"Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-30

Глава 1

Еще секунда — и начнется бой. Иван поднял руку и сказал, громко и зло:

— Слушай меня, приказчик! Мы идем не только за припасами! Мы идем к самому царю! Везем от атамана Ермака челобитную — просить помощи для отряда, что Сибирь для Руси завоевывает! И рассказать о том, что происходит вдалеке от Москвы!

Губин замер. Схватки он, похоже, не боялся — просто не верил, что кто-то может не подчиниться ему в этих краях, но слова Ивана заставили его призадуматься.

— К царю? — недоверчиво переспросил приказчик.

— К царю! — подтвердил Иван. — И знаешь, что мы ему расскажем? Расскажем, как тут, на реке, люди купцов Строгановых разбойничают. Как честных служилых людей грабят, своевольничают, царским именем прикрываются без царского на то дозволения!

Лицо Губина из красного стало белым. Он облизнул вдруг пересохшие губы.

— У Строгановых есть грамота!

— Грамота? — Иван усмехнулся. — Грамота им дана торговать да соль варить, а не разбоем промышлять! Думаешь, царь обрадуется, когда узнает, что его люди, кровь за Русь проливающие, не могут по русской земле проехать без того, чтобы их не попытались ограбить?

Черкас поддержал его.

— А мы ведь не просто так к царю едем. Мы ему весть везем — Сибирское царство пало! Кучум мертв! Новые земли к Руси присоединены! И вот, скажем государю, хотели мы быстрее до Москвы добраться, чтобы радостную весть донести, а тут нас останавливают, грабить пытаются…

Губин сглотнул. Его люди переглядывались, явно встревоженные таким поворотом дела. Драки они не хотели. Надеялись взять казаков «на испуг» своим статусом и тем, что если казаки не позволят досмотреть струги и не поделятся товаром, быть им объявленными преступниками, то есть они сами подпишут себе приговор, но вдруг все изменилось.

— Погоди, погоди, — забормотал приказчик. — Если вы правда к царю…

— К нему! — грозно повторил Иван.

Он выдержал паузу, давая Губину еще времени осознать всю опасность положения.

— И вот что я тебе скажу, приказчик. Дойдем мы до Москвы, и непременно расскажем, что здесь творится. Расскажем и царским дьякам, и боярам, и самому государю. А еще, — Иван понизил голос, но так, чтобы все слышали, — как думаешь, обрадуются Строгановы, узнав, что их приказчик своим разбоем им неприятности с царем наживает?

— Мы вас можем сейчас даже всех пострелять и саблями порубить, — добавил Черкас. — И нам за это ничего не будет, потому что правда на нашей стороне! Царь поймет, что на его людей разбойники напасть пытались! Иль вы плохого о царе думаете? Говорите, что здесь уже не Русь, и царская правда тут ничего не значит?

Губин побледнел еще больше.

— Посмотрим тогда, — продолжал Иван Кольцо, — что с тобой будет, если жив останешься. Кто тебя первее повесит — царские люди за разбой или сами Строгановы за то, что их доброе имя в Москве опорочил. На твое место быстро других найдут, не таких дураков, которые понимают, где можно поживиться, а где лучше помолчать.

Губин вытер вспотевший лоб. Его люди уже совсем опустили оружие и отводили глаза. Никому не хотелось оказаться замешанным в деле, которое может дойти до царя.

— Да мы же не со зла… Мы же службу несем… Всякие тут плавают, сам понимаешь… — заговорил приказчик совсем другим тоном, заискивающим и жалким.

— Понимаю, — кивнул Иван. — Потому и говорю тебе по-хорошему. Пропусти нас с миром, и мы забудем эту встречу. А будешь упорствовать — пеняй на себя.

Губин долго молчал, соображая. Потом махнул рукой своим людям:

— Разойдись! Дайте им проплыть!

Строгановские струги начали медленно расходиться в стороны, освобождая проход. Но Губин не удержался и крикнул вслед:

— Только смотрите! Если вы все-таки везете товар на продажу не по закону, если обманываете — вас ничто не спасет!

Казаки ничего ему не ответили. Иван Кольцо только презрительно усмехнулся и махнул гребцам:

— Пошли!

Струги двинулись вперед, проходя между расступившимися лодками строгановцев. Те провожали их угрюмыми взглядами, но никто больше не решился сказать ни слова. Губин стоял на корме своей лодки, красный от злости и унижения, но бессильный что-либо предпринять.

Когда заслон остался далеко позади, Черкас сказал Ивану:

— Ловко ты его! Как есть припугнул!

— А что делать? — пожал плечами Иван. — Не драться же было. И ты тоже подсобил, начал правильно говорить.

— Да уж, — согласился Черкас. — Только теперь они нас запомнят.

— Пусть помнят, — махнул рукой Иван. — Нам все равно придется оглядываться по сторонам.

Настроение у всех поднялось — первое серьезное препятствие было преодолено без кровопролития и потерь.

Туман начинал рассеиваться. Сквозь дымку проступало солнце, обещая ясный день. Река несла струги все дальше на запад.

Я спал крепко, прижавшись к теплому боку Даши, когда резкий стук в дверь вырвал меня из сна. Сердце забилось часто — среди ночи в Кашлыке стучат только если что-то стряслось. Даша испуганно вскинулась рядом.

— Максим, открывай! — раздался знакомый голос.

Ермак.

Я вскочил с лавки, на ходу натягивая рубаху. В темноте нащупал кресало, высек огонь, зажег лучину. Даша накинула на плечи шубейку, встревоженно глядя на дверь.

— Кто там? — спросил я, хотя голос уже узнал.

— Открывай, дело есть!

Я отодвинул засов. На пороге стоял сам Ермак, за ним маячили фигуры Прохора Лиходеева и Матвея Мещеряка. Лица их были суровы.

— Одевайся и пойдем, — коротко бросил атаман.

— Что случилось? — я потянулся за висевшим на стене кафтаном.

— Потом скажу. Живо собирайся.

Даша молча подала мне сапоги. Я поцеловал ее в лоб, шепнул:

— Не волнуйся, скоро вернусь.

Вышел в холодную ночь. Звезды тускло мерцали в черном небе. У ворот ждали оседланные кони.

Мы свернули в лес. Ехали молча, слышался только стук копыт да иногда фыркали кони. Я гадал, что могло случиться. Набег татар? Но тогда бы подняли тревогу.

Углубились по лесной дороге на версту. Там нас уже ждали. Я присмотрелся и узнал коренастую фигуру — Ибрагим-бай, татарский купец. Бывал в Кашлыке не раз.

Мы спешились. Ибрагим-бай нервно переминался с ноги на ногу, его круглое лицо с жидкой бородкой блестело от пота. Маленькие глазки бегали, не останавливаясь ни на ком надолго. Боится, понял я. Настолько боится, что решился только на ночную встречу в лесу, подальше от чужих взглядов.

— Мир тебе, Ермак-батыр, — заговорил купец, прижав правую руку к сердцу.

— И тебе мир, Ибрагим. Говори.

Купец облизнул пересохшие губы, оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто.

— Худые вести привез, батыр. Кутугай, что сейчас над мурзами главный, войско скоро соберет. На Тобольский острог идти хочет.

Ермак нахмурился.

— Большое войско? — спросил атаман.

— Не все силы пошлет, — покачал головой Ибрагим. — Но достаточно, чтобы острог взять. С тысячу воинов. И поведет их…

— Кто? — вмешался Мещеряк.

— Маметкул, сын Кучума покойного. Молодой еще, горячий. В бой рвется, славы хочет.

— Когда выступят? — спросил Прохор.

— Скоро. Точно сказать не могу.

Ермак помолчал, поглаживая бороду. Потом пристально посмотрел на купца:

— А что сам Кутугай? Со всем войском пойдет?

Ибрагим-бай как-то странно усмехнулся:

— Вот в том и дело, батыр. Кутугай хитрый, как старый лис. Маметкула на Тобольск пустит, а сам с главными силами сидеть будет. Ждать.

— Чего ждать? — не понял Ермак.

— Как дело обернется, — пояснил купец. — Возьмет Маметкул острог — хорошо, трофеи будут, пушки ваши заберут. Потом на Кашлык всей силой пойдут. А не возьмет, погибнет — Кутугаю тоже выгода. Одним врагом меньше станет. Маметкул ему как кость в горле — старший Кучумов сын все-таки, многие мурзы его поддерживают. Кутугай хитростью не дал ему стать ханом.

— То есть, — медленно проговорил Ермак, — если мы из Кашлыка уйдем, на помощь Тобольску поспешим, Кутугай не нападет? Будет ждать, чем дело кончится?

— Так и будет, батыр. Кутугай риска не любит. Будет сидеть и ждать вестей. Если Маметкул победит — поддержит его, вместе на вас пойдут. Если погибнет — скажет, что Маметкул сам виноват, по молодости да по глупости.

— А ты откуда все так хорошо знаешь? — подозрительно спросил Лиходеев.

Купец развел руками:

— Торговый человек я, везде бываю, много слышу.

— И чего ты хочешь за эти вести? — прямо спросил Ермак.

— Мира хочу, батыр. Войны не надо купцу, торговать мешает. Да и… — он замялся, — если Тобольск возьмут, потом за Кашлык примутся.

Атаман кивнул — довод был понятный и честный.

Я слушал и думал о том, что если Маметкул действительно поведет тысячу воинов, нашему небольшому гарнизону в Тобольске придется туго. Даже с пушками.

Ибрагим-бай поежился.

— Все сказал, что знал, батыр. Поеду я. И так долго задержался, еще заметят.

— Езжай, — кивнул Ермак. — И спасибо за весть.

Ибрагим с трудом взобрался на лошадь и скрылся на ночной дороге.

Мы остались на поляне вчетвером. Луна освещала наши лица, делая их бледными, почти мертвенными.

— Верить ему? — спросил Мещеряк.

— А выбор есть? — ответил вопросом на вопрос Ермак. — Если правду сказал, а мы не поверим — будет плохо. Если врет… Но зачем ему врать? Все очень похоже. Даже то, что главный враг Кутугая — не мы, а старший сын Кучума. Об этом многие говорят.

— А если его подослали? — проговорил Лиходеев.

— И такое возможно. Даже очень! Кутугай хотел бы убрать Маметкула любой ценой, даже с нашей помощью.

Мы сели на коней и поехали обратно. Лес молчал вокруг, с небес светила луна.

Большая юрта стояла в центре кочевого стана, её войлочные стены были украшены коврами с затейливым узором, а дымовое отверстие в куполе пропускало внутрь тусклый свет. Внутри, вокруг центрального очага, на расстеленных шкурах и подушках восседали знатнейшие мурзы Сибирского ханства.

На почётном месте, укрытый соболиной шубой, сидел хан Канай — бледный мальчик с тонкими чертами лица и немного испуганными глазами. Рядом с ним — Кутугай.

Справа от входа, словно готовый в любой момент покинуть собрание, расположился Маметкул, и рядом с ним — два его нукера.

Остальные мурзы расположились по старшинству и знатности рода. Здесь был и дородный Хилал — правитель восточных улусов, чьи стада исчислялись тысячами голов, и худощавый Касим из рода тайбугидов, некогда соперничавших с Шибанидами за власть в ханстве. Присутствовал и молодой мурза Алей, недавно унаследовавший улус после смерти отца, и старый Девлет-бай, помнивший ещё времена расцвета ханства при деде Кучума, и другие мурзы. Каждый из них привёл с собой двух-трёх приближённых, и юрта была полна людей, чьи лица освещались отблесками огня.

Кутугай медленно поднял руку, и разговоры стихли. Старый мурза откашлялся, его голос, хриплый от возраста, но всё ещё властный, заполнил пространство юрты.

— Достойнейшие из достойных, опора ханства и защитники правоверных, — начал он, обводя взглядом собравшихся. — Прошло уже много времени с тех пор, как неверные казаки осквернили священную землю Искера. Они не просто заняли наш город — они посмели строить недалеко от него свой острог, названный ими Тобольском, словно собираются остаться здесь навечно.

Мурзы загудели, выражая негодование.

— Ермак и его разбойники думают, что победили нас, — продолжал Кутугай, повышая голос.

Юный хан Канай попытался что-то сказать, но Кутугай мягко положил руку ему на плечо, и мальчик замолк, опустив глаза.

— Нужен решительный удар, который покажет всем — и остякам, и вогулам, и самим казакам — что Сибирское ханство ещё живо, что власть хана нерушима! — продолжал старый мурза.

— Правильно говоришь, Кутугай! — поддержал его Девлет-бай, стуча посохом по земляному полу юрты. — Я помню времена, когда одно имя сибирского хана заставляло трепетать князей от Перми до Оби. Не можем мы позволить каким-то пришлым разбойникам топтать землю, политую кровью наших отцов!

Кутугай кивнул старому мурзе и продолжил.

— Но нападение на Тобольск — дело не простое. Казаки отстроили крепкие стены, у них есть пушки и порох.

И тут Маметкул резко поднялся на ноги. Его движение было столь стремительным, что несколько мурз инстинктивно отшатнулись. Сильный и самый молодой из мурз, он возвышался над сидящими.

— Я поведу воинов на Тобольск! — громко произнёс он.

Наступила мёртвая тишина. Даже огонь в очаге, казалось, притих на мгновение. Мурзы переглядывались в изумлении — никто не ожидал, что Маметкул сам вызовется на это самоубийственное предприятие. Молодой Алей открыл рот от удивления, Хилал замер с поднятой к бороде рукой.

Кутугай на долю мгновения потерял самообладание. Его хитрые глаза расширились от неожиданности, рука, державшая чётки, дрогнула. Он рассчитывал на то, что придется приказывать. Но чтобы Маметкул сам… Что-то здесь не так, но что — пока непонятно.

Однако старый интриган быстро взял себя в руки. Его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Вот это истинный батыр говорит! — воскликнул он, хлопнув в ладоши. — Сын великого Кучума показывает пример всем нам! Аллах свидетель, кровь Шибанидов не оскудела!

Маметкул стоял неподвижно, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на торжество. Его нукеры выпрямились, с гордостью глядя на своего господина.

— Это большая честь для меня, — произнёс Маметкул, слегка склонив голову в сторону юного хана. — Служить хану Канаю и защищать земли наших предков — долг каждого правоверного. Я соберу лучших джигитов и нанесу такой удар по неверным, что они пожалеют о том дне, когда пришли сюда.

Кутугай поднялся, подошёл к Маметкулу и положил руки ему на плечи. Со стороны это выглядело как благословение старшего, но те, кто стоял близко, видели, как напряглись пальцы старика, словно он хотел вцепиться в плечи соперника.

— Очень хорошо, очень хорошо, — повторял Кутугай, его улыбка стала ещё шире. — Хан и всё ханство будут молиться за твою победу, достойный Маметкул. Ты получишь всё необходимое — воинов, коней, припасы. И когда ты вернёшься с победой, слава твоя будет греметь от Иртыша до Волги!

В словах старого мурзы звучала фальшь, но Маметкул лишь кивнул. Остальные мурзы начали шумно выражать одобрение, хотя все прекрасно понимали, какая игра разворачивается у них на глазах.

Маметкул обвёл взглядом предлагающих помощь мурз, его губы тронула лёгкая улыбка. Он понимал, что большинство просто старается показать свою лояльность перед лицом неизбежного продолжения конфликта между ним и Кутугаем — причем лояльность и перед ним, и перед Кутугаем.

— Благодарю вас, достойные, — произнёс он.

Кутугай вернулся на своё место рядом с ханом Канаем. Мальчик смотрел на происходящее широко раскрытыми глазами, не до конца понимая все тонкости политической игры, разворачивающейся перед ним.

— Хан Канай, — обратился Кутугай к мальчику достаточно громко, чтобы все слышали. — Скажи своё слово. Благослови поход достойного Маметкула против неверных.

Канай облизнул губы, взгляд его метнулся от Кутугая к Маметкулу и обратно. Затем он произнёс заученные слова:

— Именем Аллаха и властью, данной мне предками, я благословляю этот поход. Пусть сабли наших воинов будут остры, а сердца бесстрашны. Пусть Маметкул, сын моего великого предшественника, принесёт нам победу.

В юрте снова зашумели, мурзы начали обсуждать детали предстоящего похода. Маметкул почти не отвечал на вопросы о том, как он собрался захватывать острог.

Кутугай сидел молча, поглаживая свою седую бороду. Маметкул с виду сам шёл в ловушку, и это казалось очень подозрительно.

— Максим, надо что-то придумать для защиты Тобольска, — сказал Ермак, когда мы вернулись в город.

— Что? — спросил я.

— Не знаю, — ответил атаман. — Не знаю. Пушки у нас есть, порох — тоже… но этого может оказаться мало. Много людей на защиту острога отправить не можем — кто знает, не будет ли нападения сразу еще и на Кашлык. И к тому же… надо будет ударить в спину по отряду Маметкула. Разгромить его полностью. Иначе они уйдут, видя, что не получается. Кутугай свою выгоду получит — сын Кучума опозорится перед татарами, не сможет взять даже маленький острог, но уцелевшие в бою вернутся потом и снова нападут. И Кутугай станет даже сильнее, избавив татар от влияния сына Кучума! Поэтому напавших на Тобольск надо полностью добить. Получается, в остроге — сто человек… отправить для скрытного удара по Маметкулу надо не меньше двухсот… и в Кашлыке надо оставить сотню — но такой город сотни совсем мало! Везде огромный риск!

— Ты прав, атаман, — произнес я. — Буду думать.

— Давай, — Ермак похлопал меня по плечу.

