниз. Ноги вязнут в снегу, но он каким-то чудом умудряется сохранить равновесие и не скатиться кубарем. Даже не пытаюсь развить ту же скорость. Ступаю осторожно. Под снегом лед. Скользко.

Когда достигаю цели, Райан уже на коленях в снегу. Склонился над маленьким тельцем. Вижу, как дрожит рука Кесседи, которую он протягивает, чтобы закрыть удивленно распахнутые глаза, невидяще уставившиеся в серое небо.

Мышь лежит навзничь, раскинув в сторону руки, напоминающие крылья в большой ему куртке с широкими рукавами. В его груди торчит кол, в диаметре не меньше моего кулака. А на конце орудия убийства колышется на ветру кусок красной ткани. Я помню эту материю. Это кусок юбки одной из женщин банды Сида. Они выследили нас, нашли и отомстили за своих.

Пошатываюсь. Сгибаюсь, уперев ладони в колени. Дышу тяжело.

Мне давно никого не жалко. Чужие жизни для меня ничего не значат. Мы живем параллельно: я и остальные. Никому не желаю зла, но мне никого не жаль. Мне все равно. Каждый сам за себя… Я…. Я сейчас упаду рядом с Кесседи в снег и разревусь!

Тишина. Гнетущая. Мертвая.

Райан так и сидит в снегу, склонившись над телом, и не шевелится. Не знаю, что сказать. Молчу. Мне больно внутри и хочется выть от несправедливости этого мира.

Позволяю себе слабость — отворачиваюсь. Стою и смотрю на снежные просторы, темные силуэты строений вдали. Шмыгаю носом и силюсь не зареветь. Слезы ничего не изменят.

Слышу скрип снега. Оборачиваюсь. Райан с усилием вытаскивает кол, снимает красную тряпицу и убирает в карман. Орудие отбрасывает в сторону. А потом наклоняется и берет Мышонка, но не перекидывает через плечо, как раньше, а поднимает на вытянутых руках и прижимает к себе. Его лицо ничего не выражает. Бледное, отрешенное.

А потом поворачивается и направляется в ту сторону, откуда мы пришли.

***

Когда Кесседи бережно опускает тело мальчишки возле барака, все члены банды уже у крыльца. Очевидно, Попс поднял панику и разбудил главаря. Поздно.

— Какого?.. — начинает Коэн и затыкается.

Райан молча вынимает красную тряпку и вкладывает в ладонь главаря. Его взгляд говорит красноречивее любых слов. Он был против нападения на банду Сида, но Коэн хотел кому-то что-то доказать, а заодно повеселиться.

Из-за плеча главаря высовывается Фил.

— Ого, — ахает. — Ничего себе!

Это ошибка. На месте блондина любой здравомыслящий человек бежал бы сейчас без оглядки, хоронился бы в самом темном углу. Но мыслительная деятельность явно не конек Фила.

Кесседи разворачивается в его сторону. Медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха. Делает шаг вперед. На лице Фила удивление, он еще не понимает. Зато понимает главарь и благословляет, отступая с пути.

Райан бьет без замаха. Со всей силы. В лицо. Фил падает с одного удара.

— Ты проспал! — рычит Кесседи, нанося удары уже лежачему и слабо сопротивляющемуся блондину.

Фил жаждал получить в руки оружие, радовался, когда ему дали подержать нож для пытки пленника. Но я помню, как он валялся по земле с охранником завода, не в силах победить. Фил не боец. А вот Райан — да. А еще он в бешенстве. И ему больно. Гремучая смесь.

Никто не вмешивается. Все в шоке и растерянности, а на лице главаря удовлетворение. Он любит кровь в любом ее проявлении.

Кесседи может прямо сейчас забить Фила до смерти, понимаю, и никто не вступится, не скажет и слова. А Райан поймет, что натворил, когда будет поздно.

К черту.

— Райан, остановись! — кричу под неодобрительный взгляд Коэна. — Он этого не стоит! Не надо!

Мне не жаль Фила. Мне даже приходилось желать ему смерти. И, признаюсь, убивай, Коэн блондина на моих глазах, во мне не шевельнулось бы ни малейшего желания его остановить. Но Кесседи отойдет и пожалеет о том, что сделает.

— Райан, ради Мышонка!

Последний довод действует. Кулак Кесседи не достигает своей цели в последний раз и бьет в снег. После чего Райан поднимается на ноги. Костяшки пальцев сбиты, грудь тяжело вздымается. А Фил переворачивается, становится на колени, обхватив себя руками под ребра, и сплевывает кровь, закашливается, а потом его начинает рвать. Отворачиваюсь.

— Райан, — осторожно дотрагиваюсь до его плеча. Вздрагивает. — Его нужно похоронить.

По взгляду главаря ясно без слов, что сейчас в первую очередь он похоронил бы меня. Иди к черту, Коэн.

— Лопата, — голос Кесседи звучит глухо, — лопата нужна.

— Не вздумай, — подает голос главарь. — Это долго и хлопотно. Прикопаем в снегу, и дело с концом.

Кажется, взглядом Райана можно было бы растопить ледники.

— Это мое дело.

— Как знаешь, — фыркает Коэн. — Но до отхода в барак ты не зайдешь, — после чего поворачивается к блондину: — Быстро поднимай свои кости и иди внутрь! Живо! Остальные тоже! Чего встали?!

Никто не перечит. Вижу, как Попс идет к крыльцу и то и дело оглядывается на тело своего бывшего друга. Ему хочется остаться, но он боится гнева главаря. Вот она, цена дружбы в Нижнем мире.

— Кэм? — вот и меня не обделил вниманием “его величество”.

— Я остаюсь, — отвечаю твердо. Пусть набьет мне лицо попозже. Подождет.

Коэн дарит мне многообещающий взгляд и уходит в барак. Мы остаемся на улице: я, Райан и тело Мышонка.

— Спасибо, — тихо произносит Кесседи, не глядя на меня. У меня в горле стоит ком. Ответить мне нечего. — Побудь здесь, — просит, а сам решительно направляется в сторону жилых бараков.

Стою столбом, следя за перемещениями Райана. Он подходит к одному из строений, стучит, дверь открывается. Не вижу того, кто стоит на пороге, но этот кто-то не рад незнакомцу. Дверь закрывается, а Кесседи идет к следующему бараку. От третьего он возвращается с кривой самодельной лопатой.

Земля мерзлая. Черт.

Райан обходит барак, выбирает место чуть в стороне, разгребает снег. Чертыхаюсь и прихожу на помощь.

***

Мы возимся часа два. Кесседи работает лопатой, я оттаскиваю в сторону крупные куски земли. В итоге могила выходит неглубокой, но на большее сил уже нет.

Райан приносит тело Мышонка. Снимает с него куртку, кладет мальчика на дно выкопанной ямы и прикрывает сверху. После чего снова берется за лопату.

Дело сделано. Уже не чувствую холода после тяжелой физической работы. Расстегиваю “молнию” у подбородка.

Кесседи опускается на корточки возле небольшого холмика земли и закуривает. Стою рядом. Все, что могу предложить, это молчаливую поддержку. Слов нет.

— Его звали Кевин, — внезапно произносит Райан. — Ты знаешь? — качаю головой. Совершенно бесполезный жест, так как на меня он не смотрит. — Джек подобрал его, когда ему было лет семь. Пожалел. Мышь не любил свое имя, не хотел вспоминать о прошлом и о смерти своей семьи. И Джек дал ему новое имя, кличку, но он носил ее с гордостью… — Кесседи замолкает, крутит сигарету в тонких пальцах со сбитыми в кровь костяшками. Мне кажется, он больше не заговорит, но ошибаюсь: — Джек был не таким, как другие. Мы потребители. Жалуемся, стонем, сетуем на жизнь, но ни черта не пытаемся изменить. Не можешь спасти всех, не пытайся — вот кредо слабаков. Джек не мог спасти всех, он спасал тех, кого мог. Ему было лет двадцать, когда он решил, что больше не хочет жить так. Джек родился и вырос в Нижнем мире, как и многие другие, потерял семью, работал на заводе, жил в общежитии. Он видел, как тяжело приходится детям, и сам испытал все на собственной шкуре. И Джек сбежал, увел с собой с завода несколько мальчишек и ушел. Решил, что выживать на улице лучше, чем работать на благо правительства, которому плевать на своих граждан. Так появились Проклятые. Это была не шайка преступников, скорее, компания сирот. Джек подбирал беспризорников и принимал к себе. Учил выживать и не сдаваться. А еще учил быть человеком, — Райан замолкает, достает новую сигарету. Почти не дышу, боясь спугнуть приступ откровенности. Но волнуюсь зря, он продолжает: — Я сбежал с завода, ночевал то там, то здесь. Наверное, замерз бы через пару дней, но на меня наткнулись Проклятые. Из нынешнего состава в банде тогда был только Курт. Мы с Джеком поговорили, и он взял меня к себе. Это был удивительный человек. Веришь? — поднимает на меня глаза. — В Нижнем мире тоже есть удивительные великодушные люди, — осторожно киваю. Может, и есть. Мне до Кесседи, встречать таких не приходилось. — Он научил меня драться, разводить огонь из подручных материалов… Научил не просто выживать, а показал, как остаться человеком. Как вставать каждое утро и жить, когда хочется сдохнуть… Через пару лет я стал его правой рукой. Мы подбирали беспризорников и принимали в свою банду. Грабили заводы, но не трогали мирных жителей. Выживали, как могли… А потом к нам прибился Коэн, — вздрагиваю. Вот оно! — Он хотел власти. Не понимал, почему нельзя насиловать женщин, ведь раньше он всегда так делал, почему нельзя лишний раз убивать… Фред прожил у нас около года. Периодически собирал возле себя единомышленников, проповедуя, что жизнь одна и нужно брать от нее все. Кто не с нами, тот против нас. И прочее. А однажды Джек и Фред сильно повздорили. Не знаю, о чем. Я спрашивал, но Джек сказал, что незачем мне об это мараться. А на утро Фред ушел, а вместе с ним большая часть банды, — кажется, теперь я понимаю, как вышло так, что Коэн отметился в Верхнем мире, а Кесседи при этом не присутствовал. — А потом Фред вернулся. Один.

— Полгода назад, — шепчу, но Райан прекрасно слышит.

— Да, — подтверждает. — Полгода назад. И стал претендовать на главенство. Вызвал Джека на бой. Бой до смерти. Победителю — банда.

— Зачем он согласился? — не понимаю. — И почему ты не помог?

Кесседи невесело усмехается.

— Ты “сверху”, как и я. Нам не понять. Но у тех, кто родился здесь, свои законы. Понятия. Джек сказал, что главаря должны уважать. И если он прикажет убить Фреда, он потеряет статус. И Джек согласился на бой, — затягивается поглубже и выпускает в небо облачко дыма. — Я был против. Уговаривал, настаивал, орал. Но Джек все решил. Он принял вызов. Это было дело чести. Когда мы говорили с ним в последний раз, он попросил меня, чем бы все ни закончилось, не уходить, не бросать банду, сохранить то, что от нее осталось. Потому что, если Фред дорвется до власти, он развалит все. Я обещал. Джек проиграл. У него была травма, нога почти не гнулась. Возможно, поэтому. Может, потому что Коэн играл нечестно. Не знаю. Они ушли вдвоем, а вернулся один Фред.

