IX. ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Илона, закутавшись в расписную заграничную шаль, сидела у пылавшего камина и задумчиво смотрела, как на поленьях от жара скручивалась сухая береста. Потом белая березовая шелуха вспыхивала, и в комнате по стенам начинали бегать новые отсветы.

Илона отложила недочитанную книгу и потянулась к стоявшему на круглом столике звонку.

Вошла Глафира.

– Ты звонила, Илоночка?

– Да… Сколько времени?

– Полчаса седьмого.

– Спусти портьеры на окнах. Уже темно… У меня все время болит голова… И кажется, что кто-то подглядывает в окна.

Глафира задернула портьеру.

– Ну, кто может подглядывать? Это твои фантазии, Илона. – Она стала шевелить каминными щипцами прогоравшие поленья и повторила: – Сильные фантазии, да.

– Может быть, – слабо согласилась Илона. – Сядь, тетя Глафа, со мной… Посиди… Снег идет?

Глафира села в кресло напротив Илоны.

– Сыплет понемногу. К ночи разыграется метель. Барометр идет на понижение… Ах, эти русские метели. Один падающий снег, который сдувается ветром, и свист… А помнишь, в Шварцвальде? Ветер играет симфонию… Ущелья трубят… Жутко… А здесь от русских знаменитых метелей мне только скучно и хочется опять домой.

– Отца еще нет? – спросила будто саму себя Илона.

– Он рано ушел в город… Вернется, как всегда, после полуночи.

Илона, не отрываясь, смотрела на каминное пламя.

– Как это странно. Я почти не вижу своего отца. Хотя живу в его доме… на этой русской даче… И эта головная боль, непохожая ни на какую боль, ни с чем не сравнимая… Я как будто и вижу отца, но словно во сне, в каком-то странном тумане, словно сквозь тонкую пелену дыма… голубого, заволакивающего. – Она отвела лицо от огня и взяла Глафиру за руку. – Тебе не кажется это странным?

Глафира погладила тонкую руку Илоны.

– Что же тут странного? В ту ночь, когда ты только что приехала, ты перепугала нас с профессором… Закричала… Мы нашли тебя без чувств, в обмороке… Профессор как раз вернулся… Он ухаживал за тобою, все время просиживал около твоей постели, пока ты хворала. А теперь у него дела.

– Ну какие же могут быть дела у отца? – в раздумье опустила Илона голову. – Впрочем, он зарабатывает деньги… Здесь большие средства отпускаются, чтобы догнать нашу европейскую науку. У нас писали, что большевики на этот затраченный капитал получат одних процентов в десять раз больше заграничного. Отец бросил родину, политехникум… из-за денег? Или из-за славы?

– Дела профессора – его дела, – сухо заметила Глафира и отняла руку от руки Илоны.

– А я? – продолжала думать вслух Илона. – Я никак не могу выздороветь. У меня все время болит голова. По телу разлита невероятная слабость. Мне днем лень шевельнуться. О прогулке по воздуху я думаю с ужасом. Я забываю иногда самые простые вещи. Не могу вспомнить, какое вчера было число… Когда читаю, то не понимаю смысла фраз, которые читаю… Может быть, я схожу с ума?

Глафира жидко засмеялась:

– Опять фантазии? Ты просто устала за время болезни… Профессор говорит, что это скоро пройдет… И ты опять будешь бегать на лыжах, как бегала, помнишь, в Шварцвальде… Будем верить профессору. Он очень знающий человек. Недаром он в городе делает дела.

– Какие? – горьким тоном спросила Илона.

– Он, может быть, читает лекции, может быть, ведет работу по специальности… Есть места… Одних университетов в городе три. Впрочем, он раз сказал, что, может быть, его работа в городе скоро кончится… Его контракт с большевиками кончается, и он может вернуться домой… А ты, я думаю, скоро выздоровеешь.

Поленья в камине прогорели и рассыпались блестящими угольями.

Илона слабо улыбнулась.

– Это тоже твои фантазии, тетя Глафа… Они тоже рассыпятся, как уголья в камине… Мне кажется, что я стала другой… Прежнее никогда не возвратится.