Глава 2

…Туман клубился над лугами, когда Маметкул с несколькими всадниками остановился на большой лесной поляне. Алексей уже ждал их. Мурза спешился и неторопливо подошел к нему, разглядывая его приготовления.

— Вот смотри, высокородный мурза, — Алексей поклонился и осторожно снял кожаное покрывало с одного из стоящих на земле горшков, обнажая серовато-желтую смесь, похожую на густую кашу. — Тут много всего. Но главное — еловая и сосновая смола. Они делают дым густым, как кислое молоко. А мелкие березовые опилки замедляют горение, чтобы дым шел долго, не вспыхивая разом.

Маметкул наклонился, принюхиваясь к смеси. Запах был резкий, но не едкий. Алексей тем временем достал из кожаной сумы несколько холщовых мешочков размером с кулак, туго набитых и перевязанных просмоленной бечевой.

— В каждом мешочке — то же, что и в горшке, — продолжал объяснять Алексей, поворачивая один из снарядов в руках. — Когда фитиль подожжешь, он немного погорит, а потом огонь доберется до того, что внутри. Дальше дым пойдет — густой, белый, стелющийся по земле, как туман речной. Ветер его, конечно, сносить будет, но не сильно и не сразу.

— Покажи, как действует твоя хитрость, — нетерпеливо перебил его Маметкул.

Алексей кивнул и вынес три мешочка на открытое место меж березами. Расставил их треугольником, шагов по десять друг от друга. Достал из-за пояса огниво, высек искру на трут, раздул тлеющий уголек. От него поджег длинную лучину и быстро обошел все три снаряда, подпаливая торчащие из них фитили. Черные змейки зашипели, источая едва заметные струйки дыма. Алексей отошел к Маметкулу.

Скоро из первого мешочка вдруг повалил густой белый дым. Не взрывом, не вспышкой, а плавно, как пар из котла. Следом задымили второй и третий снаряды. За несколько мгновений вся поляна скрылась в плотной белой пелене. Дым стлался низко, цепляясь за траву, медленно расползаясь во все стороны. Дальше нескольких шагов ничего увидеть стало нельзя.

— В дыму можно стоять — сказал Алексей и направился ближе к дымящимся снарядам.

Маметкул вслед за ним осторожно шагнул в белое облако. К его удивлению, дым не слишком щипал глаза, не вызывал кашля. Запах терпкий, смолистый, но вполне переносимый. Дышать можно почти свободно, только не видно ничего рядом с собой.

— Видишь? — голос Алексея звучал совсем рядом, хотя самого мастера было почти не разглядеть. — Глаза не слезятся, нос не жжет. Твои воины смогут под таким прикрытием подойти к самым стенам острога. Хоть пушки у казаков, хоть пищали — не увидят они ничего в этом тумане. Можно невидимым подобраться к частоколу с лестницей да крючьями.

Дымовая завеса держалась долго, потом начала редеть, разносимая легким ветерком. Когда воздух окончательно очистился, на траве остались только три обгоревших тряпичных комка.

— Хорошо! Очень хорошо! — Маметкул довольно кивал, потирая руки. — Сколько таких снарядов ты можешь изготовить?

— За три дня — сотню, если помощники будут, — прикинул Алексей.

— Делай полторы сотни. Нет, больше! Люди придут, сколько надо, — распорядился мурза и повернулся к своим сопровождающим. — Али, Юсуф! Приведите людей, и побольше. Что Алексей скажет — то пусть и делают.

Воины поклонились. Алексей тоже поклонился, но потом замялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Что? — заметил его колебания Маметкул.

— Высокородный мурза, — начал Алексей осторожно, — можно мне будет рассказать о своем изобретении Кутугаю? Он ведь тоже готовит воинов к походу, ему бы пригодились такие снаряды…

Лицо Маметкула мгновенно стало жестким, как маска. Он сделал шаг к Алексею, и тот невольно отступил.

— Нет, не надо, — отрезал мурза холодно. — Я сам скажу Кутугаю, когда посчитаю нужным. А ты не лезь не в свое дело. Понял?

— Понял, высокородный, — поспешно закивал Алексей.

— То-то же, — Маметкул чуть смягчился. — Ты думаешь, я глупый? Если все будут знать о твоих дымовых мешках, о них узнают и враги. Дойдет весть до Ермака, он придумает, как защититься. Казаки — народ хитрый. Нет, пусть это останется пока тайной. Другим это сейчас знать не нужно.

Алексей молча кивнул.

— И вот еще что, — добавил Маметкул, уже садясь в седло. — Если узнаю, что ты кому-то проболтался — голову сниму. И не посмотрю, что ты полезный человек. Понял?

— Понял, мурза, — Алексей поклонился.

— Вот и ладно. Работай. Я скоро вернусь, посмотрю, — Маметкул вскочил на коня и направился прочь.

Алексей проводил его усталым взглядом

Густой таежный лес надежно прятал людей от посторонних глаз. Ибрагим-бай осторожно спешился с коня и подошел к Кутугаю, который сидел на поваленном кедре, задумчиво поглаживая рукоять кинжала.

— Говори, Ибрагим, — голос Кутугая звучал глухо в лесной тишине.

Купец огляделся по сторонам, словно опасаясь невидимых соглядатаев среди мохнатых елей, и начал свой рассказ:

— Встретился я с атаманом Ермаком, как ты и велел.

Ибрагим-бай, заметно нервничая, достал из-за пазухи кожаный мешочек с водой, отпил несколько глотков и продолжил:

— Рассказал я Ермаку то, что ты велел передать. Сказал, что Маметкул, сын покойного хана Кучума, собирает большое войско. Что скоро, очень скоро, через пару недель, а может и раньше, обрушится он на Тобольский острог всей своей силой. Говорил я убедительно.

Кутугай слегка наклонился вперед, его узкие глаза блеснули в полумраке леса:

— И что же русский? Поверил тебе?

— Поверил, мурза, поверил! — оживился Ибрагим-бай. — Видел я, как он напрягся весь. Я умею понимать людей.

Старый купец помолчал, вспоминая детали разговора, затем добавил:

— А потом Ермак спросил меня — а как к Маметкулу относится мурза Кутугай, новых повелитель татар? И я ответил так, как ты мне велел.

— Рассказывай дальше, — нетерпеливо махнул рукой Кутугай.

— Сказал я ему, что ты будешь только рад, если Маметкул при атаке погибнет со всем своим войском. Что тебе даже лучше, если он не захватит Тобольск, потому что Маметкул — твой враг, претендент на власть, сын убитого хана, вокруг которого могут собраться все недовольные твоим правлением.

Кутугай хищно улыбнулся:

— И Ермак поверил в это? Понял он, что я с войском не приду на помощь Маметкулу?

— Еще как поверил! — кивнул Ибрагим-бай. — Я рассказал ему, что Маметкул считает тебя узурпатором, что он мечтает отомстить за отца и вернуть ханский трон. Что между вами идет тайная война за власть над сибирскими улусами. Ермак слушал очень внимательно.

Татарский правитель встал с бревна, прошелся несколько шагов по мягкому мху, размышляя. Вороны где-то высоко в кронах деревьев подняли гвалт, словно предчувствуя кровавые события.

— То есть Ермак захочет ударить в спину Маметкулу, верно?

— Думаю, да, — заверил Ибрагим-бай. — Он рискнет оставить в Кашлыке совсем немного людей, чтобы разгромить отряд Маметкула. Я намекнул — осторожно, но ясно — что сам ты не можешь открыто и без явной причины выступить против сына хана, чтобы не потерять поддержку знати, но хочешь, чтобы русские избавили тебя от этого соперника, поэтому не поможешь ему.

— И Ермак понял такой простой намек, — усмехнулся Кутугай.

Ибрагим-бай кивнул, поглаживая седую бороду:

— О, мурза, видел бы ты, как загорелись у него глаза! Атаман сразу смекнул, какая возможность открывается. Ударить в спину войску Маметкула, когда оно подойдет к острогу…

Кутугай расхохотался, и его смех эхом разнесся по лесу, распугивая птиц:

— Ермак хитер, очень хитер! Но я хитрее, Ибрагим, много хитрее! Он думает использовать ситуацию в свою пользу, и не знает, что делает именно то, что мне нужно. Одним ударом я уничтожу всех своих врагов — и Маметкула, который ненавидит меня, и самого Ермака с его казаками!

Мурза подошел к своему коню, взял из седельной сумки небольшой кожаный мешочек с золотыми монетами и бросил купцу:

— Ты хорошо поработал, Ибрагим-бай. Твоя торговля будет процветать под моей защитой, когда я стану единственным властителем Сибири. Никто из купцов не сравнится с тобой, никто.

Купец поймал мешочек, взвесил на ладони и поклонился:

— Служу тебе верой и правдой, господин. Но позволь спросить — уверен ли ты, что твой план сработает? Ермак ведь опытный воин, много битв за плечами имеет.

Кутугай уже садился в седло. Он посмотрел сверху вниз на купца, и в его взгляде читалась абсолютная уверенность:

— Я вижу дальше, чем Ермак. Гораздо дальше. Обо всем знать тебе не нужно. Ты продолжай делать то, о чем мы договаривались. Если будет надо, тебе дадут знать.

Татарский вождь пришпорил коня и скрылся на лесной дороге среди деревьев. Ибрагим-бай еще долго стоял на поляне, прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт. Купец покачал головой — большая игра началась, и трудно предсказать, чем она закончится. Он спрятал мешочек с золотом за пазуху, сел на своего коня и поехал в противоположную сторону…

Лес вновь погрузился в тишину.

Маметкул въехал на поляну во главе отряда из двадцати всадников. Молодой мурза натянул поводья, вглядываясь в противоположную опушку леса. Утренняя роса серебрила траву, и в этой тишине каждый треск ветки казался громовым раскатом.

— Они уже здесь, — сказал сидевший рядом старый нукер, служивший еще хану Кучуму. — Рахимбай, так зовут их главного. Еще один — Мурат-ходжа, третий — Касым.

Маметкул усмехнулся. Место для встречи выбрали удачно — далеко от становища, там, где их не заметят любопытные глаза.

— Мне неважно, как кого из них зовут. Для меня все торгаши на одно лицо.

На краю поляны стояли крытые арбы в сопровождении двух десятков вооруженных людей. Впереди находился тучный бухарец в богатом халате, расшитом золотыми нитями. Его круглое лицо блестело от пота, несмотря на утреннюю прохладу.

— Мир тебе, благородный Маметкул, сын великого хана! — произнес Рахимбай, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Мы привезли то, о чем договаривались. Долог был наш путь! Но хорошо, что не пришлось идти еще дальше, в степи!

— Показывай, — коротко бросил Маметкул, подъехав и спешиваясь.

С арб сняли покрывала, и татары увидели пять железных стволов, блестящих в утреннем свете. Пушки были некрупные, предназначенные для стрельбы ядрами в фунт или немногим больше. На других повозках громоздились бочонки с порохом, ящики с ядрами и мешки с картечью.

— Десять пушкарей, как и обещали, — Рахимбай указал на группу мужчин в простой одежде. — Нелегко было найти людей, согласных сюда отправиться, очень нелегко. Даже за большие деньги.

Маметкул подошел к пушкам, провел рукой по холодному металлу. На стволах виднелись турецкие клейма — полумесяц и звезда.

— Благородный мурза, — заговорил Мурат-ходжа, вытирая вспотевший лоб, — мы просим тебя… Никто не должен знать, что мы привезли это оружие. Ни эмир бухарский, ни его визири… Никто!

— Боитесь, что головы полетят с плеч? — усмехнулся Маметкул.

— Мы не враги эмира! — поспешно возразил Рахимбай. — Мы просто… купцы. Эти пушки мы сами получили из Турции. Но теперь… теперь они нужнее вам.

— За десятикратную цену, — расхохотался Маметкул. — Вы хорошо заработали на своем страхе, торгаши!

Купцы потупились, не зная что ответить. Рахимбай лишь развел руками:

— Такова цена риска, благородный мурза. Мы рискуем не только имуществом, но и жизнями.

— Ладно, — махнул рукой Маметкул. — Ваши имена и то, что вы привезли мне пушки, останется в тайне. Мне не нужно, чтобы эмир принялся во все глаза смотреть, чем торгуют его купцы.

Он повернулся к своим воинам:

— Забираем все! Быстро!

Затем Маметкул подозвал к себе артиллеристов. Это были немолодые мужчины с обветренными лицами и мозолистыми руками.

— Вы стреляли из таких пушек? — спросил он на тюркском наречии.

— Стреляли, господин, — ответил старший из них, седобородый туркмен. — И из больших тоже. Когда-то мы служили янычарам, обучались у них.

— Хорошо. Против врагов, укрывшихся за деревянными стенами, воевать умеете?

— Дерево — не камень, господин. Его ядра крушат легко. Щепки летят как стрелы, ранят немногим хуже картечи.

Маметкул удовлетворенно кивнул:

— Вот и славно. Разобьем деревянные башни Тобольска, снесем их пушки со стен! А они в нас в поле не попадут — далеко слишком. На стенах и в башнях полетят осколки, даже если мы немного промахнемся. Поубивают их артиллеристов, некому будет стрелять. А нашим пушкам в поле безразлично ядро, упавшее рядом. Картечью же они до нас не достанут.

— Мудро рассуждаешь, господин, — поклонился туркмен. — Только порох беречь надо. От сырости он портится.

— Об этом позаботимся.

Купцы уже садились на коней, явно торопясь покинуть опасное место. Рахимбай напоследок произнес:

— Да поможет тебе Аллах в твоих начинаниях, сын великого хана. Мы… мы надеемся, что сможем еще привезти то, что ты захочешь.

— Посмотрим, — холодно ответил Маметкул. — Езжайте с миром. Поговорим с вами позже.

Бухарцы поспешно скрылись на лесной дороге. Маметкул смотрел им вслед, пока последний всадник не исчез между деревьями.

— Надо было просто отнять пушки, — проворчал нукер, подъезжая к мурзе. — А купцов порубить саблями да закопать тут же. Никто бы и не узнал.

Маметкул рассмеялся:

— Эх! Старый ты, а не понимаешь. Нельзя так. Эти жадные псы нам еще понадобятся. Откуда еще мы будем получать оружие и порох? Из Москвы, что ли? Бухара пока что поддерживает только Кутугая.

Он помолчал и добавил с усмешкой:

— Хотя за такие цены они и впрямь заслуживают сабли.

— Все равно, не нравятся мне эти купцы, — буркнул старый воин. — Продадут и нас при случае.

— Продадут, — согласился Маметкул. — Потому и держать их надо в страхе, но живыми. Мертвый купец золота не привезет и пороха не достанет.

Он окинул взглядом пушки.

— В лагерь их не повезем. Никто не должен знать, что они у нас появились. Узнают, но позже, когда Тобольск будет наш, когда слава о нашей храбрости и силе разойдется по всей земле, и люди призадумаются, за кем идти — за старым и боязливым Кутугаем, или за мной.

Отряд тронулся в путь. Тяжело груженные арбы медленно катились по лесной дороге. Маметкул ехал впереди, и на его обычно хмуром лице играла довольная улыбка. Пять пушек — немного, но для начала хватит. С ними можно будет бить по деревянным укреплениям казаков, не подставляясь под их картечь.

Солнце поднималось выше, разгоняя туман. Где-то далеко прокричала сойка, предупреждая лес о приближении людей. Нужно успеть спрятать пушки побыстрее.

…— Максим, — начал Ермак без предисловий, подняв на меня тяжёлый взгляд. — Плохие вести пришли от наших людей из-за Иртыша.

Я молчал, ожидая продолжения.

— У Кутугая появились пушки, — сказал Ермак. — Двадцать или тридцать, точно неизвестно. Их привез отряд туркмен из Бухары. Бухарский хан хочет поддержать Кутугая. Если он не стал настоящим вассалом Бухары, то близок к этому. И это очень плохо.

Я вздохнул, хотя понимал, что этого рано или поздно следовало ждать. Наши деревянные укрепления против пушек не предназначены.

— Теперь нам будет гораздо тяжелее, — продолжил атаман. — Поэтому надо думать, что можно сделать.

— Понял, атаман. Придумаю — скажу.

Я направился на стену Кашлыка. Там, глядя на лес или на реку, всегда хорошо размышлялось.

…Главная беда была очевидна. Наши башни — обычные срубы из толстых бревен. Против стрел и даже пищалей они хороши, но ядро… Я представил, как чугунный шар врезается в бревенчатую стену. Щепа полетит во все стороны, превращаясь в смертоносные осколки. Пушкари, стоящие внутри башни за своими орудиями, получат эти осколки в лицо. Даже если ядро не убьет их напрямую, град деревянных обломков сделает свое дело.

Вот они, наши укрепления. Башни по углам, деревянные стены между ними. В Тобольске — примерно так же.

Точно попасть в отдельно стоящую пушку на большом расстоянии — задача почти невыполнимая. На двести метров рассеивание уже в несколько шагов. Но в башню попасть гораздо легче — она большая, неподвижная цель. А наши пушкари будут скучены внутри, как селедки в бочке. Один удачный выстрел — и целое орудие выходит из строя вместе с расчетом.

…Подбой — вот что нужно. Толстые шкуры, натянутые внутри башен. Бычьи, лосиные — любые, какие найдем. Натянуть их в два-три слоя вдоль стен. Когда ядро пробьет бревна, осколки ударятся о кожу и застрянут.

Но одной защиты мало. Нужно думать о контрударе. Татарские пушки будут стрелять по острогу ядрами. Против ядер хороша картечь — она выкашивает пушкарей, не давая им вести прицельный огонь. Но беда в том, что картечь летит ближе, чем ядро, а татары и их бухарские учителя не дураки, они подставляться не будут.