Я все еще не понимаю.

— Но ведь ты тоже мог вызвать Коэна. Убить его.

Райан бросает на меня взгляд.

— Хотел, — признается. — Даже собирался. Но мы среди тех, кто живет по понятиям Нижнего мира. Фреда приняли, даже Мышонок его боготворил и боялся одновременно, ты же видел. Джек просил сберечь членов банды. Чего бы я добился, убив Коэна? К тому же Фред обзавелся связями и славой. Многие боялись одного его имени. Это играло нам на руку.

— Поэтому ты просто стал его контролировать, — наконец, понимаю.

— И в большинстве случаев это получается, — соглашается. — Не считая того шпиона, — “пугала”, понимаю. — Так что, теперь я ответил на твой вопрос, почему я здесь? — снова поднимает взгляд на меня.

— Более чем, — и это чистая правда. Теперь все детали пазла встали на места.

— Темнеет, скоро отход, — и правда, уже вечер. — Так что беги, подавай свой сигнал, я их отвлеку, — во взгляде и голосе решимость.

Выбрасывает окурок, мнет пустую пачку и опускает в снег.

25.

Питер машет мне рукой и уходит в ночь. Провожаю взглядом, жду, пока его спина скроется за снежным холмом, потом поворачиваюсь. И… сталкиваюсь со злой усмешкой на изуродованном шрамом лице.

— Ну, вот ты и попался, предатель, — губы Коэна растягиваются в улыбке, и он бьет наотмашь. Падаю.

Лежу на снегу, давясь кровью, а он подходит ближе и бьет тяжелым ботинком под ребра. Еще и еще. Задыхаюсь. Тяну руку в пустоту, туда, куда ушел мой связной.

— Пиииит… Пииит… — из горла доносится хрип.

— Поздно, — хладнокровно сообщает мне мой мучитель, — тебе никто не поможет, — достает пистолет и направляет мне в лицо.

Замираю. Смотрю в черное дуло, такое же темное и бездонное, как расширенные зрачки Коэна. Это конец.

— Это конец, — повторяет главарь мои мысли и нажимает на спусковой крючок.

Звук выстрела и темнота. Она кружится вокруг меня, рассыпаясь звездами и сотнями рассеянных по Вселенной планет. Космос обступает меня и взрывается миллионами искр.

Меня больше нет.

Пустота…

Рывком принимаю вертикальное положение. По лбу катится холодный пот. Приснится же такое!

Провожу рукой по лицу. Сердце бьется как сумасшедшее. Реалистичный кошмар, который вполне может воплотиться в реальность. Если Пит придет по моему зову, разумеется. И если кто-то из СБ еще помнит, что такое азбука Морзе. Черт.

Сигнал подан два дня назад. Но никто так и не появился, а я даже не знаю, стоит ли ждать. Путь из Верхнего мира в Нижний на флайере занимает не больше часа. Ну, ладно, трех, если петлять, запутывая следы. Но не два же дня! Черт вас дери, эсбэшники.

— Чего? — Райан приподнимается на локте со своего места и часто моргает со сна.

— Ничего, — мотаю головой. — Кошмар приснился.

Понимающе хмыкает и ложится обратно. Ему ли не знать, что такое кошмары.

Тоже ложусь, на этот раз на спину, скрестив руки на груди. Смотрю в облезлый потолок, по которому скачут блики от костра Коэна. Да, именно костра Коэна, потому что остальным не перепадает от него ни тепла, ни света.

При мысли о главаре меня снова переполняет злоба. Ее так много, что, кажется, меня скоро переполнит, и я взорвусь, как во сне, и меня не станет. Пошел ты, Коэн, слишком много о тебе думаю в последнее время.

Спать не могу. Встаю, решаю сходить в туалет. Не особо хочется, но нужно встать и сделать нечто осмысленное, чтобы не начать гонять по кругу одни и те же мысли. Осторожно переступаю через спящих и двигаюсь к двери.

Со смерти Мышонка прошло два дня. Кесседи ведет себя как обычно, может, чуть более задумчив. Фил шарахается от него, как от чумного, и каждый раз смотрит себе под ноги, стоит Райану приблизиться. Брэд несколько раз плакал во время стоянок, но был замечен главарем, после чего получил предупреждение, чтобы не смел “разводить нюни”. Жизнь Проклятых течет, как и прежде. Так ничего не изменилось с арестом Пола, ничего не меняется и со смертью Мыша.

Разве что для меня расположение главаря безвозвратно утеряно.

Время от времени чувствую на себе его взгляд. Жду, что подойдет или вызовет к себе и выскажет и выбьет все, что накипело. За то, что мне вздумалось не дать Райану убить Фила. За то, что мы вместе хоронили мальчишку, хотя мне было велено вернуться в барак вместе со всеми. Вот только эти поступки, немногие за мою жизнь, которыми могу гордиться. И, что бы мне ни сделал Коэн, я о них не пожалею.

Выхожу на улицу. Солнце слепит глаза. Прикрываю ладонью. А когда опускаю руку, обнаруживаю Курта, клубком свернувшегося на крыльце и крепко спящего.

— Да что за?.. — бормочу. Что это? Эпидемия? Неужели сна Фила и пропажи Мышонка им мало, чтобы понять, как можно делать, а как нельзя? — Э-эй, — опускаюсь на корточки рядом, трясу за рукав, но реакции ноль. Здоровяк сопит и причмокивает губами, как младенец. Сон крепкий и безмятежный.

После еще одной бесполезной попытки разбудить, оставляю эту затею. Выпрямляюсь, осматриваюсь. Если это обычный сон, то я бабушка Коэна.

Спускаюсь по ступенькам. Последняя совсем сгнила, приходится спрыгивать в снег.

Обхожу здание. Олаф находится за домом. Спит точно так же, как и Курт, только прямо на снегу. Что ж, господа эсбэшники, вам наплевать, если кто-то из них получит обморожение?

Следов вокруг много. Но на этот раз мы остановились в самом центре жилого поселка. Все дорожки истоптаны. Не поймешь, какие следы свежие, а каким несколько дней — последний снег был неделю назад.

— Кэм! — доносится откуда-то справа. — Кэм!

Резко поворачиваюсь. Питер, в теплом пуховике и шапке, натянутой по самые глаза, выглядывает из-за угла соседнего барака. Чувствую, как только-только зажившие губы растягиваются в ликующей улыбке. Сработало! Черт возьми, сработало!

Оглядываюсь, убеждаюсь, что из строения никто не вышел, а спящие остаются спящими, и, приседая, короткими перебежками, несусь к связному.

— Кэм, я так рад тебя видеть! — Питер улыбается от уха до уха.

Белозубая улыбка, здоровый румянец, теплая качественная одежда… Радость исчезает. Появляется злость. Мне хочется ударить, прямо по этой улыбке. За то, что они живут в комфорте. За то, что им наплевать на то, что мы только что похоронили ребенка в мерзлой земле.

— Привет, — отвечаю сухо.

Снова оглядываюсь, и мы заходим в пустой барак.

— Ну и заставил ты нас поломать головы, — весело продолжает Питер. — Точка - тире… Ну ты даешь!

— А что мне нужно было делать? — шиплю. — Сделать транспарант?

— Да нет, — сдает назад, — это было гениально. Все аналитики признали.

Похвала снова злит. Гениально. Это было на грани самоубийства, и если бы Райан не прикрыл, быть бы мне уже пугалом без поля.

Молчу. Хмуро смотрю на Питера из-под козырька кепки и молчу. Мне казалось, мне столько есть ему сказать. А сейчас нет слов.

— Ты узнал что-то важное? — начинает первым Пит. — Ты знаешь, кто заказчик?

Трясу головой. Нет, так не пойдет. Хватит закулисных игр.

— Я знаю, что вы знаете, куда направляются Проклятые, — говорю прямо. — И я знаю, что вы не намерены рисковать, подпуская их близко к Верхнему миру. Как скоро вы готовитесь их накрыть? Сегодня? Завтра? Через неделю? Сколько еще до границы? Пара километров? Десяток? — наступаю на него. Питер крупнее меня, выше на полторы головы, вдвое шире в плечах, но он отступает назад, теряется под моим натиском.

— Кэм, не кипятись, — просит, поднимая руки ладонями от себя. — Ты же работаешь на нас, тебе ничего не грозит.

— А им? — мотаю головой в ту сторону, где в соседнем бараке спят Проклятые. — Вы собирались оставить в живых кого-то, кроме Коэна?

— Это решаю не я, — напоминает.

Знаю. И, возможно, даже не Коннери, а тот, чье имя и высокое звание я никогда не узнаю.

Устало сажусь на остов старой кровати, давно лишенной матраса. Крепко сжимаю пальцами край. Смотрю в пол.

— Так было решено изначально? Или я даю быстрый результат, или в топку?

Питер усаживается рядом. Кровать натужно скрипит.

— Никто не знал, что Проклятые снимутся с места и пойдут к Верхнему миру, — говорит примирительно. — Если они доберутся до нанимателя, и мы их упустим, погибнет много людей. СБ не может рисковать.

— Вы их не упустите, — поднимаю голову, ловлю его взгляд. Пальцы не разжимаю, будто, если отпущу, упаду. — Повесьте на меня маячок, — прошу, — обвесьте хоть гирляндой. Дайте мне шанс.

Снова отвожу глаза. Мне непривычно и неуютно. Не умею просить.

— Все, что я могу обещать, это то, что передам твои слова.

— Знаю, — сжимаю зубы от бессилия. Питер всего лишь связной. — Так устрой мне встречу с полковником. Может, я смогу его убедить.

— Ты так уверен, что сможешь предупредить нас вовремя?

— Я уверен, что костьми лягу, чтобы вытащить отца. Я не подведу, — обещаю. — Дайте хотя бы попытаться. Кесседи не участвовал в терактах, и он против Коэна. Если СБ пообещает не трогать остальных членов банды, кроме главаря, он поможет.

Питер смотрит внимательно и подозрительно:

— Ты хочешь сказать, что кому-то доверяешь?

— Доверяю, — говорю со всей серьезностью. После всех моих прошлых высказываний, должно быть, звучит неправдоподобно, но я верю в то, что говорю.

Рассказываю Питеру все, что удалось узнать от Райана: о Джеке, Коэне и банде. Пит записывает для аналитиков и своего начальства. Хмурится, сводит брови к переносице.

— Значит, из всех участвующих в терактах, в живых остался только Коэн? — подводит итог.

— Остальные были смертниками, — предполагаю.

Питер кивает, принимая версию, а потом задает главный вопрос:

— А что если у тебя ничего не выйдет? Готов ли ты подать сигнал, что пора прерывать операцию и брать Коэна, если ты поймешь, что твоя сделка не выгорит?

Прямо и открыто смотрю ему в глаза, говорю медленно, четко, с расстановкой, чтобы он наверняка принял мои слова всерьез:

— Я не обреку на смерть сотни невиновных ради мести, — не знаю, что Питер читает в моих глазах, но кивает. — С Кесседи у нас есть шанс, — продолжаю уверенно. — Вместе мы сможем обдурить Коэна.

А вот теперь Питер сомневается, качает головой.

— Что-то ты слишком уверен в этом парне. Мы тебе уже говорили, на него у СБ ничего нет. Все файлы утрачены. Нам неизвестно о нем ровным счетом ничего.