Она замолчала и прислушалась. Из-за окон донесся отдаленный гудок.

– Автомобиль? Отец?

Она наклонилась к Глафире.

– Нет, не профессор. Это автомобили на дороге, за полем… Сегодня на соседнем заводе справляют какое-то торжество. Так это туда едут из города гости. Ветром доносит гудки.

– Гости… Торжество, – печально вздохнула Илона. – Неужели есть еще жизнь с гостями, с балами, с торжественной музыкой? Я не верю этому. Все теперь другое. Жизнь другая, я сама другая. – Она наклонилась к Глафире. – Слушай… Я боюсь подумать, что… Боюсь сказать… Но мне кажется, что мой отец сейчас не тот, не прежний… Он тоже… другой.

Глафира приподнялась.

– У тебя, дитя, расстроены нервы… Смотри, восемь часов, и тебе пора принимать лекарство.

– Не хочу, – почти простонала Илона. – От этой кислой микстуры у меня еще больше заболит голова… Нет, я просто лягу вот здесь на диване… Постараюсь уснуть.

Слабыми, неверными шагами Илона доплелась до дивана у стены и опустилась на него. Глафира налила в ложку микстуры из зеленоватого аптечного пузырька.

– Прошу тебя, выпей… Ведь профессор разбранит меня, если ты не примешь лекарства… Ну, будь паинькой, детка.

Закрыв глаза, содрогаясь от отвращения, Илона проглотила невкусную кислую смесь и склонила голову на подушку. Глафира прикрыла Илону шалью и заправила ее Илоне за плечи поудобней. Заставила низкой ширмой камин, чтобы свет оттуда не беспокоил Илону, и тихо вышла.

Илона слышала, как в кухне заскрипела дверь и потом загремела посуда.

«Это хозяйничает тетя Глафа», – подумала очень отчетливо Илона и плотней сжала веки.

Болит голова. Виски сжимаются раскаленными железными ладонями, а на темени лежит странно холодная свинцовая доска. В ушах гудят автомобильные гудки… Кажется Илоне, что перед ней дорога, по которой скачут автомобили. Дорога все шире и шире, как бесконечное белое поле…

И автомобили летят, кувыркаются и дудят, дудят… Илоне кажется, что она встает и подходит к окну. Не отдергивая портьер, сквозь них, Илона остро и ясно видит снежное широкое поле, заметенную дорогу и глазастые мчащиеся автомобили, выскакивающие из пышного снежного простора. Падает снег. Автомобили смешно, как игрушечные, вереницей крутятся по белой снеговой скатерти.

Железные ладони не сжимают висков. Свинцовый холод ползет с темени на затылок, спускается на плечи. Холодно и неприятно, как от чужих мертвых рук… Как тогда ночью…

Илона открыла глаза, моментально проснувшись. В комнате бродил слабый свет догорающих каминных огней.

Кто это притаился за ширмой? Илона сползла с дивана и заглянула за ширму. Там никого не было. Уголья в камине подернулись тонким пеплом. Илона выпила из графина воды и отставила ширму. Опять легла на диван. Под полом шуршали мыши. В камине тонко позевывал ветер. Илона, прищуриваясь, смотрела на отсвет камина и уснула.

Из кабинета в комнату неслышно вошел высокий человек и посмотрел на спящую девушку. В руках он держал большой ком одежды. Тихо, еле ступая на носках, высокий человек прошел через комнату в кухню. Там послышался говор голосов.

Илона осторожно подняла голову.

«Отец? Как же я не заметила, что он вернулся и переоделся в своем кабинете? Ведь я схитрила… Не спала…» Она встала с дивана и шагнула к двери. В камине на двух угольках умирал синеватый огонек. Илона подкралась по коридорчику и заглянула в кухню.

Там Глафира растапливала печь. Высокий человек держал в руках старенький тулупчик и говорил:

– Сейчас же сжечь… Чтоб никакого намека.

Илона бесшумно переступила порог и произнесла:

– Отец…

Загрузка...