Но что если сделать пушки с более длинным стволом? И стенки потолще, чтобы выдержали больший пороховой заряд. Калибр можно уменьшить — нам не нужны тяжелые ядра, нам необходима дальность картечного выстрела. Длинный ствол даст лучшее сгорание пороха, картечь полетит дальше и кучнее.

В голове уже складывался план. Нам необходима хотя бы пара таких. Можно даже поставить их не в башнях, а на стенах.

Но время, время… Его катастрофически мало. На отливку новых пушек нужна неделя, минимум. Если работать день и ночь, если не будет неожиданных проблем.

И еще важна скорострельность. Я вспомнил, как наши пушкари чистят стволы после выстрела. Один банник на длинном древке, обмотанный овчиной. Сначала им выгребают несгоревший порох и нагар, потом макают в воду и гасят тлеющие остатки. Две операции одним инструментом — это потеря времени.

А что, если разделить? Первый банник — сухой, жесткий, с короткой щетиной. Быстро прошел по стволу, выгреб крупные куски. Второй — мокрый, мягкий. Следом за первым, гасит искры. Два человека работают почти одновременно, один за другим. Вместо минут на чистку — полминуты. При хорошей слаженности — еще быстрее.

Ну, уже кое-что. Подбой из шкур — раз. Новые длинноствольные пушки для картечи — два. Двойные банники — три. Хватит ли этого? Не знаю. Но деваться некуда, будем пробовать.

Слобода у Камня раскинулась на высоком берегу Камы неровными рядами приземистых изб словно горсть щепок, брошенных великаном на зеленый склон. Солнце безжалостно жгло потемневшие от времени крыши, заставляя смолу сочиться из щелей между бревнами. От воды тянуло прохладой и тиной, но в самой слободе воздух застыл. Густой и тяжелый, пропитанный запахами конского навоза, кислой капусты и дегтя.

Поселение жило своей размеренной жизнью под незримой, но крепкой дланью Строгановых. Их власть чувствовалась во всем — от добротных амбаров с клеймеными замками до молчаливых приказчиков, что иногда прохаживались по улочкам с важным видом, поглядывая на редких прохожих исподлобья. На пристани громоздились штабеля соляных бочек — главного богатства здешних мест, а чуть поодаль сушились на вешалах сети местных рыбаков.

Два казачьих струга стояли в излучине реки, в версте от слободы, укрытые от посторонних глаз зарослями ивняка и осокой. Казаки остались при лодках, настороженно поглядывая на реку.

Постоялый двор ютился на задворках слободы — низкое строение с маленькими слюдяными окошками, через которые едва пробивался дневной свет. Внутри царил полумрак. Иван Кольцо сидел спиной к стене, из-под полуопущенных век наблюдая за дверью. Его загорелые руки покоились на столе, но правая была чуть сдвинута к поясу, где под кафтаном угадывалась рукоять ножа. Напротив него сидел Черкас Александров и нервно постукивал пальцами по грубо тесанной столешнице, на которой стояли две нетронутых кружки с квасом.

— Долго купчина медлит, — негромко проговорил Черкас, посмотрев на хозяина трактира — тощего мужичонку с жидкой бороденкой, который делал вид, что о чем-то думает, но сам только и косился на казаков. — Может, ему это не надо?

— Или донес кто-то уже, — мрачно отозвался Иван, припоминая, как блеснули глаза рыбаков, когда их попросили найти Гришу «Тихого».

Время тянулось, как смола по сосновому стволу. В трактире становилось все душнее. Мухи лениво кружили под закопченным потолком, изредка садясь на липкий от пролитого стол. Где-то снаружи залаяла собака, потом другая, и лай постепенно удалился к реке.

Оба понимали, насколько зыбкой была их затея. Случиться могло все, что угодно. По дороге они уже встретили строгановского приказчика с его вооруженными людьми, и едва удалось избежать драки, причем с помощью обмана. Но строгановские люди могли опомниться, а таможенники вообще могли на законном основании потребовать досмотра стругов, а потом забрать товар и арестовать казаков.

— Слушай-ка, Иван, — вдруг насторожился Черкас. — Что-то тихо больно стало. И пес умолк.

Действительно, слобода словно вымерла. Даже вездесущие ребятишки, что еще недавно с визгом носились мимо трактира, куда-то подевались. Хозяин застыл, прислушиваясь к чему-то.

Дверь распахнулась. В проеме показался крупный человек в кафтане с медными пуговицами — одежде, которую обычно носили таможенные досмотрщики. За ним в помещение втиснулось еще с полдесятка людей, и они с мрачными лицами направились к казакам.

Глава 3

Черкас опустил руку на рукоять сабли, а Иван привстал, готовый в любой момент опрокинуть стол и использовать его как щит. В голове у обоих промелькнула одна и та же мысль: попались.

Человек в кафтане с медными пуговицами сделал несколько шагов вперед, тяжело ступая сапогами по скрипучим половицам. Его квадратное лицо с широкими скулами и приплюснутым носом выражало подозрительность. Маленькие глазки быстро шарили по помещению, отмечая каждую мелочь.

— Вы от Ермака? — хрипло спросил он, останавливаясь в трех шагах от стола.

— А тебе какое дело? — огрызнулся Кольцо, не выпуская из поля зрения остальных вошедших.

Человек усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы.

— Григорий Тихий послал проверить. Сказал, двое казаков должны ждать. Только вот откуда нам знать, что вы не подстава какая? Может, подослал вас кто? Хотя с виду на это не похоже.

Черкас медленно поднялся.

— Мы от атамана Ермака Тимофеевича. Ждем вашего Григория. Привезли то, что может ему понравится.

— Откуда? И что там? — прищурился человек.

— С Иртыша, с новых земель, — уклончиво ответил Черкас. — Атаман велел только Тихому все рассказывать.

Несколько минут люди Григория переглядывались, о чем-то шепотом совещаясь. Наконец человек кивнул:

— Ладно, верю. Только здесь оставаться нельзя. Пойдемте за нами.

— Куда это? — насторожился Кольцо.

— В лес. Серьезные дела на постоялых дворах не обсуждают.

Казаки переглянулись. Выбора у них не было — либо довериться этим людям, либо возвращаться к Ермаку с пустыми руками и непроданным товаром.

…Вышли через заднюю дверь, огородами. Главный и его люди повели казаков в чащу по едва заметной тропе. Сосны смыкались над головами темным сводом, под ногами хрустела хвоя.

На небольшой поляне, окруженной вековыми елями, их уже ждали. Там стоял невысокий плотный человек лет пятидесяти, одетый богато, но без излишеств, в добротный суконный кафтан. Лицо его, круглое и румяное, с аккуратно подстриженной бородкой, выражало спокойную уверенность успешного дельца. Глаза — серые, внимательные, с хитринкой — оценивающе изучали подошедших казаков.

Он кивнул он каждому по очереди и улыбнулся, словно извиняясь.

— Григорий я. Не обессудьте за предосторожности — времена нынче такие, что и родному брату не всегда довериться можно. А вас-то я и знать не знаю.

— Понимаем, — сдержанно ответил Черкас.

— Ермака Тимофеевича помню и уважаю, — улыбнулся купец, разведя руками. — Не один год с ним дела вел. Причем такие дела были, рассказать — не поверят… Человек слова Ермак Тимофеевич, что редкость в наше время. Ну что ж, рассказывайте, что привезли.

Кольцо начал перечислять: столько-то соболей, столько-то куниц, бобровые шкуры, даже несколько чернобурых лисиц. Григорий слушал внимательно, иногда задавая вопросы.

— Товар знатный, — наконец произнес он. — Возьму все, что есть. Через моих людей в Москву переправлю, а то и дальше — в Литву или к немцам. Там за сибирскую пушнину золотом платят, не то что здесь.

— Когда забирать будете? — спросил Черкас.

Григорий помялся, потер переносицу, глянул в сторону.

— Вот тут загвоздка, братцы. Товару вы привезли много, очень много. А у меня сейчас свободных денег на весь объем нет. Часть заберу сразу, заплачу, как надо. За остальным придется подождать — неделю, может, две, а то и больше. Трудно точно сказать.

Черкас и Кольцо молчали.

— Атаман не велел товар в долг отдавать, — осторожно заметил Черкас.

— Понимаю, — кивнул Григорий. — Но подумайте сами: кому выгодно вас обмануть? Мне с Ермаком еще не раз дела иметь придется. Как хотите — можете передать мне все, тогда деньги быстрей вернутся, а можете ждать.

Купец говорил складно, убедительно, но когда Черкас искоса глянул на Ивана, тот едва заметно покачал головой.

— Обсудить надо, — сказал Черкас. — Со всеми посоветоваться.

— Конечно, конечно, — закивал Григорий. — Только не затягивайте, а то слухи по округе о вас пойдут. Да они, сказать по совести, уже идут! И кто знает, что будет завтра.

Где-то в чаще ухнул филин, и все невольно вздрогнули. Встреча подошла к концу.

Мурза Кутугай сидел в полумраке своей юрты, освещенной лишь тусклым светом масляных светильников. Перед ним на низком столике лежала стрела — длинная, с характерным русским оперением из гусиных перьев, окрашенных в красный и белый цвета. Железный наконечник, выкованный по казацкому образцу, тускло поблескивал в неверном свете.

Старый нукер Байтуган стоял у входа, ожидая приказаний. Морщины избороздили его лицо, седая борода спускалась на грудь, но глаза оставались острыми и внимательными. Он служил еще отцу Кутугая и знал цену молчанию.

— Подойди ближе, — негромко произнес мурза, не поднимая взгляда от стрелы.

Байтуган приблизился, его кожаные чоботы едва слышно шуршали по войлочным коврам.

— Видишь эту стрелу? — Кутугай наконец поднял глаза. В них плясали отблески огня, придавая лицу мурзы зловещее выражение. — Точно такая же чуть не отправила меня недавно к предкам. Помнишь?

— Помню. Как такое не помнить. Аллах хранил тебя.

— Аллах… — Кутугай усмехнулся. — Или случай. Но это неважно. Важно другое — стрела была русская, казацкая. Но стрелял не русский.

Он встал, взял стрелу в руки, провел пальцем по острию наконечника.

— Маметкул думает, что он хитрее всех. Сын великого Кучума! — в голосе мурзы прозвучала издевка. — Мальчишка, возомнивший себя ханом. Использует русское оружие, чтобы отвести от себя подозрения. Думает, я поверю, что это казаки Ермака хотели меня убить?

Кутугай повернулся к Байтугану, и тот невольно отступил на шаг — такая ярость полыхала в глазах мурзы.

— Я знаю его планы. Хочет показать всем, что он — истинный наследник Кучума, защитник земли сибирской. А после победы… после победы он придет за мной. Скажет, что я слишком стар, слишком слаб, что пора молодой крови править татарами.

Мурза подошел к Байтугану вплотную, протянул ему стрелу.

— Возьми. Ты старый воин, ты знаешь, о чем я говорю, и тебе не впервой выполнять такие поручения. Я хочу, чтобы эта стрела поразила Маметкула. Ты знаешь тех, кто сможет это сделать. Тех, кто ничего не боится, и за золото готов на все. Маметкул должен понять, кто ответил на его вызов. Пусть знает — я разгадал его игру. Пусть в последние мгновения своей жизни поймет, какую сделал ошибку.

Кутугай вернулся к столику, налил себе кумыса из серебряной чаши.

— Когда Маметкул пойдет на острог, его воины будут думать только о штурме. Он будет неосторожен. Хороший стрелок сможет выстрелить из леса и затеряться среди деревьев.

Байтуган кивнул.

— Иди. И помни — от успеха этого дела зависит судьба всех наших родов. Если Маметкул придет к власти, он утопит степь в крови.

Летний полдень висел над Кашлыком душной пеленой. Я шел от кузницы к пороховому складу, когда заметил знакомую фигуру Айне, остяцкая шаманка, с которой мы совершили несколько таких любопытных путешествий. Сейчас она замужем за нашим сотником Черкасом Александровым. Возможно, из-за этого мы последнее время почти не общались — Айне опасалась ревности своего молодого и горячего мужа. Но сейчас он далеко, ушел на Русь продавать меха и покупать товары для нашего отряда.

— Максим, — окликнула она. Улыбаясь, но как-то тревожно.

— Нам нужно поговорить.

Я удивленно приподнял брови.

— Здравствуй, Айне, — кивнул я. — Что-то случилось?

Она покачала головой и жестом поманила меня за собой. Мы прошли мимо изб, где жили казачьи семьи, миновали загон для лошадей и оказались в тени городской стены, где нас никто не мог подслушать.

— Мои родичи принесли весть, — заговорила Айне. — Недавно охотники видели странное в лесу. И там был сын Кучума — Маметкул.

Я напрягся. Имя Маметкула, что называется, было на слуху.

— Что именно видели? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

— Белый дым. Много белого дыма, который стелился по земле, как утренний туман над рекой. Но это был не туман и не дым от костра. Он был… другой. Густой, как сметана. И пахло странно — не деревом горелым, а чем-то другим, непонятным.

Я нахмурился. По такому описанию трудно было понять, о чем идет речь.

— Айне, я не могу сказать, что это было, только по твоим словам. Может, твои родичи преувеличивают? Мало ли что могло дымить в лесу…

Шаманка молча полезла за пазуху и достала что-то, завернутое в кусок оленьей кожи. Развернув сверток, она протянула мне обгоревший предмет размером с кулак. Я взял его в руки и почувствовал, как холодок пробежал по спине.

Это была обгоревшая основа дымовой бомбы — ткань, пропитанная какими-то смолами и чем-то еще. Я сам раньше делал нечто похожее.

— Где это нашли? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— В том месте, где видели дым.

Я покрутил находку в руках, прикидывая в уме. Если Маметкул готовит большое количество дымовых бомб, значит, все очень серьезно. Под прикрытием густой дымовой завесы его воины могут подобраться к самым стенам.

— Это важно, что ты мне принесла, — сказал я Айне. — Очень важно. Твои родичи молодцы, что заметили.

Она кивнула и пристально посмотрела мне в глаза.

— Будь осторожен, пожалуйста.

Затем ушла, не оглядываясь, словно не хотела пробудить воспоминания.

Я остался стоять у стены. Мысли роились в голове, как встревоженный пчелиный рой. Дымовая завеса — это то, чего я никак не ожидал.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены Кашлыка в красноватые тона. Я медленно побрел к мастерской, обдумывая, что теперь делать.

….Я вытер пот со лба, оглядывая груду стволов граба, что казаки притащили по моему приказу к мастерской. После того, как когда-то «пушки» из граба спасли нас при атаке на рудник, мы высушили еще несколько стволов — я чувствовал, что они пригодятся. Зачем — не знал, но был уверен, пригодятся. Так и случилось. Теперь они сэкономят нам время и материалы, хотя работать с ними тяжко. Древесина граба тверда, как камень, топор так и норовит от нее отскочить.

К полудню у меня получилось выдолбить первую конусообразную полость — глубиной в две трети ствола, расширяющуюся от узкого запального отверстия до широкого раструба диаметром в пол-локтя. В общем, получился у меня эдакий аналог мины направленного взрыва, только гораздо больше габаритами. На вид — пенек, но на деле — пенек взрывоопасный. Из длинного грабового ствола таких можно сделать не один десяток.

— Несите порох, — распорядился я. — Фунта два на первую пробу. И картечи. Хорошей не надо, пополам с камнями давайте.

Когда принесли порох, я аккуратно засыпал его в полость, оставив небольшой канал для запала. Сверху уложил слой картечи вперемешку с мелкими камнями. Железа, в принципе, у нас много, но попробуем добавить камешков, хуже не будет наверняка.

— А теперь второй делайте, — сказал я помогавшему мне казаку. — Такой же, как этот.

Из кожаных ремней и верёвок соорудил я петли, за которые можно было бы подвесить эту штуковину. Мои помощники тем временем долбили вторую заготовку.

К вечеру у нас было две готовых «мины», и мы поднялись на городскую стену. Внизу, в двадцати шагах, поставили несколько чучел из соломы — для наглядности. Я велел спустить первую «мину» на ремнях с внешней стороны стены, так чтобы она висела на уровне головы человека.

— Огня давай! — скомандовал я.

Казак с горящим фитилём наклонился через зубец и поднёс огонь к запальному отверстию. Мы все пригнулись за стеной. Секунда, другая…

Грохнуло так, что уши заложило. Я выглянул — чучела разметало в клочья. Дым рассеивался медленно.

— Батюшки! — выдохнул один из казаков. — Да это ж как из пищали в упор!

Как обычно пришедший на испытания Ермак тоже одобрил.

Вторую «мину» подвесили тут же. На этот раз поставили мишени в тридцати шагах — дальность для картечи из такого «ствола» предельная, но всё же… Когда грохнул взрыв, картечь достала и до дальних целей, хоть и не так густо.

— Годится, — кивнул атаман.

Я организовал работу. Работать с грабом было тяжело, хотя опыт имелся — делать пушки из стволов было куда тяжелее. А здесь надо всего лишь попилить ствол на части и выдолбить в них конусообразные воронки. Хотя для граба слова «всего лишь» подходят плохо — очень уж он прочный и твердый.

— Хитро придумано, Максим, — сказал Ермак. — Почти как пушка, хотя и вблизи бьет. Но зато можно быстро на стену повесить, и никто поначалу не поймет, что это.

— Главное, чтобы в нужный момент сработало, — ответил я. — Когда дым поднимется и татары полезут, обычной стрельбой не остановишь — не видно ничего будет. А эти штуки вниз бьют, под стену. Там-то они и скопятся перед штурмом. Их можно много сделать, и поджигать, не жалея.