Глубоко вздыхаю, как перед прыжком в холодную воду. За то, что сейчас скажу, мне хочется откусить себе язык. Никому никогда не скажу, да, Кэм? Вот цена твоего слова.

— Проверяйте, — словно со стороны слышу собственный голос. — Генри Кесседи. Был известным хирургом. За врачебную ошибку сослан в Нижний мир со всей семьей. Райан его сын.

Глаза Питера загораются.

— Так он из Верхнего мира?

Морщусь как от зубной боли. Как же они уверены, что “нижние” и “верхние” отличаются друг от друга.

— Из Верхнего, — подтверждаю. — Попал сюда в четырнадцать. Здесь пять лет. Проверьте.

— Хорошо, — обещает связной, — обязательно.

— Хорошо, — повторяю. Опускаю взгляд. Костяшки пальцев уже побелели от напряжения. Разжимаю пальцы.

— Вот возьми.

— А? — не понимаю. Поднимаю глаза. На ладони Питера пистолет. Маленький, блестящий. — Зачем?

— Мало ли, — отвечает. — Мне велели передать тебе, если я смогу убедиться, что ты все еще на нашей стороне.

“Все еще” — ну надо же.

— Убедился? — спрашиваю устало.

— Я — да.

Осталось убедить людей с куда большими полномочиями. Всего-то…

— Хорошо, — повторяю снова. Беру пистолет, проверяю заряд — полный. Рукоять еще хранит тепло руки Питера. Гладкая, удобная, как раз под мою руку.

— Не попадись с ним, — напутствует.

— Угу, — бормочу, вставая. — Будить этих будешь? — спрашиваю. — Замерзнут же.

— О! — на лице парня полная растерянность. — Я не подумал, — признается. — Брызнул из-за угла и все.

— Будить будешь? — повторяю.

Пит разводит руками:

— Нечем. Само развеется. Действует недолго. Ты вовремя вышел, я как раз думал, как привлечь твое внимание. В течение часа очухаются.

Час на снегу. В тонкой, не предназначенной для такого климата одежде.

— Пошли, — говорю тоном, не терпящим возражений. — Пошли, — повторяю с нажимом. Час, всего-то…

Прячу пистолет в карман и выхожу, внимательно осматриваясь по сторонам. Питер семенит следом.

— Поднимай, — командую, указывая на Олафа. Питер не спорит, привык получать приказы и сразу не понимает, что я никто, чтобы их раздавать.

Бесшумно взбираюсь на крыльцо, замираю у двери, вслушиваюсь в храп Коэна внутри и машу Питу рукой. После чего он появляется из-за угла с Олафом на плече.

— Клади тут, — шепчу, указывая на ступеньки возле Курта.

Связной выполняет приказ, потом отступает назад.

— До встречи, — взмах руки. — Я сам на тебя выйду.

— Хорошо бы, — отвечаю также шепотом и захожу обратно в барак.

Надеюсь, что Курт и Олаф, проснувшись рядом, не заподозрят ничего сверхъестественного. А если и заподозрят, то точно не скажут Коэну, чтобы не получить нагоняй за сон на посту.

Прохожу на свое место и ложусь на одеяло. Выдыхаю с облегчением. Чувствую на себе взгляд. Кесседи не спит.

— Ты долго.

— Но с пользой, — отвечаю.

В его глазах мгновенно появляется понимание.

— Хорошо, — произносит и больше ничего не говорит. Отворачивается.

А я лежу и снова смотрю в потолок. Знал бы ты, Райан, что моими стараниями уже через несколько часов сотрудниками СБ будет поднято и перевернуто все нижнее белье твоей семьи. А все потому, что ты был со мной откровенен.

Рациональная подозрительная часть меня тут же поднимает голову и вносит замечание, что, вполне возможно, СБ не найдет в базе данных никакого врача по имени Генри Кесседи, а вся история, рассказанная мне, не более чем враки. Но тут же загоняю эту часть себя подальше. Если веришь кому-то, то верь до конца. А я, как бы нелепо это ни звучало, верю Райану.

Снова кому-то верю.

26.

Проходит еще несколько дней. Ничего не происходит. Мы снова идем вперед. Но уже не только в одному Коэну известном направлении. Точно знаю, куда главарь гонит Проклятых. Но что ждет нас у границы Верхнего мира? Сообщники Коэна или отряд СБ?

Напряжение не отступает. В любой момент ожидаю над головой появление гула, света фар и спуск флайеров Службы Безопасности. Но во время переходов звездное небо пусто. А днем на нем нет ничего, кроме облаков. Как часто я смотрю туда?

— Ждешь? — спрашивает однажды Кесседи. Значит, часто.

Качаю головой. Признаюсь:

— Не знаю, — скорее, боюсь, чем жду.

Пистолет в кармане. Его тяжесть нервирует. Зачем СБ приказали Питеру дать его мне? Что это? Признак доверия, или расчет на то, что Коэн найдет оружие и разделается со мной быстро и без их участия?

Кесседи так и не спрашивает о моей встрече со связным. Доверяет? Или считает, что все равно не скажу правду? Если так, то ошибается. Скажу. Но он не задает вопросов.

Мы приближаемся к границе. Поселки попадаются реже. Найти укрытие труднее.

Сегодня идем не только целую ночь, но и первую половину дня, пока не натыкаемся на группу заброшенных строений. Здесь нет жилых бараков, и, кажется, очень давно. Все ветхое и заброшенное. Внутри горы пыли.

— Наверное, граница совсем близко, — высказываю мнение.

— Похоже на то, — соглашается Райан и некоторое время задумчиво смотрит на меня. Жду, что, наконец, задаст вопрос, но он отворачивается.

Кесседи, как я хочу забраться в твою голову!

На дежурство выставляются Фил и Попс, остальным разрешено отдыхать.

Как-то так уже повелось, что мы с Райаном располагаемся рядом. Даже не могу сказать, кто из нас пытается держаться неподалеку друг от друга. Коэн в очередной раз кидает в нашу сторону недовольный взгляд, но замечаний не делает. Ждет, когда появится повод, и он сможет оторваться по полной. Интересно, на ком из нас?

Стоит подумать, ловлю на себе его взгляд. Многообещающий. Кажется, из фаворитов мне удалось скатиться в аутсайдеры. Плевать.

Со дня смерти Мышонка не могу нормально спать. Или бессонница, или кошмары. Сны про девочку уже не кажутся ужасными. Взрывы, выстрелы и кровь с Коэном в главной роли куда неприятнее. В конце каждого сновидения он непременно стреляет мне в голову, и я взрываюсь миллиардами осколков. Снова и снова.

Не хочу спать. Усталость берет свое, но расслабиться не могу. Лежу на боку, подложив ладонь под щеку, и смотрю на огонь. Коэн, как обычно, засыпает быстро и легко, и его храп эхом отдается от стен. Слышу, как за спиной возится Райан, тоже не спится.

Проходит около часа, когда дверь вдруг распахивается, и на пороге появляется испуганный Фил.

— Фред, — бросается к главарю, трясет его за плечо. — Фред!

— Ууу, — мычит Коэн, просыпаясь. — Какого черта, идиот?

А что, подходящая кличка для Фила.

— Фред, там Рыжий. Он спит и не просыпается.

Обмираю. Приподнимаюсь на локтях. Ловлю взгляд Кесседи. “Они?” — спрашивают его глаза. Осторожно киваю, подтверждая. Быстро же он соображает.

Коэн встает, достает пистолет из рюкзака, проверяет заряд.

— Никому не выходить, — приказывает. Ага, сейчас.

Главарь и Фил выходят на улицу. Дверь закрывается.

— Что стряслось? — бормочет Кир.

— Черт его знает, — Рид.

— Фред разберется, — Олаф.

— Скорей бы, спасть охота, — Курт.

Мое сердце колоколом стучит в груди. Пит, что ты наделал?

Встаю.

— Ты куда? — окликает меня Олаф. — Фред сказал не выходить.

Бросаю на него хмурый взгляд.

— Вот перед Фредом и буду отчитываться, — отрезаю, и выхожу на свет.

Сегодня пасмурно и сильный ветер. Ежусь, поднимаю воротник. Осматриваюсь. Никого.

Следов много, где чьи, не поймешь. Хотя… Замечаю с явно выраженными не стертыми протекторами. Коэн не мог их не заметить. Черт.

Пит, только не подставляйся, пожалуйста.

Медленно обхожу здание, стараясь не производить много шума. Предатель-снег все равно поскрипывает под подошвами ботинок.

А вот и Брэд. Крепко спит на снегу. Лицо блаженное. Хороший газ у СБ, быстро лечит бессонницу. Обхожу его.

Следы ведут к соседнему бараку. Никакого прикрытия. Не надо, чтобы меня заметили раньше времени, но выбора нет. Иду.

Ошибаюсь, следы ведут не в барак, а за него. Поджимаю губы, пытаюсь сосредоточиться и мыслить трезво. Но паника подбирается к горлу. Если Коэн поймает Пита, это конец. СБ не простят потери своего, а, может, посчитают, что я предатель. В любом случае, в этом случае песенка Проклятых спета.

И, черт возьми, я не желаю Питеру смерти. Он неплохой парень. Просто “верхний”.

Приближаюсь. Слышу голоса. Приехали.

Осторожно выглядываю из-за угла. Меня не слышат и не замечают. Фил и салют не заметит с его внимательностью, а Коэн слишком занят, чтобы видеть и слышать кого-то, кроме своей королевской персоны.

Питер стоит на коленях, руки за головой. Главарь напротив с пистолетом в вытянутой руке. Фил за его плечом.

Черт, Пит, ты же тренированный эсбэшник. Дернись, выбей оружие, уложи Коэна!

Но Питер занимался на тренажерах, по фильмам и учебникам, тренировался с инструктором в теплом зале с мягкими матами. Он больше не в привычном Верхнем мире и оказался совершенно неподготовлен к Нижнему.

Связной не шевелится, не делает попыток к сопротивлению. Скверно.

— Как ты нашел нас? — спрашивает главарь. Пока сдержанно. В ответ молчание. — Кто-то из наших работает на тебя? Кто? Говори! — начинает злиться. Пит молчит, упрямо смотрит в сторону и не произносит ни слова. Губы крепко сжаты. — Фил, — командует Коэн. Блондин опасливо выходит вперед, голова втянута в плечи. — Бей!

Кажется, Кесседи исцелил Фила от излишней бравады. Снова смотрит на главаря, ожидая подтверждения. Получает ругательство. Смелеет. Бьет Питера ногой под дых, тот сгибается, заходится кашлем.

— Еще! — командует Коэн. Удар. — Еще.

Фил бьет. Ногой. Кулаком. Снова ногой.

Мои ногти впиваются в ладони.

Они его убьют, но Пит не заговорит.

Черт. Черт. Черт.

Час назад мне казалось, что все идет по плану. И вот все летит в тартарары. Назад не отмотать. Все кончено. Даже если Питер ничего не скажет, Коэн понимает, что шпион здесь не просто так, а пришел к кому-то. К кому? Кто в банде новенький? Не будем показывать пальцем, все и так ясно.

Оглядываюсь. Сзади никого. Попс мирно спит. У меня есть шанс, время, возможность. Могу прямо сейчас развернуться и бежать. Уйти подальше от Проклятых и СБ. Затеряться в Нижнем мире. Прибиться к какой-нибудь банде. Забыть о мертвой девочке и ее семье. Отпустить прошлое. Убивать и грабить, чтобы выжить. Забыть о верхнем мире и отце. Просто выживать, как другие.