Работа кипела без перерыва. Граб оказался идеальным материалом — крепкий, не раскалывался от взрыва. «Мины» были одноразовыми, но большего от них и не требовалось. Несколько штук, правда, пошли трещинами, их пришлось оставить.

Скоро у нас было сорок три готовых «мины». Каждую проверили — порох сухой, картечь надёжно удерживается холстиной, крепления выдержат вес.

— Развесим во время боя твои чурбаки по всем стенам, — сказал Ермак. — Вот татары-то удивятся. Лишь бы сейчас какой лазутчик не заметил, как мы их пробовали.

— Будем надеяться, что никто ничего не понял, — устало ответил я, оглядывая свежие мозоли на руках.

…Две новые пушки стояли передо мной, ещё горячие на солнце, будто вчерашний жар так и не отпустил их толстых стволов. Я провёл ладонью по гладкой поверхности: металл приглушённо звенел, будто отзываясь на прикосновение. Калибр был меньше прежнего — пусть, зато ствол длиннее и толще; каждый миллиметр прибавки давал шанс выдержать давление от усиленного заряда. Слишком многое зависело от того, оправдают ли себя эти новые расчёты.

Но теперь же нам оставалось только проверить то, что мы сделали.

Стрельбище выбрали на ровной низинной полосе у воды, чтоб далеко не катить пушки. Земля там плотная и влажная; колёса шли тяжело, но надёжно. Мы повернули орудия так, чтобы стволы смотрели на лес — там, у старого осиновника, поставлены деревянные щиты. Четыреста метров — огромное расстояние для картечи. Я верил в то, что получится, только наполовину.

Я в последний раз осмотрел каналы стволов. Затем велел положить пороховой заряд — больше, чем обычно клали в пушки прежнего образца. Потом мы засыпали картечь, загремевшую в глубине ствола. Напряжение нарастало.

— Отойти! — крикнул я.

Разорвать может запросто. И ствол, и того, кто будет стрелять.

Меня, то есть.

Люди расступились.

Я присел, заслонил лицо локтем и поднёс фитиль к запальному отверстию. На мгновение показалось, что ничего не произойдёт. Но потом ударил резкий взрыв, качнувший воздух. Пушка отдёрнулась назад, оставив в земле борозду.

Цела, родимая! Выдержала и бахнула, как надо.

Переглянувшись, мы отправились к мишеням.

Я шел быстро, впереди всех, и первым увидел только то, что хотел увидеть: разорванные щиты, доски, разлетевшиеся щепками. Картечины пробили их насквозь и улетели дальше. Никаких сомнений не могло быть — на четыреста метров пушки били уверенно. Это очень много. Пушки Наполеона, насколько мне известно, осиливали стрельбу картечью максимум на триста метров.

Один из казаков, который только что сомневался в затее, присвистнул:

— Вот это… э-э… работа, Максим. Старые-то так далеко ядром едва брали.

Я подошёл к щиту и вытащил одну из вмятых картечин. Она была еще горячей.

…Загрузка на струги заняла почти полдня. Мы тащили пушки на катках, связывали верёвками и поднимали с помощью блоков. Когда наконец оба ствола оказались на палубе, надёжно закреплённые деревянными подпорками, я вытер пот со лба и почувствовал, как немного спало напряжение. Скоро пушки окажутся в Тобольске.

Мы сделали то, что должны были сделать. И сделали правильно.

Глава 4

Я стоял на стене Тобольска и смотрел на степь, откуда должна была прийти орда.

Утро выдалось тихим, безветренным. Иртыш внизу катил свои воды так спокойно, словно не знал, что скоро земля вокруг напитается кровью.

Тобольск. Моё детище. Моя крепость.

Я провёл ладонью по свежеструганному дереву. Казалось, что сосновые брёвна ещё пахли смолой, а на срезах выступали янтарные капли. Мы закончили строительство не так давно, работая как проклятые — рубили, тесали, ставили срубы башен, копали ров. Казаки ворчали, что я гоняю их хуже любого боярина, но никто не отлынивал.

Полторы сотни человек. Я мысленно пересчитал силы в который уже раз. Сто пятьдесят казаков против тысячи с лишним татарских воинов. Безумие, если смотреть на голые цифры. Но цифры — это ещё не всё. Будем надеяться на это.

Я пошёл вдоль стены, проверяя готовность в очередной раз. Первым делом глянул на мои новые пушки.

Бронзовые красавицы поблёскивали на солнце. Удлинённые стволы с толстым дулом — моя гордость. Обычные пушки стреляли картечью шагов на сто пятьдесят, от силы двести. Эти могли достать врага на четырехстах и дальше. Когда татары выкатят свои орудия, и начнут бить по стенам — наши пушкари ответят раньше, чем враг успеет прицелиться.

Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

При каждом орудии стоял расчёт из трёх человек. Ванька, старший здесь, поднял руку в приветствии.

— Всё готово, Максим. Картечь отмерена, фитили сухие.

— Помни, Ваня, — я остановился рядом с ним, — первый залп даёшь по их пушкарям. Не по коннице, не по пехоте. По пушкарям. Смотри, как будут выкатывать пушки. Во все глаза смотри.

— Да помню я, помню, — усмехнулся он. — Ты уже раз десять говорил.

Раз десять. На самом деле больше. Но когда начнётся бой, когда вокруг будут свистеть стрелы и греметь выстрелы, легко забыть любые наставления. А мне нужно было, чтобы татарская артиллерия замолчала в первые же минуты.

Дальше по стене я проверил обычные пушки, которые мы привезли из Кашлыка. Все литье происходило пока там, но скоро я планировал начать работать с металлом и здесь.

Если, конечно, Тобольск устоит.

Ядра лежали аккуратными пирамидками, картечные заряды упакованы в холщовые мешочки. Пороха хватало с избытком.

Рядом лежали две нарезные пищали. «Кентуккийские винтовки» с нашими сибирскими оптическими прицелами. Спиральные нарезы в стволе, тщательно взвешенные свинцовые. Из таких пищалей был убит Кучум и его правя рука — мурза Карачи.

Сейчас пищали были распределены между лучшими стрелками. Их задача — выбивать татарских военачальников, когда те появятся в зоне поражения. Если повезёт, мы обезглавим вражеское войско ещё до того, как оно подойдёт к стенам. На это есть надежда, сын Кучума Маметкул, говорят, человек очень смелый и горячий. А смелость в бою часто имеет оборотную сторону.

Я спустился во двор острога, где кипела работа. Казаки таскали бочки с водой — тушить пожары, если татары начнут забрасывать нас горящими стрелами или подожгут острог еще как-то. У нас есть даже простенькие брандспойты для тушения пожара водой.

У западной стены двое бородатых мужиков возились с огнемётом, проверяя соединения труб и работу мехов.

— Как смесь? — спросил я, подходя ближе.

— Готова, Максим, — ответил старший, утирая пот со лба. — Хватит надолго.

Я кивнул. Огнемёты были страшным оружием. Смесь из топлёного жира, смолы и спирта горела даже на воде, прилипала к телу, к одежде, к щитам. Мы применим их, когда враг полезет на стены. Применим и будем слушать крики заживо горящих людей.

Война — грязное дело. Я знал это давно.

Следующим пунктом были мины. Основную надежду сейчас я возлагал именно на них. Деревянные пеньки с конусообразно выдолбленной сердцевиной, начинённые порохом, камнями и острой железной сечкой повиснут на внешней стороне стен на специальных крюках. Когда татары скопятся у подножия стен, готовясь лезть наверх, мы подожжём фитили.

Взрывы, осколки, паника. Всё, что нужно, чтобы сломать штурм.

Я сам изобрёл эту конструкцию. Сам испытывал, подбирая нужное количество пороха. Сил и времени потратил уйму. Но результат того стоил.

Обходя стены дальше, я остановился около полибола — моей удачной попыткой воссоздать древнегреческое изобретение. Цепная передача с эксцентриком позволяла выпускать болты почти непрерывно, пока стрелок крутил рукоять. Скорострельность, конечно, не сравнить с современным автоматическим оружием, но для шестнадцатого века — настоящее чудо.

Два полибола. Один на северной башне, другой на южной. Им точно найдется работа.

Я провёл рукой по внутренней стороне стены, где были натянуты подбои. Медвежьи и лосиные шкуры, вымоченные в воде, сшитые в единое полотно и закреплённые на расстоянии ладони от брёвен. Если вражеское ядро пробьёт стену, подбой поймает большую часть щепок, которые иначе превратились бы в смертоносные снаряды.

Некоторые казаки поначалу смеялись над этой затеей. Потом, когда я показал им, что делает деревянная щепка, летящая со скоростью пули, смеяться перестали.

Я снова поднялся на стену и посмотрел на юг. Пока что никого, но эта тишина — перед бурей.

…Ермак сидел за столом, перед ним лежала расстеленная карта — мы начертили ее совсем недавно. Напротив атамана стоял Савва Болдырев. Его Ермак ценил и часто ставил на самые опасные дела.

Я остановился у двери. Ермак кивнул — оставайся, мол. Видно, хотел, чтобы я тоже слышал.

— Значит так, Савва, — Ермак говорил негромко, но внушительно. — Когда донесут разведчики, что татары идут к Тобольску, возьмёшь две сотни. Ночью выдвинетесь и затаитесь в лесу, поближе к острогу. Там балка есть, поросшая ельником.

Болдырев кивнул.

— Там и встанешь. Как услышишь бой — не дёргайся сразу. Подожди. Пусть татары о стены потрутся, пусть побольше их поляжет под частоколом. Острог крепкий, удержится какое-то время.

Ермак провёл пальцем по карте, показывая направление удара.

— А потом — атакуй. В спину. Со всей силой. Но и не жди слишком долго, а то острог тяжело придется.

Савва слушал молча, только щурился, словно прикидывал что-то в уме.

— Казаков всё равно будет гораздо меньше, чем татар, — продолжал Ермак. — Но если внезапно ударить в спину, когда они на стены полезут — победа будет за нами. А разгромим Маметкула — считай, наполовину хребет сломаем всему ханству. После Кучума правит сейчас мурза Кутугай, а он не воин, глядишь, с ним даже мир заключить сможем. Но Маметкул метит на его место.

Болдырев переступил с ноги на ногу.

— Выходит, в Кашлыке совсем малый гарнизон останется? Пятьдесят человек?

Ермак развёл руками — широко, с какой-то усталой обречённостью.

— Ну да, Савва. А что делать? Иначе никак. Людей у нас не бесконечно. Либо рискуем, либо сидим по крепостям и ждём, пока нас по одному перережут.

Он встал, прошёлся по избе. Половицы скрипели под его тяжёлыми шагами.

— Татары вроде не должны атаковать Кашлык. Их Тобольск интересует — он им как кость в горле. Да и потом… — Ермак усмехнулся, — Маметкул сейчас враг нынешнего правителя, Кутугая этого. Вражда у них жестокая. Кутугай не придёт ему на помощь, даже если Маметкул погибать будет. Скорее порадуется втихую.

— Только сохрани всё в тайне, — голос Ермака стал жёстче. — То, что выдвигаться будем — ни одна душа знать не должна. Даже своим скажешь в последний момент. Среди татар здешних у врагов наших наверняка глаза и уши имеются. Узнают — и засада не сработает, нас самих перебьют по частям.

Савва кивнул.

— Понял, атаман. Буду молчать, как рыба.

— Лошади должны быть готовы, — Ермак загибал пальцы. — Казаки при оружии. Но без суеты, без шума. Когда дам команду — выдвигаетесь тихо, каждый должен знать своё место. Распредели заранее, чтобы потом в темноте не путались и не шумели.

— Сделаю.

— И ещё, Савва… — Ермак помолчал, глядя в окошко. — Будь очень осторожен. Кутугай хитер.

Болдырев выпрямился.

— Не подведу, атаман.

Ермак кивнул и отпустил его взмахом руки. Савва вышел, притворив за собой дверь. Скрипнули ступени крыльца под его шагами.

Ермак повернулся ко мне.

— Слышал всё?

— Слышал.

— Вот и хорошо. Будь готов. В Тобольске все готовы?

— Все, Ермак Тимофеевич.

Ермак кивнул. Я понял, что разговор окончен, и вышел на крыльцо. Солнце било в глаза, жара обрушилась на плечи как тяжёлое одеяло. Кашлык по-прежнему казался сонным и мирным.

Но я-то теперь знал, что эта тишина обманчива. Что где-то там, за лесами и реками, собирается гроза. И что скоро этот сонный летний день покажется далёким сном.

Ветер трепал войлочные стены шатра, и пламя масляных светильников дрожало, отбрасывая на лица собравшихся неровные тени. Мурза Кутугай сидел на кошме, подогнув под себя ноги, и водил пальцем по расстеленной перед ним карте — грубой, нацарапанной углём на выделанной коже, но точной.

По правую руку от него сидел Темир-бек — широкоплечий, с изрезанным шрамами лицом и седеющей бородой, заплетённой в две короткие косы на татарский манер. Они вместе росли, вместе охотились на волков в степи, вместе бились против ногайцев двадцать лет назад.

Слева расположился Айдар-мирза — худощавый, с умными, глубоко посаженными глазами и тонкими, нервными пальцами, которыми он постоянно перебирал янтарные чётки. Он был моложе Кутугая на десяток лет, но они сдружились.

— Разведчики вернулись на рассвете, — негромко произнёс Кутугай, не отрывая взгляда от карты. — И казаки, и Маметкул готовятся к битве. У Маметкула тысяча воинов. Он считает, что этого хватит для Тобольска.

— Маметкул молод и горяч, — заметил Темир-бек, поглаживая рукоять сабли. — Кучума убили казаки. Он жаждет мести и славы, но это застилает ему глаза.

— Именно поэтому мы используем его ярость, — Кутугай поднял голову и посмотрел на старых друзей. В его тёмных глазах плясали отблески огня. — Казаки в Кашлыке знают о его планах. Они готовят ловушку.

Айдар-мирза перестал перебирать чётки:

— Ты уверен?

— Уверен, — коротко ответил Кутугай. — Атаман готовит отряд, который тайно выйдет из города и зайдёт Маметкулу в тыл. Когда его воины завязнут у стен Тобольска, казаки ударят из леса. С двух сторон они раздавят его, как волки давят застрявшего в снегу оленя.

— Хитро, — признал Темир-бек. — Но что нам до судьбы Маметкула? Он никогда в душе не признавал твоей власти, Кутугай.

Мурза медленно улыбнулся — одними губами, глаза оставались холодными:

— Мне нет дела до Маметкула. Но казаки, уходя в засаду, оставят Кашлык почти без защиты. Мои люди говорят — в городе останется не более полусотни человек. Может, даже меньше.

Тишина повисла в шатре. Темир-бек и Айдар-мирза переглянулись. Оба были достаточно опытны, чтобы понять, к чему клонит их друг.

— Кашлык… — медленно произнёс Айдар-мирза. — Ты хочешь взять Кашлык?

— Я хочу вернуть то, что принадлежит нам по праву, — Кутугай ударил ладонью по карте, прямо по точке, обозначавшей старую ханскую столицу. — Кучум мёртв. Маметкул обречён. Казаки думают, что они хозяева этой земли, но они ошибаются. Мы покажем им их ошибку.

Он повернулся к Айдар-мирзе:

— Слушай внимательно. Ты возьмёшь под своё начало полторы тысячи воинов. Не меньше. Возьми пушки и всех пушкарей, которых прислал эмир. Они знают свое дело.

— Знают, — подтвердил Айдар-мирза. — Когда-то я видел, как они стреляют. Бьют точно, перезаряжают скоро. Бухарцы учились у персов, а те — у османов.

— Поэтому слушай дальше. Ты выдвинешься к Кашлыку и будешь готов ударить, как только казачий отряд покинет город. Главное — сохрани всё в тайне. Никто не должен знать, что ты идёшь.

Айдар-мирза кивнул.

— Когда подойдёшь к городу, — продолжал Кутугай, — не трать людей на штурм голыми руками. Пушками бей по башням и по стенам. Казаки привыкли, что пушки только у них. Они не ждут, что мы обрушим на них огонь с такой же силой. Разбей укрепления, проломи стены — и только тогда посылай воинов. Полсотни казаков ничего не смогут сделать против полутора тысяч, когда их часть их стены превратится в пыль.

— А если они успеют предупредить своих? — спросил Айдар-мирза. —

— Не успеют, — жёстко ответил Кутугай. — Потому что их основные силы будут заняты Маметкулом. А те, кто выйдет в засаду… — он повернулся к Темир-беку, — … встретятся с тобой.

Темир-бек подался вперёд, и шрамы на его лице собрались в хищную гримасу.

Кутугай снова склонился над картой и указал пальцем на тёмное пятно рядом с Тобольском.

— Вот этот лес. Казачий отряд выйдет из Кашлыка и спрячется здесь. Больше стать негде! Они будут ждать, пока Маметкул не увязнет в бою, и тогда ударят ему в спину. Внезапный удар, паника в рядах, разгром. Они думают, что никто не знает об их замысле.

— Но мы знаем, — медленно произнёс Темир-бек.

— Мы знаем, — подтвердил Кутугай. — И ты, старый друг, зайдёшь им в тыл. Они ввяжутся в бой у стен Тобольска, будут ждать своего момента — и не увидят тебя, пока твои сабли не обрушатся им на головы. Охотники станут добычей.

Темир-бек долго смотрел на карту, прикидывая расстояния, оценивая местность. Потом медленно кивнул:

— Сколько воинов?

— Возьми восемь сотен. Больше не нужно — казаков в засадном отряде будет сотни две, не больше. Но твои люди должны быть как тени. Ни звука, ни следа. Казаки — опытные воины, они почуют опасность, если ты допустишь хоть малейшую оплошность.

— Я не допущу, — просто ответил Темир-бек. В его голосе не было хвастовства — только уверенность человека, который провёл всю жизнь в седле и в бою.

Кутугай откинулся назад и обвёл взглядом обоих военачальников.

— Значит так. Маметкул атакует Тобольск и связывает казачьи силы. Казачий отряд выходит из Кашлыка и прячется в лесу, готовясь ударить ему в тыл. Темир-бек заходит в тыл казакам и уничтожает их. Айдар-мирза берёт ослабленный Кашлык. К тому времени, как казаки в Тобольске поймут, что происходит, — будет уже поздно.

Айдар-мирза медленно перебрал чётки, и в тишине шатра негромко застучали янтарные бусины:

— Ты заставляешь врагов работать на себя. Маметкул не знает, что служит твоим целям. Казаки не знают, что их ловушка сама станет ловушкой. Это… — он помолчал, подбирая слово, — … достойно самого Тамерлана.

— Не льсти мне, — отмахнулся Кутугай, но в уголках его губ мелькнула тень довольной улыбки. — Я просто делаю то, что должен. Эта земля принадлежала нашим отцам и дедам. Казаки думают, что победили нас, когда убили Кучума. Но Кучум был всего лишь одним человеком. Мы — народ. И мы никуда не уйдём.

Темир-бек поднялся, расправив широкие плечи:

— Когда выступать?

— Будь готов в любой момент. Мои люди следят за всеми. Ты получишь знак.

— Понял. — Темир-бек коротко поклонился и направился к выходу из шатра.

Айдар-мирза тоже встал, но задержался на мгновение:

— Кутугай… если всё получится… ты станешь новым ханом? Вместо этого мальчишки?

Мурза долго молчал, глядя на догорающее пламя светильника. Потом негромко произнёс:

— Сначала — победа. Потом будем думать о титулах. Иди, друг. Готовь своих людей и пушки. Скоро они заговорят.

Айдар-мирза кивнул и вышел вслед за Темир-беком. Полог шатра опустился за ним, и Кутугай остался один. Он снова склонился над картой, и его палец медленно прочертил путь от Кашлыка до Тобольска и обратно.

Скоро, думал он. Очень скоро всё решится.

Я сидел на краю бревенчатой пристани, свесив ноги над мутной водой Иртыша. Солнце припекало затылок, но уходить в тень не хотелось. Здесь, над рекой, хотя бы тянуло ветерком, а в городе стояла духота.

Я подобрал щепку и бросил в воду. Она закружилась в ленивом водовороте и поплыла к противоположному берегу, где темнела полоса леса. Там, за этим лесом, за протоками и болотами, собирались люди, которые хотели нас убить. И план Ермака состоял в том, чтобы выйти им навстречу.

У меня были сомнения в том, что это правильно, однако Ермак только усмехнулся в бороду и похлопал меня по плечу своей тяжёлой ладонью.

— Ты, Максим, голова светлая, — сказал он тогда, — но воевать мы умеем. Маметкул придёт под Тобольск с тысячей сабель, а то и больше. Если мы отсидимся за стенами здесь, он возьмёт острог, вырежет гарнизон, а потом со всей силой явится к нам. А если ударим в спину, когда он штурмовать начнёт — другое дело.

Логика в этом была. Но логика — штука хитрая, она работает только тогда, когда все условия известны. А мы не знали почти ничего. Сколько людей у Маметкула на самом деле? Тысяча — это слова Ибрагим-бая, а насколько им можно верить?

Я потёр переносицу. От постоянного напряжения начинала болеть голова.

Самое скверное — что план оставлял Кашлык почти без защиты. Ермак собирался отправить в засаду большую часть боеспособных казаков. В городе останется горстка людей на стенах. Если кто-то ударит с другой стороны, пока мы будем гоняться за Маметкулом…

Впрочем, ударить было некому. В этом Ермак был уверен, и я понимал почему. Мурза Кутугай, нынешний глава татар — если это можно так назвать, — сидел в своих кочевьях и палец о палец не ударил бы ради спасения Маметкула. Эти двое ненавидели друг друга с такой силой, что дальше некуда. Кутугай стал главным после смерти хана Кучума, но власть его была шаткой. Для Кутугая идеальным исходом было бы, если бы Маметкул сломал зубы о наши остроги и сгинул под стенами Тобольска. Тогда мурза остался бы единственным вождём, способным собрать татар.

Получалось странно: Кутугай хотел того же, чего и мы — чтобы Маметкул погиб. Вот только доверять ему было бы глупо. Он не союзник. Он просто выжидает, как стервятник над полем битвы.

А мы выходим из-за стен. Подставляемся. Ставим всё на один удар.

Я снова бросил щепку в воду и проводил её взглядом.

Может, я слишком осторожен. Может, просто не понимаю, как воюют казаки — не числом, а дерзостью, не стенами, а внезапностью. За эти годы я видел достаточно, чтобы уважать их способ ведения войны. Но всё равно не мог отделаться от ощущения, что мы делаем ошибку.

Движение на берегу привлекло моё внимание. Я прищурился, заслоняя глаза от солнца.

По каменистой отмели ниже городских стен прохаживался человек в ярком красном халате. Ибрагим-бай.

Именно Ибрагим-бай принёс весть о походе Маметкула. Именно его словам мы доверяли, выстраивая весь план.

Я смотрел, как он ходит вдоль воды — туда, обратно, снова туда. Странная прогулка. Обычно Ибрагим-бай был занят: сновал между складами и торговыми рядами, что-то высчитывал, с кем-то спорил, куда-то торопился. А сейчас бродил по пустому берегу в самое жаркое время дня, когда нормальные люди прятались в тень.

Да ещё этот халат. Красный, как кровь, как маков цвет. Я помнил Ибрагим-бая в разных одеждах — он любил хорошую ткань и не стеснялся это показывать. Но такого яркого халата я на нём не видел. Или видел, но редко. В городе, среди узких улиц и бревенчатых стен, такой наряд имел смысл — показать достаток, солидность. А здесь, на открытом берегу, под палящим солнцем?

Купец остановился, поднял руку, поправляя тюрбан. Потом пошёл дальше, снова остановился. Снова поднял руку — теперь словно отгоняя слепня.

Я знал, что стены Кашлыка видны издалека. А уж человек на отмели — яркое красное пятно на сером камне — был бы заметен за версту. Может, и дальше.

Что было на другом берегу? Лес.

Ибрагим-бай повернулся лицом к реке. Постоял, глядя на воду, на тёмную полосу леса вдали. Потом снова поднял руку — высоко, словно приветствуя кого-то.

Я почувствовал, как холодеет затылок, несмотря на полуденный зной.

Сигналы? Нет, глупость. Кому он мог сигналить? И о чём? Что казаки ещё в Кашлыке? Что уходят? Когда именно уходят? Сколько остаётся?

Но почему тогда красный халат? Почему именно в эти дни, когда решается судьба похода? Почему эта странная прогулка взад-вперёд по берегу, эти взмахи рукой?

Может, я вижу то, чего нет. Может, старый купец просто разминает ноги после долгого сидения в душной избе. Может, ему жарко, и он машет рукой, отгоняя мух. Может, халат — просто халат, который он надел, не задумываясь.

А может, и нет.

Ибрагим-бай пользовался доверием Ермака. Атаман ценил его сведения, его связи, знакомства. Купец, по словам атамана, не раз доказывал свою полезность. Подозревать его казалось… неблагодарностью.

Но ведь именно так и работает хороший лазутчик. Сначала — годы верной службы. Правдивые сведения. Ценные советы. А потом, в решающий момент — один удар в спину. И всё рушится.

Я следил глазами за красным пятном на сером берегу. Купец остановился, снова повернулся к реке и снова поднял руку.

Красный халат горел на солнце, как огонь.

Глава 5

Сердце ёкнуло. Все, я увидел достаточно, чтобы точно понять: это не праздная прогулка. Это сигналы. Яркий халат — чтобы было видно издалека. Поднятые руки — условные знаки. Кому-то на том берегу.

Я быстро пересчитал в уме. Ибрагим-бай пришёл к Ермаку с известием о готовящемся набеге на Тобольск. Ермак тут же начал собирать отряд для засады. Но если купец передаёт сведения врагу, то казаки сами окажутся в западне.

Мысль была настолько чудовищной, что я попытался её отогнать. Может, показалось? Может, у татар так принято молиться на закат? Хотя какой закат — солнце стояло ещё высоко.

Ибрагим-бай меж тем продолжал своё странное занятие. Ещё дважды поднял руки, потом присел на корточки у воды, словно умывался, и направился в Кашлык.

Я подождал, пока он скроется из виду, и сбегал к себе домой, в свою избу. Там, помимо прочего, сейчас лежала самая мощная подзорная труба, изготовленная одним из молодых казаков на личном энтузиазме. Я не верил, что такая вообще возможна в наших условиях, но он, потратив немыслимое время на шлифовку линз, все сделал, и результат превзошёл все ожидания. Обычно та сейчас бывает у разведчиков, но я стараюсь ее давать им, только когда она действительно нужна. Иначе разобьют, рано или поздно. А вторую казачок пока делать не хочет, говорит, после той надо хоть немного передохнуть.

С трубой под мышкой, так, чтоб Ибрагим случайно не встретился по дороге, я поднялся на крепостную стену — туда, где стоял один из наших часовых. Молодой, остроглазый, нёс дозор с самого утра и изнывал от скуки.

— Что, Максим, — спросил он, заметив трубу, — высматривать чего собрался?

— Проверить хочу кое-что, — ответил я уклончиво. — Ты иди пока, водицы испей. Я тут постою.

Казак не стал спорить — стояла необычная жара, поэтому лишняя передышка была только в радость. Он спустился вниз, а я приложил трубу к глазу и навёл её на противоположный берег.

Я видел прибрежные ивы, склонившиеся к воде, заросли камыша, песчаную отмель. Медленно повёл трубу вдоль берега, вглядываясь в каждый куст, каждую тень.

Там. Движение в кустах. Я замер, сосредоточился. Среди ветвей мелькнуло лицо — смуглое, с чёрной бородкой. Татарин. Он сидел на земле, полускрытый листвой, и смотрел в нашу сторону. В руках у него было что-то — не копьё, не лук. Присмотревшись, я понял: палка с привязанной к концу тряпкой. Очевидно, для ответных сигналов. Сейчас он ей не размахивал, потому что Ибрагим ушел с пристани.

Значит, не показалось. Значит, всё именно так, как я подумал.

Я продолжал наблюдать. Лазутчик сидел неподвижно, видимо, следил за пристанью и крепостью. Прошло с четверть часа. Потом татарин зашевелился, попятился назад, скрываясь в зарослях, и исчез. Как будто получил всё, что ему было нужно, и теперь уходил с добычей.

Я опустил трубу. Руки у меня слегка дрожали — не от усталости, от злости. Напрасно мы верили Ибрагиму.

Я отнес трубу обратно и пошел к Ермаку. Тот был в нашей «избе для совещаний».

— Чего тебе, Максим? — спросил он. — Чего такой встревоженный? Ружья не палят?

— Ружья в порядке. Но дело важное.

Я рассказал всё. Про красный халат, про сигналы, про лазутчика на том берегу. Про то, как татарин ушёл после того, как Ибрагим-бай покинул пристань.

По мере моего рассказа лицо атамана менялось. Удивление сменилось недоверием, недоверие — гневом. Когда я закончил, он молчал почти минуту, стиснув кулаки так, что побелели костяшки.

— Змея, — произнёс он наконец. — Три года пригревал змею. Доверял ему больше, чем иным своим казакам.

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— Повесить, — сказал он глухо. — Сегодня же. Чтобы другим неповадно было.

— Погоди, атаман.

Ермак обернулся.

— Что такое?

— Можно сделать лучше.

Он промолчал, потом кивнул и посмотрел на меня выжидающе.

— Враги теперь знают, что мы собрались выводить отряд, — сказал я. — Знают, что хотим устроить засаду на тех, кто пойдёт на Тобольск. Значит, в засаду нам идти нельзя — там нас будут ждать.

— Это и дурню понятно.

— Но враги-то думают, что мы об их лазутчике не ведаем. Думают, что план наш им известен, а нам — нет. Вот это и надо использовать.

Ермак прищурился.

— Верно говоришь…

— Пусть отряд выйдет. Ночью, как и собирались. И тут же, тайно, вернутся. Если враги узнают, что отряд вышел, они могут решить напасть на Кашлык. Подумают: в крепости осталось всего полсотни человек, лёгкая добыча.

— А здесь их будет ждать две с половиной сотни, — медленно произнёс Ермак. Гнев в его глазах сменился охотничьим азартом. — Так, значит…

— Большой отряд они скрытно не проведут, — продолжал я. — Тысяча человек, больше не получится для внезапного набега. А мы их встретим, как надо. Стены у нас крепкие, пушки есть, ружья есть. Отобьёмся. И не такие атаки уже отбивали.

Ермак задумался. Я видел, как он перебирает в уме возможности, взвешивает риски. Атаман был человеком горячим, но не безрассудным — иначе не дожил бы до своих лет и не привёл бы казаков сюда, за Камень, в самое сердце Сибирского ханства.

— А купец? — спросил он наконец.

— Пока пусть ходит. Будем за ним следить. Схватим потом, когда всё закончится. Сейчас нельзя — вдруг он ещё какой сигнал должен подать. Или за ним следят. Исчезнет Ибрагим — и враги насторожатся.

Ермак кивнул.

— Дельно мыслишь. Но если эта тварь сбежит…

— Не сбежит. Он думает, что все хорошо.

Атаман помолчал ещё немного, потом хлопнул ладонью по столу.

— Быть по сему. Зови Лиходеева и Савву.

…Они явились уже через минуту.

Лиходеев явился первым, Савва Болдырев пришёл следом.

Ермак пересказал им мои наблюдения. Лиходеев слушал молча, только глаза его чуть сузились. Савва же побагровел и потянулся к сабле.

— Где он? — прорычал сотник. — Я ему кишки на кулак намотаю!

— Сядь, — оборвал его Ермак. — И слушай.

Он изложил наш план. Лиходеев кивал, Савва хмурился, но молчал — понимал, что атаман прав.

— Значит, так, — подвёл итог Ермак. — Когда будет надо, притворяешься, что выводишь ночью людей. Но казаки никуда не уходят, а сидят по избам, наружу не выходят, ждут.

Лиходеев мрачно вздохнул.

— За купцом мои люди присмотрят. Шагу не ступит, чтобы мы не знали.

— Брать его только по моему приказу, — предупредил Ермак. — Или если побежит. Но живым — он мне много чего должен рассказать.

Атаман обвёл нас взглядом — тяжёлым, усталым.

— Идите. Готовьтесь. И языками не трепать — о нашем разговоре ни одна живая душа знать не должна. Ни жёны, ни друзья, ни святые угодники на иконах. Понятно?

Мы переглянулись и молча вышли.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Иртыша в красные тона. Где-то внизу, в городе, продолжалась обычная жизнь — стучали молотки, скрипели телеги, перекликались бабы. Никто не знал, какая тень повисла над нами. Никто, кроме нас четверых — и предателя в красном халате, который сейчас, наверное, благодарил своих богов за удачно выполненное дело.

Ничего, подумал я. Посмотрим, кто будет улыбаться через несколько дней.

…Маметкул спешился, бросил поводья нукеру и пошёл к входу, откинув тяжёлый войлочный полог. Четверо стоявших у порога охранников шатра вошли вместе с ним, в открытую с подозрительностью следя за каждым его движением.

Внутри было жарко от углей в медной жаровне. Кутугай сидел на подушках, сейчас он казался грузный, с лицом, изрезанным морщинами, словно степная земля после засухи. Он не поднялся навстречу — только повёл глазами.

— Маметкул, — произнёс он, растягивая слоги. — Сын великого Кучума. С чем ты пришел?

Маметкул склонил голову — ровно настолько, насколько требовал обычай, и ни каплей ниже.

— Всё готово. Люди собраны, кони откормлены, стрелы заточены. Мы готовы идти на Тобольск.

Снова тишина. Кутугай потёр подбородок, перебирая редкую бороду.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Отправляйся.

Маметкул поклонился — снова ровно настолько, насколько требовалось — и вышел.

Вечерний воздух ударил в лицо, холодный и чистый после духоты шатра. Маметкул глубоко вздохнул и улыбнулся. Кутугай отпустил его слишком легко. Старый шакал, конечно, надеется, что урусы перебьют отряд Маметкула, избавив его от опасного соперника без лишней крови.

— Посмотрим, — проговорил Маметкул, вскакивая в седло. — Посмотрим, чья возьмет.

Войско выступило на рассвете. Десять сотен всадников растянулись змеёй по степи, поднимая пыль копытами. Маметкул ехал впереди на буланом жеребце — подарком отца, чуть ли не единственным, что осталось от прежней жизни, когда он был сыном великого Кучума, а не просто одним из многих мурз.

Они шли долго, останавливаясь только чтобы напоить коней. К полудню, когда солнце стало в посередине неба, отряд достиг берёзовой рощи — условленного места.

Маметкул поднял руку, останавливая колонну.

— Ждите здесь.

Он в сопровождении нескольких телохранителей углубился в рощу. Сердце билось ровно — он знал, что найдёт там.

Арбы с пушками стояли под деревьями, укрытые рогожей. Рядом возились люди в стёганых халатах — бухарцы, пушкари. Увидев Маметкула, они поприветствовали его поклонами.

— Мы готовы, — произнес один из них.