Успею, стоит захотеть. Коэн слишком занят своей жертвой, и это дает мне фору.

НЕ ХОЧУ.

Пит, как ты мог быть так неосторожен?!

Решаюсь. Несколько раз глубоко вздыхаю и достаю пистолет. Снимаю предохранитель.

У Коэна тоже оружие, и у него больше опыта. В стрельбе. В убийстве. Вероятно, сейчас я умру.

Не попробуешь, не узнаешь.

Выхожу из-за угла. Меня не видят. Коэн обожает вид крови и страданий. Это для него главное удовольствие в жизни. А Фил любит чувствовать себя значимым, полезным. Парочка, что надо.

Пит уже на земле. Повсюду кровь.

Поднимаю руку с пистолетом.

— Отойди от него, — не узнаю свой голос. Скрипит, как несмазанные петли.

Нужно выстрелить. Сейчас, не раздумывая. Но как же Коэн важен. С его смертью рушится… всё!

Я ведь знаю, как нужно себя вести и что делать в Нижнем мире, чтобы выжить. Но почему-то не делаю. Надежда на спасение отца сделала меня слабее. В нижнем мире выживает лишь тот, кому нечего терять и нечего хотеть.

Колеблюсь, когда нужно стрелять. И это моя роковая ошибка. Коэн резко поворачивается с оружием в руке и целится в меня. Шах и мат. Как в том сне: бездонное дуло и глаза, направленные на меня.

Надо было стрелять. В спину. Из-за угла.

На лице главаря меняются эмоции. Одна за другой: злость, что помешали, удивление, понимание, ярость.

— Так это ты крыса? — рычит.

— Долго же ты думал, — отвечаю, как сплевываю.

Момент упущен, теперь мне не выбраться. Он меня убьет, не сомневаюсь. Но страха в моих глазах не дождется. Проигрывать тоже надо уметь.

— На что ты рассчитываешь? — удивляется Коэн. — Убирай свою “пукалку”, и, может быть, я не стану тратить на тебя заряд.

Станешь, Коэн. И ты, и я это прекрасно знаем.

Не попасть с такого расстояния нереально. Он выстрелит первым.

— Что здесь происходит? — голос Кесседи звучит откуда-то у меня из-за спины. Он шел тем же маршрутом, что и я, поэтому не могу его увидеть, не поворачиваясь.

Коэн опытный убийца, он даже не переводит взгляд на вновь прибывшего, так и целится точно в середину моего лба.

— Я поймал крысу, — сообщает. — Видишь, кем оказался твой дружок?

— Вижу, — голос Райана звучит одновременно со звуком снятия предохранителя. Он направляет пистолет прямо в голову главарю.

— Вы чего?.. — ахает Фил, стоящий в стороне возле лежащего без движения Питера. В сознании ли он вообще?

— Заткнись, — в один голос отзываются Кесседи и Коэн. Фил замолкает и, кажется, пытается врасти в землю.

— Кесс, не дури, — Коэн продолжает целиться мне в голову. — Я пристрелю твоего дружка раньше.

— Валяй, — у Райана абсолютно спокойный голос. — Тогда я убью тебя с еще большим удовольствием. Давно следовало это сделать.

— Что ж не сделал? — хмыкает Коэн.

— А это уже мое дело, — вести задушевные беседы Райан не настроен. — Кэм, отходи с линии огня, — велит мне. — А ты, Фред, побереги свою голову, она у тебя одна, — Коэну.

Главарь в ярости. На его лице играют желваки. Кожа пошла красными пятнами от бешенства.

Медленно переставляю ноги, отхожу в сторону. Становлюсь у плеча Кесседи.

— И что ты со мной сделаешь? — усмехается Коэн. — Убьешь сейчас?

Ничего не могу поделать с восприятием происходящего. Все кажется нереальным: Коэн, Кесседи, перемена расстановки сил.

Прихожу в себя. Сейчас у нас есть шанс повернуть время вспять. Вернуться к тому, с чем были до этого: СБ получит Коэна. Возможно, нам с Кесседи зачтется за помощь в поимке и спасение Питера.

— Райан, он очень нужен, — прошу. — Очень.

— Знаю, — бросает Кесседи. Он всегда знает больше, чем говорит.

— Да пошли вы, — вдруг рявкает Коэн, резко поворачивается, намереваясь выстрелить. В меня.

Понимаю, что не успею даже снова поднять оружие. А он успеет.

Все происходит в доли секунды, но кажется, что время замирает. Поворот Коэна. Дуло пистолета, направленное на меня. Напряженный палец главаря на спусковом крючке.

Бросаюсь в сторону. Падаю.

Звук выстрела.

Тишина.

Лежу на снегу, тяжело дыша. Боли нет.

— Вставай, умник, — доносится до моих ушей голос Кесседи. Встаю.

Коэн лежит на земле лицом вниз, а под его головой растекается зловещее красное пятно, впитываясь в снег.

Нет-нет-нет.

Мои надежды на спасение отца… Поиск заказчика терактов… Сделка с СБ…

Стою и заворожено смотрю на тело бывшего главаря Проклятых. Вот так. Все кончено.

— Проверь, он жив? — Райан кивает на Питера, выводя меня из оцепенения.

Подхожу, Пит живой и даже в сознании, пытается подняться.

— Осторожно, — подхватываю его, — давай помогу.

— Кесс, ты чего? — слышу испуганный голос Фила. Поворачиваюсь. Райан стоит напротив него с пистолетом. — Кесс, я никому ничего не скажу! Клянусь! — паника. — Какие шпионы? Вы о чем?! Ничего не видел! Кесс! Пожалуйста!

Смотрю и ничего не чувствую. Пусто внутри.

Фил видел слишком много. И уже давно затаил на нас много злобы. Целый океан. Оставить его за спиной сейчас — получить нож в эти самые спины.

— Кесс!

Выстрел и тишина.

Отворачиваюсь. После смерти Мышонка Райан чуть не убил Фила в состоянии аффекта, почти не контролируя себя. Тогда моей целью было помешать убийству. Ради Кесседи, не ради блондина. Сейчас… Сейчас Райан прекрасно осознает, что делает. И не мне его судить. Он поступает так, как нужно. Сейчас и именно в этот момент.

Лицо Кесседи бледное, но сосредоточенное. Подходит к нам.

— Вставай, красавчик, — убирает пистолет за пояс за спину и подхватывает Питера под вторую руку. — Пошли. Ну же!

И мы общими усилиями тащим несчастного связного в пустой барак.

Что же мы натворили?..

27.

Практически волочем Питера на себе. Его шатает, из носа течет кровь. Стекает по подбородку, капает на куртку. Некоторые капли долетают до земли и впитываются в снег.

Кесседи ногой распахивает дверь ближайшего барака, и мы вваливаемся внутрь. Пинает ящик, отталкивая его от стены, чтобы усадить раненого.

Кровотечение из носа не останавливается. Питер садится и пытается запрокинуть голову.

— Ровно сиди, — командует Райан. — Вот так, не хватало еще кровью захлебнуться.

Отхожу на несколько шагов и наблюдаю, как Кесседи достает из кармана кусок ткани, идет обратно к двери, зачерпывает снег и заворачивает.

— Держи, — протягивает Питеру импровизированный компресс. — Приложи… Сильно не прижимай! — рявкает, когда связной дергается от собственного резкого нажатия на поврежденный нос. Пит испуганно косит на него глазами с заплывшими веками, но слушается беспрекословно. — Снотворный газ где?

Теперь во взгляде Питера испуг. Кажется, решил, что его ожидает новый допрос. Кесседи закатывает глаза и поворачивается ко мне. По его лицу все понятно без слов. Делаю шаг вперед.

— Пит, это Райан, — хриплю, откашливаюсь. — Я тебе говорил. Ему можно доверять.

На слове “говорил” Кесседи хмурится, на “можно доверять” приподнимает брови, но оставляет комментарии при себе.

Пит мне верит.

— Я… я, — начинает, закашливается, пытается снова: — я выронил баллончик… не успел…

Но Райана не интересуют оправдания.

— Где выронил? — обрывает.

— Т-там, — взмах свободной руки в сторону, откуда пришли. Второй рукой связной послушно держит компресс на носу.

— Он безопасен?

— Что? — переспрашивает растерянно.

— Газ безопасен? — Кесседи заметно скрипит зубами. — Яд? Последствия на организм?

— Неет! — связной пугается. — Абсолютно безвреден.

— Понятно, — Райан сосредоточен и зол. Очень. Напряжение сквозит в каждом движении. — Ждите здесь, — бросает мне, направляясь к двери.

— А ты? — мой голос даже мне кажется жалким.

— Дам нам фору, — отвечает коротко. Собирается уйти, но потом снова поворачивается ко мне. Смотрит прямо в глаза, серьезно и с угрозой. — А когда вернусь, ты выложишь мне все, как на духу.

— Идет, — киваю, и не думая спорить.

Райан выходит. Остаюсь стоять посреди помещения, тупо смотря ему вслед.

— Куда он? — жалобно спрашивает Питер.

Вздрагиваю. Пожимаю плечами:

— Думаю, возьмет баллончик с газом и усыпит остальных членов банды, чтобы у нас было время.

— На что?

На то, чтобы доделать то, что не успел Коэн — прикопать тебя, идиота, в канаве.

— На что-нибудь, — отвечаю. — О чем ты думал?! — срываюсь. — Ты же эсбэшник, тебя готовили! Так какого черта подставился?

— Меня, наверное, уволят, — вздыхает Питер, опускает голову, виновато смотрит в пол.

— Райан сказал сидеть ровно, — напоминаю. Дергается. Слушается. — Уволят, — передразниваю. — Скажи спасибо, что не убили.

— Этот парень, Кесседи… Он застрелил своих. Почему? — в глазах полнейшее недоумение.

— Ну, ты же вступишься за меня, если Коэн начнет меня убивать? — неудачно шучу.

— Если будет убивать, вступлюсь, — серьезно обещает Райан. — Но только если будет убивать…

Трясу головой, отбрасывая лишние мысли. Потому что Кесседи держит слово, вот почему.

— Давай оставим его причины при нем, — говорю. — Вы проверили информацию о его семье? Убедились?

— Да, — подтверждает Питер. — Все верно. Семья доктора Кесседи была сослана в Нижний мир. Дальше о ней ничего неизвестно. Они?..

— Умерли, — лучше откушу себе язык, чем расскажу про трусливое бегство из жизни отца Райана. Спохватываюсь: — И не вздумай задавать ему о них вопросы!

— Л-ладно, — на лице связного удивление, но он не спорит. — Ты так печешься о нем, — комментирует. — Я тебя не узнаю.

Чтобы узнавать человека вновь, его следует хорошо знать прежде. Ты ни черта обо мне не знаешь, Пит. Ни черта.

Поджимаю губы и не отвечаю. Подхожу к двери, выглядываю. На белом снегу четко выделяются два мертвых тела и кровь.

— Ты можешь вызвать своих? — спрашиваю, возвращаясь.

— Нет, — качает головой. Это ошибка, из носа снова начинает течь кровь. — Назначено время и место, где меня заберут. Вы же мне поможете?

От надежды в его глазах и детской наивности у меня начинает болеть голова. Прижимаю ладонь ко лбу, приподнимая козырек кепки. Пит, ты только что завалил операцию, уничтожил все наши шансы, а думаешь лишь о том, как вернуться домой.

Молчу. Не стану ничего обещать.

Почему Райан так долго?

В ответ на мои мысли слышу скрип снега под ботинками. Сжимаю рукоять пистолета в кармане. Это может быть кто угодно.

— Это я, — доносится снаружи, — будь добр, не пытайся меня пристрелить или прирезать.

Разжимаю пальцы. Кесседи предусмотрителен, как всегда.

— Ну что? — спрашиваю, стоит ему появиться на пороге.

Дергает плечом, руки в карманах.

— Ничего. Отнес Рыжего в барак, остальных усыпил. Сколько это дрянь действует?

Пит вжимает голову в плечи под тяжелым взглядом Кесседи.

— Час, может, чуть больше.

— Пойдет, — Райан принимает ответ, подходит ближе. — Кровь остановилась?

— Вроде…

— Да убери ты тряпку! — раздраженно вырывает бывший компресс из рук. — Видишь же, все растаяло. Дай посмотрю, — Пит дергается и снова жалобно смотрит на меня. Кесседи чертыхается. — Ладно, будем общаться с помощью переводчика. Кэм, скажи своему другу-идиоту, что если у него нет в рукаве бригады “скорой помощи”, лучше ему дать мне посмотреть нос.

Дарю связному красноречивый взгляд. Друг… С такими друзьями враги не нужны.

— А ты доктор? — недоверчиво спрашивает Питер, но больше не отклоняется. Пальцы Кесседи осторожно пробегают по его переносице.

— Патологоанатом, — огрызается. — Даже перелома нет, легкое смещение, — надавливает.

— Уй! — воет Питер.

— Поплачь еще, — Кесседи отряхивает ладони одну об другую с таким видом, будто прикоснулся к ядовитой змее. — Ну, — отходит, скрещивает руки на груди. — Я жду. Объясняйте, — чувствую себя хулиганом в кабинете директора школы. И как ему только удается? — Ну же, — настаивает. — Я имею право знать, ради чего только что убил двух членов своей банды, и во что ввязался по вашей милости.

Пит дотрагивается до переносицы, с удивлением обнаруживает, что теперь все на месте, а потом решается:

— В Верхнем мире был совершен ряд терактов, прекратившихся полгода назад, — начинает точь-в-точь как на моем инструктаже перед экраном. Вижу, как Райан хмурится, сопоставляя даты и события в банде. — Недавно неизвестные стали закупать составляющие для взрывчатых устройств того же типа, что были использованы ранее. Мы подозреваем, что готовится новый теракт…

— Мы здесь при чем? — жестко обрывает Кесседи.

— Коэн был замечен на камерах наблюдения, — решаю внести ясность, пока Питер вновь не углубился в витиеватые объяснения. — СБ считает, что “наверху” есть заказчик, а Коэн — исполнитель.

— Нанятый через третьих лиц, — заканчивает за меня Райан. — Поэтому допросить не вариант? — взгляд на Пита.

— Допрос был как крайний вариант, — отвечает тот.

— Поздравляю, ты этот вариант только что похерил.

Питер возмущенно вскидывает голову, глаза пылают праведным гневом:

— Это же не я его убил! Я был готов умереть, но сохранить ему жизнь!

Кесседи презрительно кривится.

— А заодно и прихватить с собой своего шпиона, — бросает взгляд в мою сторону. — Героически, ничего не скажешь. Ну а ты? — снова внимание ко мне. — Ты на кой черт в это влез? В жизни не поверю, что из жажды справедливости.

Мне нет смысла врать.

— Мой отец в тюрьме, — признаюсь. — Они обещали его освободить, если помогу.

Впервые с момента смерти Коэна вижу в глазах Кесседи нечто похожее на сожаление. Он сочувствует? Мне? После всего, во что я и СБ его втянули? Это даже не смешно.

— Ты спас мне жизнь, — спешу внести ясность.

— Угу, — Райан отмахивается. — И вляпался по самые уши, — барабанит пальцами по рукаву куртки. — Теперь что, господин эсбэшник? План какой?

Питер вжимает голову в плечи.

— Нет плана, — признается обреченно.

Кесседи переводит взгляд на меня.

— А у тебя?

Любой мой план подразумевал Коэна. И что делать теперь, понятия не имею. Мы знаем, куда направлялся главарь, но как он собирался вызвать своих сообщников, нет даже подозрений. Не могут же “верхние” постоянно ждать его на границе. Значит, должен быть подан знак. Но какой?

— Мы можем пойти к границе, как и собирался Коэн, — высказываюсь.

— И что мы там будем делать? — язвит Райан. — Танцы с бубном выплясывать? У Фреда не могла быть назначена встреча в конкретную дату, — вторит моим мыслям, — и дом Гвен мы покинули неожиданно.

— Он собирался дойти до границы и подать условный сигнал, — соглашаюсь.

— Да уж, — протягивает Кесседи, трет сзади шею, снова барабанит по рукаву. Кажется, приступ злобы отступает, уступив место усталости. — Как выглядит граница? — спрашивает Пита. — Ты хоть это знаешь?

Эсбэшник разводит руками:

— Высоченная стена под напряжением. Куча камер.

— Может несанкционированно просматриваться кем-то?

— Исключено! — Питер интенсивно трясет головой, после чего хватается за висок. Резкие движения ему сейчас противопоказаны.

— Значит, у Фреда есть средство связи, — делает вывод Райан.

— Так просто? — не верит Пит.

— Еще раз скажешь, что все очень просто, устрою тебе не смещение, а настоящий перелом, — серьезно обещает ему Кесседи. Связной затыкается, поглядывает с опаской.

Вмешиваюсь:

— Если у него где-то припрятан коммуникатор, то зачем идти к границе?

— А ты видел вышки связи в Нижнем мире? Патруль использует рации ближнего действия. Коммуникаторы здесь “не ловят”.

Мои глаза округляются.

— Он шел к границе чтобы иметь возможность поймать сеть!

Черт, Кесседи, ты гений!

— Похоже на то, — кивает. — Пошли искать коммуникатор?

— Сейчас? — ахает Пит.

— Да нет, зачем? Посидим, чай попьем. Завтра поищем, — огрызается Райан. — Пошли, — говорит мне, — а ты, приятель, ждешь нас здесь.

Питер покладисто обещает сидеть и не высовываться. А мы выходим на улицу.

С мрачного неба начинают лететь мелкие снежинки. Ежусь, поднимаю воротник куртки повыше. Промозгло и холодно.

— Умник, мы вляпались по самое горло, — высказывается Кесседи, когда оказываемся вне зоны слышимости эсбэшника.

— Угу, — соглашаюсь. В моей голове полный бардак.

— Ты ему вообще веришь? Он не даст деру и не посоветует своим просто прилететь и перестрелять нас, как диких собак?

Оглядываюсь. Барак стоит темным пятном позади. Перед глазами кружат снежинки.

— Никуда не денется, — говорю уверенно. — Он испугался тебя гораздо больше, чем Фила и Коэна.

— Это еще почему? — брови Кесседи удивленно взлетают под шапку.

— Ты бы себя видел, — хмыкаю. Напряжение постепенно отступает.

Пожимает плечами. Не спорит.

Мы подходим к месту трагических событий. Коэн лежит ничком, Фил навзничь. Кесседи опускается на корточки перед телом бывшего главаря, обшаривает карманы. Лицо вновь становится отрешенным и сосредоточенным. Движения методичные, правый карман, левый, нагрудные, потайные на куртке.

— Ничего, — набирает в ладони снег, затем выпрямляется, вытирает руки о штаны.

— Значит, в рюкзаке, — думаю вслух.

— Угу, — Кесседи осматривается. — Убрать бы их.

— Хоронить? — морщусь.

— Ага, а копать будет твой приятель. Носом.

В итоге стаскиваем тела в глубокую канаву. Снег усиливается, так что скоро их занесет, и скроет от глаз.

В бараке мертвая тишина. Все спят вповалку. Костер едва тлеет. Подбрасываю дров.

Кесседи уже роется в рюкзаке Коэна.

— Ни черта.

— Карманы, — советую. Присаживаюсь рядом, заглядываю. Волнуюсь. Если мы ошиблись в своих предположениях, других идей у нас нет.

— Нашел! — восклицает Райан и извлекает на свет небольшой и явно много повидавший коммуникатор. Когда-то он был наручным, но ремешок отломан. Экран поцарапан.

Кесседи поочередно нажимает на все кнопки. Наконец, прибор реагирует. Вздрагивает, экран оживает. Появляется надпись: “Вызов невозможен”. Райан дарит мне красноречивый взгляд: мы были правы.

28.

Как и ожидаю, когда возвращаемся, Питер сидит на месте. Послушный, мать его.

Кесседи демонстрирует коммуникатор.

— Нашли, — сообщает. Пит вскидывает голову, глаза загораются. — Сети нет, как мы и думали.

Рассматриваю эсбэшника. Вид тот еще: глаза заплывшие, веки синие, нос распух, губы разбиты. Но держится бодро. Ловлю себя на злой мысли, что мало досталось.

Райан благоразумно оставляет коммуникатор при себе и убирает в карман. Затем подходит к Питеру и становится напротив, скрестив руки на груди.

— Значит, так, — произносит серьезно. — Предлагаю сделку. Мы идем в прежнем направлении, ловим сеть, вызываем подельников Коэна от его имени и ждем, пока за нами придут. Они приходят, вы берете их тепленькими. Допрашиваете, выясняете, что там вас интересует. Твоя карьера спасена. А мы убираемся восвояси. Идет?

У Пита начинает дрожать нижняя губа.

— Как — убираетесь? — удивляется.

— Восвояси, — повторяет Кесседи. — К черту. Подальше. Куда глаза глядят. Называй, как тебе больше нравится.

Питер пристально смотрит на Райана несколько долгих секунд, но быстро ориентируется, что в этом споре ему не победить. Переключается на меня.

— Кэм, ты ведь понимаешь, что для освобождения твоего отца этого мало?

Вот же гаденыш. Думает, что его жизни больше ничего не угрожает, и начинает качать права. Шантажировать.

— Понимаю, — цежу сквозь зубы.

Отворачиваюсь. Пялюсь в облезлую дверь. Тошно. Шанс на освобождение отца был погублен со смертью Коэна. И без него знаю.

Слышу голос Райана:

— И чего же будет достаточно?

— Нам нужен заказчик, — отвечает с готовностью Питер. Не сомневаюсь, он ожидал этого вопроса от меня, но и такой вариант вполне устраивает. — Если ты представишься новым главарем, и тебе удастся втереться им в доверие, возможно, у нас получится выйти на самого главного.

Повисает тишина. Мертвая. Пугающая. Пустая.

Медленно поворачиваю голову. Кесседи, так и стоит напротив Пита, сложив руки на груди. Лицо серьезное. Губы поджаты.

Молчу. Не могу просить. Не стану.

— Ты предлагаешь, — заговаривает Райан, — связаться неизвестно с кем. Сообщить, что я вместо Коэна и весь к их услугам. Втянуть в это остальных. Вляпаться еще глубже, рискуя своей жизнью и жизнями оставшихся членов банды, — Пит придушенно кивает. — Ради чего? — голос Кесседи становится жестче. Питер втягивает голову в плечи.