Маметкул кивнул. Он хорошо заплатил за эту сделку, но оно того стоило. Громовые трубы, которые разнесут укрепления Тобольска в щепки, пока урусы будут таращить глаза и креститься.

Кутугай ничего не знает. Старый шакал думает, что отправил Маметкула на верную смерть — тысяча конников против укреплённой крепости. Он уже, наверное, прикидывает, как объявит о гибели «храброго мурзы» и возьмёт под крыло его людей.

— Идите за нами, — сказал Маметкул бухарцу.

Бухарец снова поклонился.

— Как прикажешь, господин.

…Они шли ещё долго. Вечером, когда войско встало лагерем у излучины реки, Маметкул сидел у костра и смотрел на пламя. Рядом примостился Тулай — молодой воин из его личной сотни, преданный, как пёс, но хмурый, словно туча перед грозой.

— Чего насупился? — спросил Маметкул, не отрывая взгляда от огня.

Тулай вздохнул:

— Думаю, господин.

— О чём?

— О завтрашнем дне. О стенах. Об урусских пищалях.

Маметкул расхохотался — громко, от души, так что воины у соседних костров обернулись.

— Тулай, Тулай… — он покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Ты что, собираешься жить вечно?

Тулай поднял на него глаза — удивлённые, непонимающие.

— Нет, господин. Но хотелось бы пожить ещё.

— Зачем? — Маметкул подбросил ветку в огонь, глядя, как взвиваются искры. — Чтобы состариться, как Кутугай? Сидеть в шатре, бояться каждой тени? — он сплюнул. — Это не жизнь. Жизнь — вот она. Здесь. Сейчас. Когда кровь кипит, когда впереди враг, когда ты не знаешь — убьёшь ты его или он тебя. Всё остальное — сон.

Он поднялся, потянулся, разминая плечи.

— Скоро, Тулай, мы возьмём Тобольск. И когда народ услышит, что сын Кучума сделал то, на что не решился Кутугай — как думаешь, за кем они пойдут?

Тулай промолчал.

— За мной, — ответил Маметкул сам себе. — За мной пойдут. Потому что люди идут за теми, кто не боится умереть. А я — не боюсь.

Он посмотрел на юг, туда, где в наступающей темноте скрывался Тобольск. Где-то в версте позади, ползли тяжёлые арбы с бухарскими пушками. Его тайное оружие. Его путь к трону, который отняли у отца.

Маметкул улыбнулся — и в этой улыбке было что-то волчье, голодное, нетерпеливое.

— Скоро, — прошептал он. — Скоро начнётся настоящая игра.

…Вечером Кашлык ожил непривычным для этого часа шумом. Из домов выходили казаки, на ходу подтягивая ремни и перекидывая через плечо перевязи с саблями. Оружие тускло поблёскивало в свете закатного солнца, кое-где слышался скрип отворяемых ворот конюшен.

Ермак стоял у ворот острога и наблюдал за суетой с видом озабоченным и деловитым. Рядом с ним переминались с ноги на ногу сотники.

— Ночью выдвинемся, — говорил Савва, почёсывая бороду. — Пока Маметкул дойдет, мы уже на месте будем.

Ермак кивал, хмурился, поглядывал на небо — словно прикидывал погоду на дорогу.

У оружейного амбара образовалась небольшая толпа. Казаки получали дополнительный порох и свинец. Гомон стоял изрядный — распоряжения смешивались с руганью и смехом, бряцало железо, скрипели двери.

Вся эта суета, кипучая и шумная, разворачивалась как на ладони — площадь хорошо просматривалась, и казаки словно нарочно не таились.

В тени у дальнего края площади стоял человек в добротном татарском халате, опоясанном шёлковым кушаком. Ибрагим-бай наблюдал за сборами с видом праздного любопытства. Он лениво перебирал чётки, изредка перебрасывался словом с проходившими мимо людьми. Но глаза его, тёмные и внимательные, неотрывно следили за каждым движением на площади.

Никто его не гнал. Никто не требовал убраться. Казаки проходили мимо, некоторые даже здоровались — купец был тут фигурой привычной, за несколько лет примелькавшейся. Ибрагим-бай кивал в ответ, улыбался, показывая золотой зуб.

Ермак один раз скользнул по нему взглядом — коротким, равнодушным, будто не узнал. И тут же отвернулся, продолжая распоряжаться.

Ибрагим неторопливо отошёл от стены и направился к рынку Кашлыка — туда, где его обычно и можно было найти. На губах играла едва заметная, но довольная улыбка.

Ермак проводил его спину взглядом. Потом обернулся к Савве.

— Громче командуй, — сказал он негромко. — Чтобы на том конце Иртыша слышно было.

Савва осклабился и заорал:

— А ну шевелись, бездельники! Атаман ждать не станет!

Глава 6

Июньская ночь оказалась безлунной, и темнота укрыла Кашлык плотным пологом. Только редкие факелы у ворот бросали дрожащие отсветы на бревенчатые стены изб, да где-то за острожной стеной тихо плескал Иртыш, катя чёрные воды к далёкому Обь-морю.

Савва Болдырев стоял у коновязи, проверяя подпругу на рыжем мерине. Конь переступал с ноги на ногу, чуя предстоящий поход. Рядом негромко переговаривались казаки — двести человек собрались у выхода из крепости, и хотя голоса звучали приглушённо, само скопление такого количества людей не могло остаться незамеченным. На это и был расчёт.

Весть о грядущем Маметкула пришла давно, а теперь стало известно, что его отряд уже приближается. Маметкул вёл тысячу всадников к Тобольскому острогу.

Болдырев затянул последний ремень и обернулся. В неверном свете факелов он увидел знакомую фигуру — приземистый татарин в засаленном халате стоял у угла ближайшей избы. Ибрагим-бай.

Сотник двинулся к нему, нарочито громко шагая по утоптанной земле. Ибрагим-бай вздрогнул, когда казак навис над ним, — даже в темноте было видно, как расширились его глаза.

— Чего тут забыл, купец? — голос Болдырева прозвучал грубо, с намеренной угрозой. — Ночь глухая, а ты шастаешь.

Татарин попятился, прижав руки к груди.

— Воздухом подышать вышел, атаман, — заторопился он, коверкая русские слова. — Душно в избе, мочи нет. Уже иду, иду обратно.

Он кланялся, отступая мелкими шажками, потом развернулся и засеменил к своему жилью — приземистой избёнке у западной стены. Болдырев смотрел ему вслед, пока тот не скрылся.

Лазутчик. Савва, Ермак и некоторые другие знали это наверняка.

Сейчас Ибрагим-бай станет считать. Большая толпа, не меньше двухсот казаков собирались ночью в поход — это он видел. Сильный отряд. Значит, Кашлык останется пуст. Значит, можно ударить по крепости, пока главные силы русов ушли. Снова можно будет пойти на пристань в ярко-красном халате и дать сигнал.

Болдырев усмехнулся в бороду

Ворота медленно отворились, и колонна двинулась наружу. Факелов не несли — это было бы уже чересчур. И так, кто захочет, поймет, что отряд покидает город. Шли не то чтобы шумно, но и не слишком тихо, переговариваясь. Казаки выезжали верхом из ворот и скрывались в темноте.

Первый десяток. Второй.

И тут колонна иссякла.

Те, кто не успел выйти за ворота, тихо спешились, отвели лошадей на конюшни и вернулись в свои избы. Две сотни казаков растворились в темноте Кашлыка, словно их и не было. А затем осторожно вернулись и те, кто поначалу покинул город.

Если всё пойдёт как задумано — Кутугай узнает от своего человека, что Кашлык почти беззащитен, и пойдет в атаку.

Где их встретят двести пятьдесят человек за крепкими стенами. С пушками, пищалями, огнеметами, скорострельными арбалетами. Защитники города сейчас не испытывают нужды ни в порохе, ни в стрелах.

Болдырев прошёл вдоль притихших изб. Ставни закрыты, все тихо. Никаких следов того, что в десятках изб остались не только дети и бабы, но и готовые к бою казаки.

Где-то там, в тёмной избёнке, Ибрагим-бай наверняка не спит и готовится утром сообщить, что русы ушли. Что крепость пуста. Что время бить.

Пусть сообщает. Пусть у него все получится.

Ловушка расставлена.

…Утро выдалось прохладным, с легким туманом над Иртышом, и когда первые лучи солнца окрасили бревенчатые стены Кашлыка в медовый цвет, из ворот купеческого подворья вышел человек в ярком халате цвета свежей крови.

Ибрагим-бай шёл неторопливо, как и подобает уважаемому торговцу, благоразумно принявшему новую власть. Полы халата, расшитого золотой нитью по вороту и обшлагам, колыхались при каждом шаге. Халат этот он надевал редко — слишком приметная вещь для повседневной носки. Но сегодня приметность и требовалась.

Казаки у ворот, ведущих к пристани, едва глянули на него. Ибрагим-бая здесь знали — торговый человек, полезный. Чего бы ему не прогуляться поутру к реке? Может, товар ждёт, может, просто воздухом дышит.

Купец спустился по утоптанной тропе к бревенчатому причалу. Остановился, заложив руки за спину, и принялся глядеть на противоположный берег. Туман над рекой уже редел, и дальний лес проступал тёмной полосой.

На стене Кашлыка, незаметно, в отдалении от пристани, стояли двое.

— Вышел, — негромко произнёс Прохор Лиходеев, не отрывая глаз от фигуры в красном. — Все, как мы и думали.

Ермак не ответил, только чуть прищурился, наблюдая за купцом.

Ибрагим-бай тем временем сделал несколько шагов по причалу, потом повернул обратно. Прошёлся вдоль берега, остановился, словно залюбовавшись рекой. И вдруг поднял обе руки вверх, будто потягиваясь после сна, разминая затёкшие плечи. Подержал так несколько мгновений и опустил.

— Видал? — Прохор усмехнулся, но глаза его остались холодными.

— Да.

Купец снова двинулся вдоль берега. Красный халат полыхал на сером утреннем фоне, как сигнальный огонь. Ибрагим-бай остановился, повернулся лицом к противоположному берегу и снова поднял руки — но теперь только одну, правую, и помахал ею, словно приветствуя кого-то вдалеке.

Внизу Ибрагим-бай в последний раз прошёлся по берегу, снова поднял обе руки, подержал, опустил. Затем повернулся и неспешно зашагал обратно к воротам.

— Дурень, — проговорил Прохор. — Думает, мы ночью ушли.

Красный халат скрылся за воротами. Ермак тяжело вздохнул.

— Жаль. Была надежда, что правдиво рассказывает нам. Да и торговал, говорят, честно, не так, как другие.

— Торговал честно, — согласился Прохор. — А помогал нечестно.

Прошло около часа. Солнце поднялось выше, туман над Иртышом рассеялся окончательно. Кашлык просыпался: скрипели ворота, перекликались голоса, откуда-то тянуло дымом — казачки затопили печи, готовили еду.

Ибрагим-бай сидел в избе, неторопливо пил чай из пиалы и обдумывал дела. Он сделал все, что требовалось. Теперь осталось только ждать.

Стук в дверь прервал его размышления.

На пороге стоял молодой казачок — лет семнадцати, русый, с едва пробивающимся пушком на подбородке.

— Здрав будь, Ибрагим-бай. Атаман просит тебя к себе пожаловать.

Купец удивлённо приподнял брови.

— Ермак Тимофеевич? Сейчас?

— Сейчас, — кивнул казачок. — Говорит, дело есть.

Ибрагим-бай неторопливо поставил пиалу, поднялся, одёрнул халат. С утра он так и не переоделся — красная ткань всё ещё пламенела на его плечах. Впрочем, какая разница. Мало ли зачем атаман зовёт? Может, про цены спросить хочет, может, про товары какие редкие.

Он вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. Молодой казачок шёл впереди, будто показывая дорогу, хотя Ибрагим-бай и сам прекрасно знал, где стоит атаманская изба. В острог Кашлыка ему обычно вход был запрещен, но сегодня купца пропустили — ведь сам Ермак просит его прийти!

У крыльца толпились несколько казаков — бородатые, хмурые, при оружии. Купец мельком отметил это, но не придал значения. Мало ли какие у атамана дела.

Казачок толкнул дверь.

— Входи, Ибрагим-бай. Атаман ждёт.

Купец переступил порог.

…Они навалились сразу, со всех сторон. Чья-то рука зажала рот, не дав крикнуть, чьи-то пальцы вцепились в запястья. Ибрагим-бай дёрнулся, но куда там — его держали четверо здоровых казаков, и сопротивляться было бесполезно.

В рот затолкали тряпку, руки заломили за спину, связали. Чьи-то руки быстро и умело обшарили халат, пояс, сапоги. Отыскали нож — небольшой, с костяной рукоятью, какой носит любой торговец. Больше ничего не нашли.

Его поволокли через двор к приземистой избе у дальней стены — арестантской, куда сажали провинившихся или пленников. Втолкнули внутрь, бросили на пол. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Ибрагим-бай лежал в полутьме, пытаясь отдышаться через кляп. Сквозь щели в стене пробивался свет. Где-то снаружи переговаривались караульные.

Скрипнула дверь. В арестантскую вошёл Ермак.

Атаман остановился над распростёртым на полу купцом. Несколько мгновений молча смотрел на него сверху вниз. Потом нагнулся, выдернул кляп изо рта Ибрагим-бая.

— Напрасно ты нас предал, — произнёс Ермак глухо, и в голосе его не было ни гнева, ни торжества, только тяжёлая, давящая усталость. — Теперь поплатишься за это.

Ибрагим-бай открыл рот, хотел что-то сказать — но Ермак уже выпрямился, повернулся спиной и вышел, не слушая.

Дверь захлопнулась. Снаружи снова лязгнул засов.

Туман стелился над низиной, скрывая всадников, замерших среди редкого березняка. Лошади стояли тихо, приученные к долгим засадам, лишь изредка переступая с ноги на ногу. Воины не разжигали костров, не переговаривались громко. Ночной холод пробирал до костей, но никто не жаловался.

Айдар-мирза сидел в седле, не спешиваясь уже третий час. Его гнедой жеребец, потомок ферганских скакунов, был вынослив и терпелив, как и его хозяин. Мирза смотрел на восток, где за грядой холмов, за излучиной Иртыша стоял Кашлык, древняя столица Сибирского ханства. Город, который он помнил с детства, когда приезжал сюда с отцом на поклон к хану Кучуму. Город, который казаки захватили три года назад.

Десять миль отделяло его войско от кашлыкских стен. Полдня пути для пешего, и гораздо меньше для конного отряда. Но спешить было нельзя.

Позади основной массы всадников, укрытые в овраге, стояли легкие арбы с бухарскими пушками. Двадцать штук, каждая на арбе, запряженной парой крепких степных лошадей. Орудия были невелики, легче русских и европейских, но достаточно мощны, чтобы пробить деревянный тын или разметать строй пехоты. Бухарские пушкари, присланные эмиром, держались особняком. Они не были воинами в том смысле, в каком понимали это татары или казаки. Они были мастерами, ремесленниками войны, и относились к своим орудиям так, как ювелир относится к инструментам. Сейчас они проверяли лафеты, ощупывали колеса, убеждались, что порох в зарядных ящиках не отсырел за ночь.

Старший среди них подошел к лошади Айдар-мирзы.

— Орудия готовы. Ждем приказа.

Айдар-мирза кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Скоро. Скоро.

Бухарец поклонился и отошел к своим людям. Они не понимали, почему нельзя напасть прямо сейчас. У них были пушки, у них была тысяча всадников. Казаков в Кашлыке, по слухам, меньше трех сотен. Но Айдар-мирза знал то, чего не знали бухарские мастера. Он знал, как воюют казаки — не так, как привыкли это делать степняки. Они не искали славы в поединке, не бросались в безрассудную атаку. Они убивали издали, методично, безжалостно.

Теперь у татар тоже были пушки. Но этого мало. Нужно заставить казаков разделиться.

Неожиданно раздался топот копыт. Из утреннего тумана вынырнул всадник на взмыленной лошади. Конь хрипел, с его боков падали хлопья пены.

Айдар-мирза узнал Телегена, одного из разведчиков, посланных к Кашлыку двое суток назад. Он направил жеребца навстречу.

Телеген осадил коня так резко, что животное едва не упало на передние ноги. Разведчик устало слез с седла.

— Мирза! — выдохнул он. — Казаки ушли!

Айдар-мирза почувствовал, как сердце забилось чаще, но лицо его осталось неподвижным.

— Говори.

— Ночью. Почти все ушли к Тобольскому острогу. Сотни две, может больше. В Кашлыке осталось не больше полусотни казаков. Может, семь десятков.

Телеген говорил торопливо, захлебываясь словами.

Айдар-мирза долго молчал. Потом улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Губы разошлись, обнажив ровные белые зубы, однако взгляд остался холодным и острым, как степной ветер.

— Очень хорошо, — произнес он негромко. — Кашлык теперь беззащитен.

Он обернулся к сотникам, ожидавшим поодаль.

— Будьте готовы выдвинуться и напасть.

Приказ передали по цепочке. Воины подтянули подпруги, проверили оружие. Засвистели тихие команды, строя сотни в походный порядок. Бухарские пушкари засуетились вокруг арб.

Но Айдар-мирза поднял руку.

— Ждем.

Один из сотников подъехал ближе.

— Мирза, если казаков в Кашлыке так мало…

— Ждем сигнала, — повторил Айдар-мирза. — Казаки должны вступить в бой у Тобольска. Пока они не связаны боем, они могут вернуться.

Сотник хотел возразить, но встретил взгляд мирзы и промолчал. Айдар-мирза снова повернулся к востоку.