— Ради сделки, которую заключил Кэм, — отвечает неуверенно.

Райан кривится.

— Не слишком ли высока цена за освобождение одного заключенного? Чьим бы отцом он там ни был.

Вздрагиваю. Жестоко. Но справедливо. Прикусываю губу до крови. Молчу. Кесседи прав. Он сделал для меня много больше, чем можно было бы даже мечтать. Просить его и дальше рисковать ради меня не имею права.

— Я могу поговорить с полковником, — предлагает Пит. — Возможно, СБ пойдет на еще одну сделку. Скажи, чего ты хочешь?

Даже находясь в стороне, мне хочется поежиться от взгляда, которым Кесседи награждает связного.

— Дай-ка подумать, — протягивает. — Что же я могу попросить за то, что принесу в жертву остатки банды? Двоих мне мало. Дайте добить других. Так?! — нависает над эсбэшником. Тот шарахается. Врезается спиной в стену позади. Чуть не слетает с ящика.

— СБ будет все контролировать. Никто не умрет.

— Такие же опытные спецы, как ты?

— Опытные, — Пит окончательно “сдувается”. — Не как я.

— Кэм, — Райан поворачивается ко мне, — ты ему веришь? — спрашивает. — Веришь, что если мы ввяжемся в это, Проклятым ничего не грозит, и СБ нас защитит?

Качаю головой. СБ уже показало свое истинное лицо. Мне нет причин им верить. Надеяться на освобождение отца — тоже нет.

— Но там же погибнут люди, — не сдается Пит. — Невиновные. Если мы не поймаем зачинщика, жертвы продолжатся. Люди будут умирать! — голос связного так и звенит праведным гневом. Глаза горят. Тут дело даже не в желании выслужиться. Он верит в то, что говорит.

Райан улыбается, глядя на него. И от этой невеселой улыбки бросает в дрожь. Устало трет переносицу, а потом разворачивается и выходит на улицу. Пит бросает на меня затравленный взгляд. Хочется выругаться, но сдерживаюсь. Нет смысла сотрясать воздух. Иду за Кесседи.

Стоит открыть дверь, в лицо жалят снежинки. Снег усилился. Перед лицом сплошное белое марево. Спускаюсь с крыльца.

Райан сидит на нижней ступени, опустив голову. Сигареты давно кончились, но привычка осталась: крутит в пальцах где-то подобранную щепку. Сажусь рядом. Даже не поворачивается в мою сторону.

— Люди гибнут, — передразнивает Питера, смотрит куда-то в сторону. Снежинки оседают на длинных ресницах. — Невиновные. А сколько гибнут тут без всяких террористов, ему невдомек, — сплевывает, заканчивает с отвращением: — Спасатели, чтоб их.

— Они не понимают, — говорю. Вступаюсь за “верхних”, надо же. — Пита можно долго бить головой о стену, он все равно не поймет.

— Знаю, — не спорит. Еще бы ему не знать, никто из нас не думал о Нижнем мире, пока не познал все его прелести на собственной шкуре. — Тошнит просто от патриотических речей, — ежится, стряхивает с плеча снег. — Не могу находиться с ним в одном помещении, — признается. — Иначе мой сегодняшний день не закончится двумя убийствами.

Повисает молчание. Снег валит. Ветра нет. Сижу и заворожено наблюдаю, как новый слой ложится на утоптанную дорожку к зданию.

— Ты раньше убивал? — спрашиваю, все еще смотря в никуда.

— Да, — короткий ответ.

— Что изменилось в этот раз?

— Я не убивал безоружных.

Фил. Конечно. Поджимаю губы. Все еще помню чувство после смерти Здоровяка Сида и непреодолимое желание мыть руки. Снова и снова, сдирая кожу. Сид тоже был без оружия, и мой удар был совершен из-за спины. Мне нечего сказать и нечем утешить. Хотя очень хочется. Не умею подбадривать.

Решаю:

— Скажу Питу, что вариантов нет. Сделаем, как ты говоришь. СБ проглотит, как меньшее из зол. И Проклятые смогут уйти.

— А ты? — впервые за время разговора поворачивается ко мне. Ресницы совсем белые.

Пожимаю плечами. А что — я?

— Не знаю, — признаюсь. Будущее кажется мне непроглядной тьмой, из которой мне удалось выбраться на время задания СБ. У меня была цель, шаткая, призрачная надежда. А теперь снова ничего. Буду просто просыпаться, куда-то идти, что-то делать, засыпать, видеть кошмары и снова просыпаться. Не имеет значения где.

— То есть ты не пойдешь с нами? — прищуривается, снег слетает с ресниц.

Не могу повторить второе “не знаю”. Отворачиваюсь, смотрю на полет снежинок. Пушистые, белые, чистые. Козырек кепки защищает глаза.

— Джек родился и вырос в Нижнем мире, — нарушает молчание Кесседи. — Он не видел другой жизни, но не готов был мириться с тем, что происходит вокруг. У него всегда была цель — что-то изменить.

Меня пробирает озноб.

— Уж не думаешь ли ты согласиться на предложение Пита?

Отвечает не сразу.

— Я могу увести Проклятых отсюда, и они пойдут за мной. Мы будем скитаться, воровать и грабить. Можем наткнуться на банду Сида и отомстить за Мышонка, или они отомстят нам повторно. Или мы поубиваем друг друга, и дело с концом. Бессмысленно. Понимаешь? — снова смотрит на меня. Во взгляде нет ничего от того парня, который разговаривал с сотрудником СБ из Верхнего мира таким тоном, что у того поджилки тряслись. Властность, самоуверенность… Сейчас на меня смотрит будто другой человек.

— Понимаю, — разлепляю губы.

— Я ничего для себя не хочу, — продолжает, — но я хотел бы вытащить их, — кивок в сторону барака, где все еще мирно спят Проклятые. — Они ведь ничего не видели в этой жизни. Страх, побои и безысходность.

Хмыкаю.

— Это ты сейчас говоришь или Джек?

Пожимает плечами:

— Когда проводишь с человеком бок о бок четыре года, он волей-неволей проникает тебе под кожу.

Не могу судить. Все эти годы моим спутником было только одиночество, и Райан первый человек, встретившийся мне в Нижнем мире, с которым хорошо просто говорить.

— За что сидит твой отец? — спрашивает Кесседи, внезапно переводя тему. Вздрагиваю, как от удара.

— За убийство мамы, — его брови приподнимаются, но он ждет пояснения, не задавая вопросов. — Во флайере отказали тормоза. Они попали в аварию. В крови отца нашли алкоголь. Приписали умышленное убийство.

— Он был пьян?

— Нет, — пожалуй, это единственное, в чем я не сомневаюсь. — Важная сделка. Принял успокоительное для уверенности. На способность к вождению влияния никакого.

— Тогда — несчастный случай?

— Или подстава, — голос звучит резко. Злюсь, но вовсе не на собеседника. — Я думаю, что папу подставили.

— А ты уверен, что он жив?

— Полковник сказал, что жив, — взгляд Кесседи более чем красноречив. — Райан, — не выдерживаю, — что ты хочешь услышать?! Что я понятия не имею? Что мне было легче поверить СБ на слово и иметь хоть какую-то надежду и цель? — отворачиваюсь, понижаю голос. — Знаю, что он может быть давно мертв. Но когда я узнаю это наверняка, точно сломаюсь.

Никогда и ни с кем мне не приходилось раскрываться настолько. Не знаю, что на меня нашло. Какое дело может быть Райану до того, сломаюсь я или нет.

Еще расплачься у него на плече… Заткнись, Кэм!

— Ну что, попробуем? — вдруг спрашивает Кесседи.

Так резко вскидываю голову, что в шее что-то хрустит.

— Ты серьезно?

Уже привычная кривоватая улыбка.

— Вроде бы не шучу.

— А они? — бросаю взгляд на соседний барак.

— А им лучше знать поменьше. Как думаешь, зачем Коэн тащил их с собой?

— Смертники, — отвечаю, не сомневаясь. Иначе как объяснить, что в прошлый раз он вернулся один.

— Вот именно, — кивает Райан. — Если бы Коэн остался жив, они все были бы не жильцы. Мы можем хотя бы попробовать.

В горле ком. Сглатываю. Мы… Это “мы” звучит непривычно. Маняще и неправильно одновременно.

Кесседи протягивает руку.

— Ну что, умник, влипать, так влипать? Рискнем?

Протягиваю руку в ответ. Ладонь Райана сухая и теплая. Рукопожатие крепкое. Моя — предательски дрожит.

Почему-то так и казалось, что у Кесседи теплые руки. Руки потомственного хирурга с тонкими пальцами. Тоска по касанию… Внутри что-то ёкает. Где-то в районе солнечного сплетения. Торопливо убираю руки в карманы.

— Рискнем, — бормочу, опуская голову и прячась за козырьком. Не хватало ему еще увидеть покрасневшие щеки.

***

С Питом договариваемся, что он уходит и сообщает СБ о случившемся. Они проследят за нашим передвижением. А когда подойдем ближе к границе, на нас снова выйдут, и только после этого мы подадим сигнал сообщникам Коэна.

Питер больше кивает, откровенно побаиваясь Кесседи. На меня поглядывает, скорее, с сочувствием, мол, в обществе какого человека мне приходится находиться. Знал бы ты, Пит, что Райан — лучшее, что случилось со мной за эти четыре года.

Связной уходит, прихрамывая. Мы, не сговариваясь, провожаем его взглядом, а потом плетемся в барак.

Снег и не думает останавливаться. Следы часовой давности уже занесены. Канава, где покоятся тела Коэна и Фила, постепенно наполняется, и скоро не останется ни намека на то, что в ней что-то спрятано.

Со временем Питер напутал, как и со всем остальным. Прошло уже больше часа, а Проклятые по-прежнему спят. Даже Попс, которого “успокоили” первым. Райан обходит всех, проверяет пульс.

— Нормально, — сообщает с облегчением в голосе. Плечи устало опускаются. Осматривается. — Давай еще один костер разведем, что ли?

Киваю, соглашаясь. Прежний костер почти прогорел. В помещении холодно. Ежусь и иду искать материал для растопки. Райан подбрасывает дощечки в едва тлеющий огонь.

Нахожу в соседней комнате куски поломанного стула, приволакиваю, размещаю на свободном месте. Кесседи достает из своего рюкзака остатки книги, кидает мне. Ловлю, разжигаю огонь.

— Почему они приняли Коэна? — спрашиваю, стоя на коленях у нового костра и подкладывая бумагу под деревяшку. — Они любили и уважали Джека, а потом — раз! — и “Да здравствует король!”?

— Поединок, — откликается Райан, уже успевший, заново разжечь пламя. — Фред вызвал главаря банды на поединок и победил. Законы Нижнего мира. Его право на главенство было неоспоримо. По их меркам.

— И они так же примут тебя? — поднимаюсь с пола. Любуюсь своей работой. Отхожу, беру свое одеяло и подтаскиваю к огню.

— Угу, — Кесседи устраивается неподалеку. Садится, согнув ноги в коленях и обхватив их руками. — Если скажу, что был поединок.

— И скажешь.

— Скажу, — барабанит пальцами по штанине. — Куда мне деваться.

Вздыхаю с облегчением. Правильно. Меньше знают, крепче спят. Кстати о сне.

— Как думаешь, они еще долго? — указываю подбородком на спящих. Неосознанно копирую позу Райана.

— Да пусть себе, — отвечает. — По мне, чем дольше, тем лучше. Снег валит, некуда торопиться.

Бросаю взгляд на выход. Самые бойкие снежинки залетают в щель. У двери намечается сугроб. Райан прав, торопиться некуда. Все, что могло сегодня случиться, уже произошло.

Чувствую страшную усталость. Поспать бы. Зеваю.

— Спи, — замечает Кесседи мое состояние. — Я точно не усну, так что подежурю.

— Угу, — бормочу. Хотя следовало бы поблагодарить.

Укладываюсь и мгновенно проваливаюсь в сон. Без кошмаров.

29.

Девочка стремительно взбегает по ступеням крыльца. Распахивает дверь. Бросает школьную сумку у порога и мчится наверх по лестнице.

— Милая, все в порядке?! — кричит мама из комнаты.

— Все хорошо! — откликается девочка на бегу. На глаза рвутся непрошенные слезы. Она всхлипывает и упрямо вытирает их рукавом. — Все замечательно. Лучше всех, — бормочет уже себе под нос.

В комнате прохладно. Окна приоткрыты. Легкий ветерок колышет тюль в мелких бабочках и цветах. Девочка не любит духоту, но сейчас ей холодно. Подбегает к окну и с грохотом захлопывает раму. Холодно и обидно.

— Дорогая, — мать поднимается наверх и деликатно стучит в дверь, — могу я войти?

— Нет! — девочка плюхается на кровать, пинает плюшевого медведя, попавшего под руку.

— Хм… — повисает пауза. — Хорошо, — мама не настаивает. — Я ухожу, но если захочешь поговорить, ты же знаешь, я всегда выслушаю.

Девочка опять всхлипывает. Она не хочет говорить. Она ничего не хочет. Разве что провалиться сквозь землю. Но когда слышит удаляющиеся шаги на лестнице, вскакивает, распахивает дверь.

— Маааам! Не уходи!

Женщина останавливается. Разворачивается. Поднимается обратно.

— Ну и что происходит? — спрашивает строго, скрестив руки на груди. — А, юная леди? Почему истерика?

Девочка шмыгает носом. Садится на кровать, впившись пальцами в покрывало, и отворачивается.

— Шон пригласил Кимберли на бал.

Мать прикрывает дверь. Подходит. Садится рядом. Обнимает за плечи. Девочка упрямо дергает плечом, сбрасывая руку.

— Тебе, правда, так нравится этот мальчик?

— Нравится, — заявляет девочка уверенно. Она и сама не знает, с чего ей сдался этот Шон. Но ей хотелось, чтобы он пригласил на бал именно ее, а не выскочку Кимберли Свон.

— Ты же сама говорила, что и словом с ним не перемолвилась, — мягко напоминает мама.

— Зато Ким разливается соловьем, — бурчит зло.

— Ну, может быть, она ему на самом деле нравится…

— А я? — девочка вскидывает голову. — А я? Как же я?

Мать снисходительно улыбается.

— А ты понравишься другому мальчику, — ласково проводит по волосам, недавно коротко остриженным и потому торчащим в разные стороны. — А другой мальчик понравится тебе. И это будет по-настоящему.

Девочка некоторое время молчит. Да как мальчишка может понравиться по-настоящему? Они все не от мира сего. Шон, разве что, посимпатичнее других одноклассников.

— А как это по-настоящему? — спрашивает серьезно.

— Ты поймешь, — улыбается мать. — Дело будет не во внешности и не в популярности. Ты просто встретишь своего человека и не захочешь с ним расставаться.

— Как вы с папой? — девочка упирается лбом в материнское плечо.

— Как мы с папой, — соглашается та. — Я симпатизировала многим парням, но когда познакомилась с твоим отцом, то быстро поняла, что он самый лучший.

— Как поняла-то? — девочка поднимает голову, заглядывает в глаза. Мать говорит какими-то загадками.

— Сердцем, милая. Сердцем…

Улыбка матери. Глупость и наивность девочки. Фальшивая выдуманная влюбленность. Все это теперь так далеко.

Не хочу просыпаться. Мне тепло и спокойно. Непривычно и в то же время хорошо. Лежу с закрытыми глазами, чувствуя, как приятно подпекает бок костер.

Костер!

Осознание и воспоминания о том, что предшествовало сну, бьют по голове. Коэн, Пит, Фил, Кесседи…

Отбрасываю одеяло. Сажусь. Возле меня никого нет.

Тру глаза, часто моргаю и осматриваюсь. А вот и Проклятые. Проснулись, а теперь сидят вокруг большего костра, зажженного еще при Коэне. Не хочу влезать. Раз меня никто не будил, значит, мое присутствие не требуется.

Сажусь поудобнее, набрасываю одеяло на плечи, обхватываю колени. У костра хорошо. Не разожги мы второй, в такую погоду пришлось бы туго. Уже совсем темно, но снег не прекращается. У порога собрался приличных размеров сугроб. Штиль закончился. Угрожающе воет ветер.

— Зачем ты вызвал Фреда? — слышу испуганный голос Попса. — Что произошло?

— Убивший главаря — новый главарь, — басит Курт.

— Фред, правда, мертв? — не верит Олаф. Он был приближен к Коэну больше других.

— Правда, — голос Райана лишен эмоций. — Лежит в канаве за соседним бараком. Кто не верит, можете раскопать.

Повисает молчание. На какое-то мгновение мне становится страшно, что законы Нижнего мира законами Нижнего мира, а нового главаря не примут.

— А где Фил? — спрашивает Рид, первым заметивший пропажу.

— Он тоже мертв.

— Ого! — ахает Кир. — Так в этом все дело?! Фред убил Фила, а ты за это вызвал его на поединок, да?

Вздрагиваю. Эта версия просто гениальна, и стирает большинство вопросов. Нельзя ее упускать!

— Так все и было, — вытягивая шею, подаю голос из своего угла. — Я свидетель! — надеюсь, после этих слов мне не будет являться в кошмарах разъяренный призрак блондина.

Головы поворачиваются в мою сторону. Райан дарит мне хмурый взгляд, но молчит. Он тоже понимает, что предположение Кира играет нам на руку. Поэтому не оспаривает.

— Так что вот так, — подводит итог Кесседи. — Вы или со мной или идете своей дорогой. Я никого не держу. Но кто останется, должен подчиняться.

— Да куда мы, — Брэд.

— Я всегда с тобой, — Курт.

— Банда есть банда, — Олаф.

— Все с тобой, Кесс, — высказывается Рид.

— Мы и раньше тебе подчинялись, — поддакивает Кир, широко улыбаясь, довольный умным высказыванием.

— Вот и отлично, — а вот улыбка у Райана натянутая. — Ждем окончания снегопада и идем дальше.

— Куда? — спрашивает Олаф. — У Фреда же был план…

— Теперь этот план есть у меня, — обрывает его новый главарь, не дав пуститься в рассуждения. — И мы идем к границе Верхнего мира.

— Чего?!

— Ого!

— Ничего себе!

— Мы перелезем через стену? — наивный Попс.

— Перелетим, — обещает Райан, тоном, мгновенно пресекающим дальнейшие расспросы. — А сейчас отдыхаем и набираемся сил.

Члены банды торопливо кивают. В глазах смятение и надежда. Интересно, когда Коэн сменил Джека на посту главаря, они тоже верили в светлое будущее с новым командиром?

Кесседи встает со своего места. Отходит от остальных. Приближается ко мне. Молча слежу за ним взглядом. Темные круги под глазами, осунувшееся лицо. Он ведь и не спал вовсе. Это я тут отсыпаюсь в свое удовольствие.

Это будет по-настоящему…

Вздрагиваю. Трясу головой, чтобы отделаться от воспоминаний о сне. Приснится же.

— Ты чего? — замечает Кесседи мое странное поведение.

— Ничего, — бурчу.

Садится рядом. Смотрит на огонь.

— Мы вдвоем у одного костра. Они впятером у другого, — говорю шепотом, чтобы нас не услышали. — Костер главаря неприкосновенен?

— Ага, — отзывается Райан. — Они привыкнут к новым порядкам, — замолкает на некоторое время, потом заканчивает: — Если успеют.

— А как было при Джеке? — интересуюсь.

Косится в мою сторону:

— Ты про костры?

— Угу.

— По мере необходимости, — пожимает плечами. — В большом помещении несколько. В маленьком — один. А потом мы поселились в доме Гвен, и необходимость в кострах отпала.

— Так это Джек устроил жилье в доме Гвен и Рынды? — удивляюсь, почему раньше это не пришло мне в голову.

— Ну не Коэн же, — хмыкает Кесседи. — Фред думал о том, как бы поиметь женщину, договориться с ней он бы не додумался.

Замолкаю и несколько минут просто пялюсь в огонь. Языки пламени завораживают и убаюкивают. Снова тянет в сон. Непривычно тепло.

— Умник, — тихо окликает Райан.

— А? — поворачиваюсь к нему. Смотрит серьезно.

— Ты все мне рассказал?

— Ты о чем?

Пожимает плечом:

— Обо всем. Мы уже вляпались достаточно глубоко, но я планирую увязнуть еще глубже. Мне нужно знать. И если ты что-то еще не сказал, говори сейчас.

Сглатываю. Райан, если бы ты знал…

Здесь и сейчас мне очень хочется ему рассказать. Всю правду. Без остатка.

Нет.

— Я все тебе рассказал, — заверяю.

Кесседи сверлит меня взглядом, потом отворачивается. Плечи расслабляются.

— Хорошо, — верит. — Все, так все.

Осторожно выдыхаю. Нервы. Чертовы нервы.

— Знаешь, что не дает мне покоя, — снова заговаривает. — Неужели все эсбэшники такие растяпы, или нам достался такой редкий экземпляр?

Думаю несколько минут, прежде чем ответить.

— Полковник не показался мне дураком, — высказываюсь. — Дельный мужик. Серьезный. Кто знает, какой на деле. Но он и не оперативник.

— Служба безопасности, — произносит Кесседи на манер ругательства. — Такой службе нужна еще одна служба. Желательно Спасения.

Вздыхаю. Кладу голову щекой на колено.

— Они расслабились. Тихая и спокойная жизнь в достатке. Преступности почти нет. Теракты для них как гром среди ясного неба.

— Не удивлюсь, если заказчик, за которым они так охотятся, один из них. Например, твой полковник.

— Коннери? — хмурюсь.

— Ну, это бы объяснило, зачем он послал на дело этого олуха, — Кесседи усмехается. Понимаю, что про Коннери он несерьезно.

Шутит, значит, отошел. Хорошо.

— Ты бы поспал, главарь, а? — советую.

— Главарь, — повторяет Райан одними губами. — Да уж… — встряхивается, отбрасывая хмурые мысли. — Тут ты прав, умник, — говорит почти что весело. — Ну, на то ты и умник, чтобы быть правым.

— Да иди ты, — наигранно обижаюсь.

Здесь и сейчас в отсутствие Коэна мне, правда, легко и спокойно. А что если связываться с СБ нет смысла? Вдруг первый пришедший Райану в голову вариант был единственно верным? Помочь Службе Безопасности взять подельников Коэна, и уйти, куда глаза глядят? И мне можно было бы остаться с ними. С этим главарем пребывание в банде не было бы мне в тягость. Скорее, наоборот.