Где-то там, в двух днях пути вниз по Иртышу, другое татарское войско готовилось напасть на казаков у стен Тобольского острога. Когда начнется бой, оттуда подадут условный сигнал — три дымных столба. Тогда и только тогда Айдар-мирза поведет своих воинов на Кашлык.

Туман начинал редеть. Солнце поднималось выше, прогревая воздух. Тысяча всадников ждала, неподвижная, молчаливая, готовая к броску.

Айдар-мирза ждал вместе с ними.

Солнце клонилось к закату, когда Темир-бек в очередной раз поднялся на невысокий холм. Отсюда, если приглядеться, можно было различить на горизонте тёмную полосу — там, в излучине Иртыша, стоял русский острог.

Татарские воины расположилась в неглубокой лощине между двумя увалами. Костров не разводили — только холодная пища, только тихие разговоры. Кони стояли стреноженные. Всё как положено, всё как приказано. Темир-бек знал своё дело.

Много лет он водил конницу — сначала под рукой старого Едигера, потом служил Кучуму, теперь вот Кутугаю. Менялись ханы, менялись времена, но война оставалась войной. И сейчас война требовала терпения. Когда русские ввяжутся в бой Тобольска, он ударит. Отряд казаков должен был выйти ночью из Кашлыка.

Но сейчас, стоя на холме и глядя на багровеющее небо, Темир-бек чувствовал, как в груди шевелится холодок беспокойства. Где он, этот отряд?

Его люди следили за окрестностями. Спрятаться здесь негде.

Шорох за спиной заставил Темир-бека обернуться. Из зарослей вынырнул всадник, один из разведчиков, посланных на север.

— Бек-ага, — Ильяс спешился и склонил голову. — Я обошёл всё верховье малого притока до самых болот. Никого.

Темир-бек кивнул. Лицо его оставалось неподвижным.

— Иди, отдыхай.

Не успел Ильяс отъехать, как появился ещё один всадник. Это был Курбан, старый волк, служивший ещё отцу Темир-бека.

— Пусто, — коротко сказал он, не дожидаясь вопроса. — Восточный берег чист. Я проверил все места, где можно спрятать людей. Урусов нет.

Теперь их было двое — разведчиков, вернувшихся с пустыми руками. А до них были ещё четверо. Шесть человек, шесть направлений, и везде одно и то же — пустота.

— Может, они дальше ушли? — предположил Курбан.

Темир-бек покачал головой.

— Зачем? Их дело — помочь своим в остроге. Не станут они уходить далеко.

Солнце наконец скрылось за горизонтом. В лощине зашевелились люди — смена караула, тихие молитвы. Тысяча воинов ждала приказа, и эта тысяча начинала глухо роптать.

Затем примчался Асан, самый молодой из разведчиков, но и самый дерзкий.

— Бек-ага, — он даже не стал спешиваться, только придержал коня. — Я прошёл до самой старой остяцкой деревни. Урусов нет. Никого нет. Никаких следов.

Темир-бек почувствовал, как холодок в груди превращается в ледяной ком.

Мальчишка был прав. Двести человек оставляют след, и его невозможно скрыть от опытного глаза. Его люди нашли бы хоть что-нибудь, если бы казаки действительно прятались поблизости.

Но следов не было.

— Ждем, — приказал Темир-бек, и голос его прозвучал даже жёстче, чем он хотел.

Разведчики переглянулись, но спорить не стали. Развернули коней и скрылись.

Темир-бек остался один.

Мы знаем точно, говорил он себе. Разведчики видели, как казаки уходили из Кашлыка. Около двухсот человек, верхом.

Где они⁈

Он присел на поваленный ствол берёзы и уставился в пустоту. Казаки. Проклятые, непонятные казаки.

Если отряда нет здесь — значит, он где-то в другом месте. Но где? Зачем уходить из Кашлыка, если не для того, чтобы помочь острогу? Что замыслил этот Ермак, о котором рассказывают такие странные вещи?

Темир-бек был старым воином. Он пережил набеги ногайцев, участвовал в подчинении остяков, видел, как горят русские крепости на Каме. Он думал, что знает про войну всё.

Но сейчас — впервые за много лет — он не понимал, что происходит.

И это пугало больше, чем любой враг.

Солнце стояло высоко, когда я заметил первых всадников.

Они появились на кромке леса — три тёмные фигуры на низкорослых степных лошадях. Остановились, не выезжая на открытое пространство перед острогом. Один из них приложил ладонь козырьком ко лбу, разглядывая наши стены. Потом все трое развернулись и исчезли в тени деревьев.

— Разведчики, — сказал казак, стоявший рядом со мной на боевой площадке. — Маметкул, похоже, близко.

Я кивнул, не отрывая взгляда от опушки. Руки сами проверили, на месте ли пистоль за поясом.

Казаки занимали места вдоль стен без суеты и лишних слов. Каждый знал своё дело — не первый бой, и, дай бог, не последний. Кто-то проверял запас пороха, кто-то пристраивал саблю под рукой, чтобы сразу схватить, если дойдёт до рукопашной. На каждой стене по несколько десятков человек.

Прошло около получаса.

Они появились внезапно — будто лес выплюнул их разом. Сначала конная лава вырвалась из-за деревьев справа, потом слева, потом прямо перед нами. Знамёна с конскими хвостами, блеск доспехов, крики команд на татарском. Всадники растекались по полю, охватывая острог полукольцом. Я начал считать — сотня, вторая, третья — и бросил. Какая разница, тысяча их или восемьсот? Всё равно много.

В центре вражеского построения я разглядел группу в богатых доспехах. Один из них — молодой, лет двадцати пяти, на черном коне, выехал вперёд. Маметкул. Сын Кучума. Пришёл мстить и зарабатывать славу.

День был жаркий. Пот катился по лбу, щипал глаза. Я вытер лицо рукавом и снова уставился на татарский строй. Вот Маметкул поднял руку, что-то крикнул своим. Конница пришла в движение, перестраиваясь. Лучники выдвинулись вперёд, доставая стрелы из колчанов.

Мещеряк повернулся к казакам и сказал негромко, но так, что услышали все:

— Братцы, держите строй, берегите порох, бейте наверняка. За Русь, за волю казацкую.

Глухой гул прошёл по стенам — казаки отвечали сотнику. Я увидел, как один из казаков перекрестился широким крестом, а другой наполовину вытащил саблю и опустил ее обратно в ножны. Все смотрели вперёд, на приближающуюся смерть.

Я тоже смотрел. Там, на выжженном солнцем лугу, разворачивалась татарская тысяча, готовая захлестнуть наш маленький острог, как волна захлёстывает утлую лодку. Стены, которые я строил, сейчас станут нашим спасением или нашей могилой.

Бой ещё не начался, но воздух уже звенел от напряжения.

Глава 7

….Темир-бек посмотрел на солнце. Время уходило. Скоро должен был начаться штурм Тобольска.

— Может, они выйдут позже? — тихо спросил Юсуф, его десятник, подходя ближе. — Урусы иногда очень медлительны.

— Нет, — Темир-бек покачал головой. — Если бы собирались идти, давно были бы здесь. Они не придут.

Он снова оглядел степь — пустую, мирную, будто и не было никакой войны. Птицы пели в кронах деревьев. Где-то далеко, в двух десятках верст, находился Кашлык. Урусы сидели за стенами и никуда не собирались.

Почему? Темир-бек перебирал возможные причины. Может, не узнали об угрозе Тобольску. Может, узнали, но решили не рисковать, не дробить силы. А может, этот их атаман, Ермак, разгадал замысел и удерживает людей, понимая, что их ждут на дороге.

Последнее было неприятнее всего. Если Ермак настолько хитёр, то ждать от него можно чего угодно.

Впрочем, сейчас это не имело значения. Важно было другое: Айдар-мирза ждал у Кашлыка, готовый к атаке, которая должна была начаться после того, как Темир-бек свяжет боем казачье подкрепление. Если казаки не вышли, он должен знать об этом. Ждать вечно он не может.

— Юсуф, — негромко позвал Темир-бек, — разводи сигнальные костры. Нам нужно два столба.

Десятник кивнул и бесшумно скользнул вниз по склону, к ложбине, где ждали остальные воины. Там уже был заготовлен хворост, сырые ветки, трава — всё, что нужно для густого дыма.

Темир-бек остался на месте, глядя на дорогу. Два дымовых столба означали: казаки не пришли, действуй по своему разумению. Айдар-мирза поймёт. Он умный воин, быстро сообразит, что делать дальше.

Через несколько минут за спиной потянуло горьким дымом. Темир-бек обернулся. Два костра горели в ложбине, и дым от них, смешанный с влажной травой, поднимался вверх почти вертикально — ветра почти не было, день выдался тихий. Два серых столба, хорошо видных издалека, уходили в бледное осеннее небо.

Он смотрел, как они растут, расплываясь только на большой высоте. Хороший сигнал. Айдар-мирза увидит его, если смотрит в эту сторону. А он смотрит — они договаривались.

— Бек, — раздался голос снизу. Это был Ильяс, молодой воин. Он поднялся к Темир-беку и присел рядом. — Маметкул скоро ударит по Тобольску. Мы пойдём ему на помощь?

— Нет.

— Но если казаки не вышли из Кашлыка…

— То они могут выйти позже, — терпеливо объяснил Темир-бек. — Когда узнают, что острог атакован. Когда услышат стрельбу или увидят дым.

— Тогда мы перехватим их здесь?

— Для того и остаёмся.

Ильяс помолчал, обдумывая. Потом спросил:

— А если они всё равно не выйдут? Будем стоять тут, пока Маметкул бьётся один?

Темир-бек повернул голову и посмотрел на молодого воина. Тот выдержал взгляд, хотя и опустил глаза первым.

— Маметкул не один, — сказал Темир-бек. — С ним достаточно воинов, чтобы взять острог. А наша задача — не дать казакам из Кашлыка ударить ему в спину. Если мы уйдём отсюда и казаки выйдут после нас, мы потеряем и бой, и засаду. Маметкулу это не поможет.

Ильяс кивнул, принимая объяснение, хотя по лицу было видно, что он предпочёл бы драться, а не сидеть в траве.

— Затушите костры, — добавил Темир-бек. — Сигнал подан. Теперь ждём.

Ильяс скользнул вниз. Вскоре дым начал редеть — воины забрасывали костры землёй.

Темир-бек снова повернулся к степи. Она по-прежнему была пуста. Где-то за лесом Маметкул готовился к штурму. А здесь стояла тишина, пели птицы, и сотни воинов ждали в засаде, которая скорее всего оказалась напрасной. Но тут уже ничего не исправишь.

Темир-бек положил руку на рукоять сабли и приготовился ждать дальше.

Айдар-мирза сидел на поваленном стволе дерева. Рядом застыли двое его нукеров — такие же неподвижные, как он сам, такие же напряжённые. Вот полдня они наблюдали за горизонтом, где в сизой утренней дымке должны были появиться сигналы.

Позади, в глубине леса, ждал отряд. Воины то и дело поглядывали в сторону когда-то захваченного Ермаком Кашлыка. Татарская столица стала оплотом русского влияния на Сибирь.

Но теперь всё должно было измениться.

Или не должно.

Айдар-мирза сощурился, вглядываясь в даль, в сторону недавно построенного русского острога. Тобольска, как называли его казаки. Гордились, наверное, тем что сделали его, причем так быстро. Но, если удача будет на нашей стороне, думал мирза, именно он Ермака и погубит.

— Мирза, — прошептал нукер справа.

Но Айдар-мирза видел и сам.

Над горизонтом, там, где за лесами лежал Тобольск, поднимался дым. Один столб. За ним — второй. Оба — густые, жирные, отчётливо видные на фоне серого неба.

Два столба.

Айдар-мирза медленно опустил голову на сложенные руки. Внутри, там, где только что горело предвкушение боя, образовалась холодная, тяжёлая пустота.

Два столба означали одно: казаки не пришли. Отряд сотника Саввы Болдырева — или кого там теперь поставили старшим — остался в Кашлыке. Гарнизон по-прежнему велик. Несколько сотен воинов с их громовым оружием за деревянными стенами. Это была не та сила, которую мог одолеть его отряд, хотя людей в нем было в несколько раз больше.

— Что там? — не выдержал молодой нукер слева. — Что означает дым?

— Это означает, — тихо произнёс Айдар-мирза, не поднимая головы, — что сегодня мы не войдём в Кашлык.

Он рывком поднялся и двинулся назад, к отряду. Нукеры переглянулись и последовали за ним.

Отряд ждал в той особой, звенящей тишине, которая бывает только перед боем.

— Бек, — шагнул навстречу один из сотников, — что видно?

Айдар-мирза остановился, обводя взглядом лица. Все они ждали одного слова. Одного знака. Три года ожидания сплавились в эту минуту.

— Два дыма, — сказал он негромко.

Тишина стала другой — не звенящей, а мёртвой.

— Казаки не вышли, — продолжил Айдар-мирза. — Казаков в Кашлыке по-прежнему много. Нападение отменяется.

— Отменяется? — выдохнул молодой воин, почти мальчишка. В его голосе звучало то ли изумление, то ли возмущение. — Но мы готовы, мирза! Мы ждали этого…

— Мы ждали возможности победить, — оборвал его Айдар-мирза, и голос его стал жёстким. — Но не возможности красиво умереть. Я сюда привёл воинов, а не самоубийц.

Мальчишка отступил, словно его ударили.

Старый сотник Юсуф, служивший ещё отцу Айдар-мирзы, откашлялся и спросил негромко:

— Отходим к стану?

Айдар-мирза покачал головой. Взглянул туда, где за верхушками сосен расплывались в сером небе два дымных столба.

— Нет. Не сразу. Немного подождем. Может, что-то изменится.

Он сел на поваленный ствол, вытянул ноги.

— А пока — всем отдыхать. Костров не жечь. Ждать.

Воины начали рассаживаться, негромко переговариваясь. В воздухе витало разочарование, густое, как туман.

— Максим! — окликнул меня Мещеряк. — Гляди!

Татарская масса пришла в движение. Но не вперёд, как я ожидал. Они спешивались, а некоторые вообще делали что-то непонятное. Группы по десять-пятнадцать человек выдвинулись вперёд, к самой границе, где наши пушки могли бы их достать. Но не ближе. И начали… что-то выкладывать на земле.

— Матвей, — позвал я, — дай-ка получше посмотрю.

Мещеряк протянул мне подзорную трубу Я приложил её к глазу.

Татары собирали камни. Небольшие, с кулак размером или еще меньше. И выкладывали из них линии. Ровные, прямые линии, направленные… направленные к острогу. К башням.

— Что за чертовщина? — пробормотал я.

— Чего там? — Мещеряк отобрал у меня трубу, посмотрел сам. — Камни кладут. Зачем?

— Не знаю. Но мне это не нравится.

Я обошёл стену, поднялся на вторую башню. Оттуда было видно лучше. Татары выложили уже пять или шесть таких линий, и все они сходились к острогу, как спицы к ступице колеса.

— Братцы! — крикнул я. — Гляди в оба! Запоминай, где эти стрелы каменные! Потом пригодится!

Казаки переглядывались, странно посматривали и на татар, и на меня.

Татары закончили свою работу и отступили назад, к основной массе войска. Теперь там началось какое-то шевеление, но понять, что именно — не получалось.

А потом показались дымы.

Не такие, как от костров. Слишком густые, слишком белые, и они не поднимались вверх, а стелились по земле, расползаясь широким фронтом. Один клуб, второй, третий… Через минуту всё татарское расположение затянуло плотной пеленой.

— Ишь, колдуны, — сплюнул казак рядом со мной. — Дым напустили.

Я не ответил. Смотрел на дымовую завесу и пытался понять, что будет дальше. Атаковать под прикрытием дыма? Возможно. К этому мы пытались подготовиться. Но тогда зачем эти каменные линии? И почему дым только в отдалении?

Ответ пришёл через несколько секунд.

Грохот ударил по ушам, и одновременно что-то с треском врезалось в стену. Башня содрогнулась. Полетели щепки, и я едва успел отшатнуться — длинный, в локоть, кусок просвистел там, где только что была моя голова.

— Пушки! — заорал кто-то. — У них пушки!

Второй удар. Третий. Ядра били по стенам и башням, и казаки падали, прижимаясь к брёвнам, прикрывая головы руками. Один — я видел — не успел. Щепка скользнула ему по щеке, нанеся глубокую царапину.

— Откуда бьют⁈ — кричал Мещеряк. — Не вижу, откуда бьют! Куда отвечать?

Я высунулся из-за укрытия. Дым стоял сплошной стеной, и в нём не было видно ни вспышек, ни движения. Только грохот — и ядра прилетали из пустоты.

Стрелять действительно некуда. Пушки скрыты в дыму.

Я бросился в башню, к пушкарям, и тут раздался еще один удар. Бревно над моей головой треснуло, и на меня посыпалась древесная труха. Но деревянные осколки не полетели, потому что мы обтянули бревна бычьими шкурами, сырыми, необработанными. Моя идея, над которой потешались казаки. «На кой ляд стены в шкуры рядить? Они что, мёрзнут?» Нет, не мёрзнут. Но шкуры ловили щепки, не давали им разлетаться, превращаться в смертоносную шрапнель. Без них половина казаков в башнях уже лежала бы мёртвыми.

Грохот не прекращался. Я насчитал еще десять выстрелов, потом сбился. Татары били методично, по башням, по настилу, по самым уязвимым местам. Били точно, несмотря на дым. Слишком точно для слепой стрельбы.

И тут меня осенило.