А потом Кесседи однажды узнает правду. И все изменится. Нет уж.

Райан расправляет одеяло и укладывается спать спиной ко мне. Некоторое время сижу и просто смотрю на него. Потом вздыхаю и отворачиваюсь.

“Это будет по-настоящему, — говорила мать девочке. — Ты узнаешь…”

Поджимаю губы. Жаль, что девочка умерла. Возможно, как раз сейчас она бы нашла это “настоящее”.

Но девочки давно нет. Есть только я.

На улице завывает метель. В другом углу помещения тихо переговариваются Проклятые. Им нужно переварить и принять то, что теперь у них новый главарь. Не беспокоюсь. Райана ценят и уважают. С этим не будет проблем.

Ложусь набок. Укрываюсь с головой. Хочу просто забыться.

30.

Мы больше не идем ночами. Ожидаем прекращения снега, и выступаем с утра. Не прячемся, а, наоборот, надеемся, что не пропадем с радаров СБ.

В первые несколько дней в банде чувствуется напряжение. Проклятые с опаской поглядывают на Райана, ожидая изменения в его поведении в связи с новым статусом. Но ничего не происходит. Кесседи ведет себя как обычно.

Снега по колено. Идти тяжело. Но больше нет Коэна, который бы гнал банду вопреки всему вперед на предельной скорости. Мы продираемся через сугробы ровно столько, чтобы устать, но еще не падать с ног, и устраиваем привалы. Лишь потом отправляемся в путь.

Проходит еще несколько дней. Должно быть, до границы уже рукой подать. Жилых или даже бывших жилых поселков больше не попадается. Вокруг только снег и никакого укрытия. Кажется, что мы в непроглядной снежной пустыне, куда не ступала нога человека.

Когда идем шесть часов кряду, а пейзаж не меняется, Райан командует привал. Солнце садится, на небосводе становятся видны редкие звезды.

— Делать нечего, ночуем под открытым небом, — объявляет новоиспеченный главарь.

Проклятые переглядываются. В глазах и на лицах сомнение. Всеобщее недоумение высказывает Олаф:

— Кесс, ты уверен? Без костров мы замерзнем насмерть. А огонь может привлечь внимание патрулей, других банд или вообще Службы безопасности Верхнего мира.

Морщусь и опускаю голову, чтобы козырек скрыл лицо. Служба безопасности, как же. Где они все эти дни?

— А похоже, что я неуверен? — огрызается Райан. Молодец, не хватало еще, чтобы члены банды начали в нем сомневаться.

Олаф тушуется:

— Нет, я просто…

Отлично, нужный эффект достигнут. Голос Кесседи смягчается:

— Здесь нет никого и ничего. Ни одна банда так далеко не забредет. Патрули эту территорию не контролируют. А СБ… СБ на нас плевать.

Склоняюсь к тому, чтобы согласиться. Со встречи с Питером и смерти Коэна прошло три дня. Связного забрали свои. Пусть, ему требуется лечение, но он же там не один. Неужели нельзя послать к нам еще кого-то? Пит обещал, что с нами выйдут на связь до того, как мы достигнем границы. Так где же они? Коннери не нашел, кем заменить Питера? Тогда что мешало прийти ему самому, черт его дери?

Эти вопросы распирают меня изнутри не первый день. Прошлую ночь удалось поспать только пару часов. Все время казалось, что вот-вот мимо нашего укрытия промелькнет тень, кто-то поскребется в дверь, выпустит петарду в небо, в конце концов. Но ничего не случилось. Банда переночевала в заброшенном бараке и пошла своей дорогой. От СБ — ни звука.

Могли ли они передумать? Что, если после провала Пита, а следовательно, и моего, план был изменен? На нас никакой надежды, и они отправились прорабатывать остальные варианты? Тогда… что? Есть ли смысл связываться с подельниками Коэна? Да и сработает ли коммуникатор, когда мы окажемся ближе к границе?

Вопросы, вопросы… Ответов нет.

Общими усилиями расчищаем место для ночевки. Снега навалило мне чуть выше колена. Расчистив небольшую площадку, чтобы все могли уместиться, получаем неплохое укрытие от ветра. Снег выполняет роль стен по всему периметру, невысоких, но это лучше, чем ничего.

На прошлом привале в нежилом доме Райан велел каждому собрать дрова, дощечки и обломки мебели — кто, что найдет, — связать веревкой и нести с собой. Это было встречено всеобщим недоумением. Зато теперь есть из чего разжечь костры в открытом поле.

Честно говоря, когда Кесседи распорядился нести с собой материал для растопки, мне тоже показалось, что это излишняя перестраховка. Даже если так, Райан перестраховался, и не прогадал. Вокруг нет никого и ничего.

Для розжига уходят последние страницы книги и ее обложка. В костер идет почти все дерево, которое принесли. В рюкзаках почти не осталось еды. Всё, у нас кончилось всё, а СБ не кажет носа. Что дальше-то?

Несколько раз ловлю себя на глупом желании встать, раскинуть в стороны руки, задрать голову и кричать в небо: “Что дальше?!” Но, помнится, трюк с вызовом СБ взмахом руки провалился. Да и следят они еще за нами или уже списали со счетов и отложили наши ненужные досье в коробку и убрали на склад?

Уходят почти все ресурсы, потому что без крыши над головой слишком холодно. Разжигаем сразу три костра. Первый — для Курта и Олафа, второй — близнецам и Попсу, третий — нам с Кесседи. Меня как-то негласно провозгласили в помощники главаря, и то, что мое место рядом с ним, не обсуждается.

Когда костер разгорается, заворачиваюсь в одеяло, как гусеница. Сажусь, достаю из рюкзака последний кусок вяленого мяса и лениво жую, пялясь на огонь. На завтрак у меня уже ничего нет. Не страшно. Хорошо хоть с водой проблем нет — снега вокруг больше, чем нужно.

Кесседи устраивается неподалеку. Не ест и не пьет.

— У тебя закончилась еда? — интересуюсь.

Дергает плечом, отчего с того сползает одеяло, и ему приходится ловить его и поправлять.

— Что-то, вроде, осталось. К черту ее.

Понимающе киваю. Аппетита нет и у меня. Но есть надо.

— Не дури, — высказываюсь. Не продолжаю мысль, он и так понимает, что я имею в виду.

— Угу, — отзывается. Молчит, некоторое время смотрит на огонь. — Думаешь, они не появятся? — вдруг спрашивает совсем тихо.

Не могу сказать, что вопрос застает меня врасплох. Но все равно вздрагиваю.

— Не понимаю, что у них на уме, — признаюсь. — У них была тысяча возможностей вернуться, прислать кого-нибудь.

— И тысяча причин не возвращаться, — мрачно добавляет Кесседи.

— И это тоже, — соглашаюсь. — Ты передумал? — спрашиваю спокойно. Если он решит не связываться с “верхними” и пойти в обратную сторону, мне придется это принять.

— Зайти так далеко и развернуться? — хмыкает, не смотрит в мою сторону.

— Как вариант.

— Все наши варианты поганые, — кривится. Возразить нечего. — У нас кончилась еда и вода, — продолжает. — От жажды среди снега не умрем. А с едой перспектив мало. До ближайших жилых бараков дня три пути. И с нами там никто не поделится. Придется грабить.

Грабить мне претит. Но выживание этого стоит. Оружие есть.

— Три дня голодовки не проблема, — напоминаю.

— Это если мы сейчас развернемся и пойдем обратно.

— Но мы не пойдем, — это не вопрос.

Райан отворачивается, проходится взглядом по Проклятым. Близнецы еще сидят, что-то жуют и тихо переговариваются. Попс завернулся в одеяло на манер спального мешка, и уже спит. Олаф уже улегся, но то и дело возится и переворачивается с боку на бок. Курт лежит на боку, подставив под голову согнутую в локте руку, и задумчиво смотрит на огонь. Что у каждого из них в голове? О чем думают? Чего ждут?

— Я не хочу развернуться и сбежать только потому, что страшно, — Кесседи отводит глаза от своих подопечных. — Но если развернусь сейчас, до конца жизни буду думать, что случилось бы через пару дней, если бы не струсил, — уж кем-кем, но трусом я Райана, определенно, не считаю. Пауза. — Проблема в том, что я решаю не только за себя.

— Ты предложил им уйти, — напоминаю, — каждый и них решил, что остается с тобой.

— Тоже верно, — соглашается, не продолжает.

Сидим молча. Холодно. Зубы постукивают. Подсаживаюсь ближе к огню.

— Значит, продолжаем путь к границе, — подытоживаю.

— Так точно, умник, — Кесседи дарит мне кривую улыбку. — И молимся всем чертям, чтобы Коэн был прав, а его коммуникатор работал. Потому что, если мы подойдем к границе, а с нами никто не свяжется, голодать на обратной дороге придется значительно дольше, — задумчиво поджимает губы: — Если эта обратная дорога будет, и нас не перестреляют “верхние” при подходе к охраняемой территории.

Райан озвучивает мои мысли. Думаю эти дни о том же. Все строится на “если”.

— Коэн слишком уверенно вел банду в этом направлении, — рассуждаю вслух. — Значит, какая-то договоренность с “верхними” у него существует.

— Возможно, да, а возможно и нет. Коэн часто слышал то, что хотел слышать, — напоминает собеседник. — Но это все пустой треп. Мы все равно идем туда.

Вздыхаю. Повторяю недавние слова Райана:

— Тоже верно.

Поднимаю глаза в небо. Уже совсем темно. В черноте сверкают миллионы звезд. Где-то там, люди путешествуют в космосе, по службе или туристы. Вселенная огромна. Время мирное. И человечество спокойно бороздит просторы космоса. Только Нижний мир Аквилона словно вырван из современности.

Заговариваю:

— Ты скучаешь по Верхнему миру? По теплым планетам, путешествиям? Свободе? Идти, куда хочешь, общаться с теми, кто нравится?

Поворачивается ко мне. Прищуривается. Смотрит задумчиво.

— О цивилизации, хочешь сказать? — киваю. — Не особо. Я скучаю только по родным. Если бы они были живы, можно было бы жить и здесь.

— Ты не простил своего отца? — не знаю, зачем спрашиваю и для чего лезу так глубоко в личное.

По взгляду Райана понятно, что он думает о том же: какого черта мне надо. Но все же отвечает:

— Простил, наверное. Но принять его поступок никогда не смогу, — замолкает, подкладывает деревяшку в огонь. — А ты? Расскажи мне о своей семье.

Удивленно раскрываю рот и снова закрываю. Просьба неожиданна. Откашливаюсь, пытаясь скрыть замешательство.

— Обычная семья, — отвечаю. — Отец работал инженером. Открыл собственную строительную фирму. Добился успеха. Мама была учительницей. Преподавала древнюю литературу Земли. С моим появлением ушла с работы и посвятила жизнь семье. Все просто и банально. А однажды они полетели вместе на флайере и не вернулись. За мной пришли люди в форме и опечатали дом, — руки совсем ледяные, тру ладонь о ладонь, чтобы согреться. Райан слушает. Не торопит. — Даже не знаю, кто и как хоронил маму. Меня не выпускала соцслужба. Папу удалось увидеть только на суде. И то понятия не имею, кто додумался меня туда привести. Просто посадили на скамью в первом ряду и не обращали внимания. А потом его осудили, дали пожизненное и увели. Меня отправили “вниз”.