Каменные линии. Стрелы, направленные к острогу. Это были не украшения и не колдовство. Это были ориентиры. Азимуты. Пушкари в дыму не могли видеть цели, но они могли видеть эти линии у себя под ногами. Наводи ствол вдоль камней — и попадёшь.

Я прыгнул вниз с башни, больно ударившись коленом, и побежал к Мещеряку. Тот стоял, мрачно глядя вперед.

— Матвей! Я знаю, откуда бьют!

— Где⁈

— Те каменные стрелы! Пушки стоят вдоль них! Заряжай картечью и бей туда!

Мещеряк посмотрел на меня, как на безумного. Потом до него дошло.

— Пушкари! — заревел он. — Картечью заряжай! Бей по стрелам каменным!

Наши выстрелы прозвучали буквально через мгновение. Потом пошла перезарядка.

Казаки засуетились у орудий. Заряжание пушки — дело небыстрое. Банником прочистить ствол, засыпать порох, забить пыж, засыпать картечь, снова пыж, навести… А татарские ядра продолжали бить. Ещё один казак застонал, зажимая плечо — щепка вонзилась в плечо. На все стены у нас шкур не хватило.

С двумя банниками, однако, все шло гораздо быстрее. Сухой — выметает искры и несгоревшие остатки, мокрый — гасит оставшуюся

Наконец пушки стали снова готовы к стрельбе.

— Пали!

Грохот. Ствол отпрыгнул назад, и облако дыма вырвалось из жерла. Я не видел, куда полетела картечь. Но услышал — там, в дыму, кто-то закричал.

— Пали!

Ещё выстрел. Потом третий, четвёртый. Казаки работали как сумасшедшие, перезаряжая орудия, и били, били, били по невидимому врагу. Через несколько минут татарская пальба прекратилась. Только дым по-прежнему стоял над степью, густой и неподвижный.

— Попали, — выдохнул кто-то. — Ей-богу, попали.

Я прислонился к стене, пытаясь отдышаться.

Но радоваться было рано.

Из дыма поползли новые клубы. Гуще, плотнее. Они катились к острогу, как живые, заполняя пространство между нами и татарским войском. Через минуту ничего не было видно уже в двадцати саженях от стен.

— Идут, — сказал Мещеряк. Спокойно, почти буднично. — Сейчас полезут.

Он повернулся к казакам:

— Братцы! Готовь пищали! Самострелы к бою!

Потом посмотрел на меня:

— Твои деревяшки пора или нет?

Деревяшки. Деревянные мины. Чурбаки из граба, с выдолбленными внутри конусовидными отверстиями, заполненными порохом и мелкой картечью. Примитивные заряды направленного действия — если их повесить на стену и поджечь в нужный момент, они выбросят сноп картечи прямо в лицо атакующим.

— Пора, — сказал я. — Развешивайте.

Казаки потащили чурбаки к стенам. Мы заготовили их несколько десятков, и теперь они повисли на верёвках снаружи, по всему периметру острога, с торчащими из них фитилями.

Дым подобрался к самым стенам. В нём ничего не было видно. Только где-то там, в серой пелене, что-то двигалось, звякало, шуршало. И голоса — негромкие, переговаривались на татарском.

А потом они закричали.

Это был не боевой клич — это был рёв. Тысяча глоток одновременно, и этот рёв катился к нам волной, нарастая, приближаясь, заполняя всё пространство. Земля задрожала от топота тысячи ног.

— Огонь! — скомандовал Мещеряк.

Пищали затрещали вдоль всей стены. Казаки стреляли в дым, наугад, но там, внизу, было столько людей, что попадали почти каждый раз. Я слышал крики боли, проклятия на незнакомом языке. Но атака не останавливалась. Они лезли вперёд, перешагивая через упавших.

Первый татарин вынырнул из дыма прямо передо мной. Молодой, безбородый, с перекошенным от ярости лицом. Он швырнул вверх верёвку с железным крюком на конце. Крюк зацепился за край бревна.

— Поджигай! — заорал я.

Казак рядом со мной поджег ближайшую мину. Секунда — и взрыв.

Чурбак разлетелся, выбросив вперёд конус огня и свинца. Татарин с верёвкой рядом с ним исчез — его просто не стало, будто корова языком слизнула. И ещё двое или трое рядом с ним — тоже.

По всей стене загремели взрывы. Один, другой, десятый. Дым смешался с пороховым дымом, и в этом аду невозможно было ничего разглядеть. Только крики, только грохот, только запах гари и крови.

Я схватил пищаль, прицелился в мелькнувшую внизу тень, выстрелил. Попал или нет — не знаю. Тут же рядом загрохотала ещё одна мина, и меня обдало горячей волной.

Кто-то всё-таки забрался на стену. Высокий татарин в кожаных доспехах, с кривой саблей. Он рубанул ближайшего казака, но тот успел подставить свой клинок. Железо лязгнуло, затем второй казак ударил татарина в бок, и тот покатился вниз, оставив на брёвнах кровавый след.

Ещё один. И ещё. Они лезли, как муравьи, забрасывая крючья с верёвками, цепляясь за выступы. Казаки рубили верёвки, стреляли в упор из пищалей. Кто-то уже дрался врукопашную, и непонятно было, где свои, где чужие.

А потом на северной башне рявкнула пушка. Картечь ударила вдоль стены, сметая атакующих. Орудие развернули — рискованно, могли задеть своих — и выстрелили ещё раз. Точно так же, вдоль стен, начали бить и другие пушки.

Атака захлебнулась. Раздался звук татарских рожков.

Враги побежали. Не отступили организованно, а именно побежали, бросая оружие, перепрыгивая через трупы, исчезая в редеющем дыму. Минуту назад здесь кипел ад, а теперь под стенами осталась только тишина, стоны раненых и запах смерти.

Дым рассеивался, и я видел, как татарское войско откатывается назад, к своим коням. И там, где они стояли раньше, остались брошенные пушки. Три или четыре штуки, накренившиеся, с убитой прислугой вокруг.

Мы победили.

Я сполз вдоль стены и сел прямо на окровавленный настил.

Мещеряк подошёл, присел рядом.

— Жив?

— Жив.

— Молодец. С пушками хорошо придумал. И с бомбами деревянными.

Я кивнул. Говорить не хотелось. Хотелось просто сидеть и дышать. Дышать — это хорошо. Это значит, что ты ещё жив.

Казаки вокруг переговаривались, перевязывали раненых, считали убитых. Наших полегло четверо, ещё семнадцать были ранены, но большинство — легко, щепками. Татар под стенами осталось куда больше. Не одна сотня.

Солнце поднялось выше, и утренний холод отступил. Пахло дымом, кровью и порохом. Обычные запахи войны. Я к ним уже привык.

— Матвей — сказал молодой казак, подбегая, — Уходят! Совсем уходят!

Мещеряк встал, подошёл к бойнице. Долго смотрел. Потом повернулся к нам и усмехнулся:

— Уходят. Пушки бросили. Своих бросили. Некогда ему, видать, Маметкулу. Торопится.

Казаки заговорили разом, загомонили, и в этом гомоне было облегчение. Мы выстояли. Первая настоящая осада нового острога — и мы её выдержали.

Я поднялся, опираясь о стену. Колено болело, в голове гудело, но я был жив. И острог стоял. И казаки были живы — большинство.

Получается, что это был хороший день.

Глава 8

…Первая пушка успела выстрелить несколько раз, прежде чем урусы нащупали её сквозь дым. Железные ядра ударили в башню острога, выломали несколько брёвен — Маметкул видя это, закричал от радости. Воины вокруг него подхватили крик. Но потом со стены острога ударили в ответ, и там, где стояла пушка, взметнулся столб земли и огня. Урусы стреляли не ядрами — картечью, мелким железом, которое выкашивало людей, как серп выкашивает траву. Хитрые казаки догадались, где в дыму прячется орудие.

Вторую пушку постигла та же участь. Остальные Маметкул приказал откатить назад, но было поздно — урусы уже пристрелялись, и железный дождь нашёл и их. Удивительным было еще и то, что казацкая картечь доставала на такой дистанции. Поначалу думалось, что у пушек двойная защита — и дым, и большое расстояние, пригодное лишь для стрельбы ядрами. Однако не помогло ни то, ни другое.

Орудия остались целы, но пушкари, пришедшие с бухарскими купцами в надежде заработать большие деньги, не пережили свое первое сражение.

Дрались они смело, не бежали, когда рядом падали люди, но это не помогло.

Теперь атакующим оставалось надеяться только на лестницы, крючья, и ближний бой.

Воины Маметкула были храбры. Многие из них помнили прежнюю Сибирь, ту, что была до прихода урусов, до Ермака и его казаков. Помнили богатые стойбища на Иртыше, ясак, который несли покорные остяки и вогулы, караваны из Бухары, власть и славу. Теперь от всего этого остались только воспоминания да ненависть, глубокая, как зимний колодец. Они шли на стены, зная, что многие не вернутся.

Но урусы были готовы.

Когда татары подошли близко, на стенах взорвались вывешенные странные деревянные чурбаки, оказавшиеся чем-то вроде маленьких пушек, и железный ливень пролился на атакующих.

Уцелели только те, кто был за спинами передних.

Маметкул на мгновение оцепенел от боли и ярости.

Дальше он видел через прорехи в дыму, как первые лестницы ударились о частокол. Видел, как его воины полезли вверх, цепляясь за ступени, прикрываясь лёгкими щитами. Видел, как сверху на них полился огонь — эти дьявольские русские изобретения, огненные трубы, когда спасшие Кашлык, были и здесь. Люди падали, крича. Другие лезли по их телам.

На стенах мелькали фигуры урусов. Они двигались быстро и слаженно, словно знали заранее, откуда будет следующий удар. Сбрасывали лестницы, кололи саблями тех, кто успевал добраться до верха, стреляли из своих ружей, от которых не спасала никакая броня. Пушки из башен, побитых, но не уничтоженных, стреляли вдоль стен и выкашивали нападавших.

Атака захлёбывалась.

Тулай-бек подъехал ближе и наклонился к Маметкулу.

— Надо отступать, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие. — Мы не захватим крепость.

Маметкул не ответил. Он смотрел на острог, на эти проклятые деревянные стены, которые казались ему теперь выше любых гор. Там, за этими стенами, находились люди, убившие его отца. Маметкул поклялся тогда, что отомстит, что вернёт Сибирь, и станет ханом. Но из этого не получалось ничего.

— Подожди, — сказал он, не оборачиваясь к Тулай-беку. — Смотри, несколько воинов уже на стене… за ними идут другие…

— Ничего не выйдет, — тихо возразил Тулай-бек. — Они погибнут так же, как другие.

— У нас еще осталась храбрость.

— Храбрость не останавливает картечь.

Маметкул хотел ответить что-то резкое — он был мурза, сын хана, и не привык, чтобы ему перечили. Но не успел.

Он услышал свист — короткий, злой, совсем не похожий на посвист ветра.

И мир изменился.

Сначала он не понял, что произошло. Что-то ударило его в горло, сильно, как кулак. Он поднял руку и нащупал древко — гладкое, из берёзы, с белым оперением. Стрела. Обычная стрела, какими пользовались все — и татары, и остяки, и урусы.

Она торчала из его горла.

Маметкул попытался заговорить, но вместо слов изо рта хлынула кровь. Горячая, солёная, своя. Он закашлялся, и от этого стало только хуже — стрела сдвинулась, и боль, которую он поначалу почти не чувствовал, вспыхнула во всём теле.

Тулай-бек что-то кричал. Вокруг засуетились нукеры. Кто-то подхватил Маметкула. Кто-то другой указывал в сторону леса, тёмной стеной стоявшего в полусотне шагов от них, оттуда прилетела стрела.

Маметкул попытался повернуть голову, чтобы увидеть убийцу, но шея не слушалась. Кровь заливала грудь, пропитывая одежду.

Он упал.

Последнее, что он увидел — небо. Летнее сибирское небо, высокое и равнодушное, с редкими облаками, плывущими куда-то на север. Красивое небо. Маметкул подумал, что никогда раньше не замечал, какое оно красивое.

Потом небо погасло.

Тулай-бек склонился над телом мурзы, уже зная, что увидит. Глаза Маметкула остекленели, рот был открыт, на губах пузырилась кровавая пена. Стрела вошла точно под кадык, пробив горло насквозь — наконечник торчал сзади, из шеи, блестя красным.

— В лес! — закричал Тулай-бек. — Найти!

Два десятка нукеров сорвался с места. Они влетели под деревья, разделились, стали прочёсывать подлесок.

Сам Тулай-бек он не двинулся с места. Он стоял над телом молодого мурзы и думал о том, что скажут беки и мурзы, узнав о его гибели. Думал о том, что остатки войска — те, кто не погиб под стенами острога — теперь унесут с собой весть о поражении.

Нукеры вернулись быстро. Слишком быстро.

— Не догнали, — сказал один из них, не глядя на Тулай-бека.

— Урус?

Нукер помотал головой.

— Нет. Не урус.

Тулай-бек медленно поднял взгляд.

— Как — не урус?

— Я видел его. Издалека, но понял, что не урус. Он хотел им выглядеть, хотел, чтоб его считали русским, но он не из них.

— Наш?

— Да. Наш в русской одежде.

Молчание повисло над холмом. Тулай-бек смотрел на тело Маметкула, и страшная догадка поднималась в нём, как вода в половодье. Татарин. Стрелял из леса, не из острога. Убил мурзу одной стрелой — точно в горло, как стреляют только лучшие охотники. И скрылся в лесу, который знал лучше любого уруса.

Кто-то из своих. Кто-то, кто хотел смерти Маметкула больше, чем победы над урусами.

— Дайте сигнал отходить, — приказал Тулай-бек, и завыли рожки, требуя отступления.

Кто мог стоять за убийством Маметкула?

А то ты не знаешь, мрачно усмехнулся он. Тот, кто сейчас главный среди татар. Тот, ненависть к кому Маметкул никогда не скрывал — и поплатился за это.

И что теперь делать? Что?

Он оглянулся на острог. Около стен еще курился дым. Кое-где виднелись фигуры людей, смотревших в сторону татарского войска. Ждали.

Вылазки не будет, понял Тулай-бек. Урусы не настолько глупы. Они видят, что мы уходим, и не станут рисковать своими людьми ради того, чтобы добить бегущих.

Они уже победили.

— Собрать тело мурзы, — приказал он глухо. — Собрать раненых. Уходим.

Никто не возразил. Никто не спросил, куда уходить и что делать дальше. Все понимали, что отвечать на эти вопросы некому — молодой мурза лежал на земле с дыркой в горле, а больше приказывать было некому.

Воины начали собираться. Подбирали тела павших — тех, кого могли подобрать. Многие остались лежать под стенами острога, там, где настигла их урусская картечь. За ними никто не пошёл. Тулай-бек видел, как некоторые из молодых воинов смотрят в сторону леса — туда, где скрылся убийца. В их глазах была злость, но не на урусов. Слух уже прошёл по войску: мурзу убил свой.

Тело Маметкула завернули в попону и привязали к седлу его собственного коня. Тот косил глазом на свёрток на своей спине, фыркал, переступал ногами. Чуял кровь.

Солнце стояло ещё высоко, когда остатки татарского войска двинулись прочь от острога. Их было теперь меньше половины от тех, кто пришёл сюда утром. Многие были ранены. Почти все молчали.

Урусы не стреляли им вслед.

Солнце поднялось над степью, но не грело — словно само небо скорбело о павшем воине. День казался тусклым и холодным. Ветер с Иртыша нёс запах речной воды.

Тело мурзы Маметкула лежало на белом войлоке, расстеленном прямо на земле. Его обмыли ещё до рассвета, по всем правилам — три раза, как положено, добавив в воду толчёный камфорный лист. Теперь он лежал, завёрнутый в три белых савана, и лицо его, ещё вчера искажённое яростью боя, обрело странное спокойствие. Стрела вошла ему в горло.

Мурза Кутугай стоял во главе собравшихся. За ним — мурзы и беки, старейшины родов, воины, пришедшие из дальних кочевий. Справа, чуть поодаль, стоял мальчик в богатом халате, слишком большом для его худых плеч — хан Канай. Мальчик смотрел на тело брата широко раскрытыми глазами, не плакал — сыновьям Кучума не пристало плакать на людях.

Мулла начал читать джаназа-намаз. Его голос, надтреснутый от старости, разносился над толпой, и сотни голов склонились в молитве. Кутугай шевелил губами, повторяя священные слова, но мысли его были далеко. Он смотрел на неподвижное тело под белой тканью и вспоминал.

Маметкул был опасен. Не так, как урусы, засевшие в своём проклятом остроге, — те были опасны по-звериному, как волчья стая, нападающая из засады. Маметкул был опасен иначе. Он был сыном хана, законным наследником, и он не собирался оставаться вторым при малолетнем брате.

Молитва закончилась. Четверо молодых воинов подняли носилки с телом. Могилу вырыли ещё ночью, на холме у слияния двух ручьёв — хорошее место, откуда видно и степь, и реку, и далёкие леса на севере. Там, под тремя старыми берёзами, Маметкул будет лежать вечно.

Кутугай поднял руку, и процессия остановилась. Воины опустили носилки. Старый мурза выступил вперёд, и толпа затихла.

— Братья, — начал он, и голос его, сильный, несмотря на годы, разнёсся над собравшимися. — Сегодня мы хороним великого воина. Сына великого хана. Мурзу Маметкула, грозу врагов.

Он помолчал, обводя взглядом склонённые головы. Горе на его лице было искренним — он много лет учился этому искусству, и теперь никто не мог бы заподозрить, что в его сердце горит иное пламя.

— Маметкул был лучшим из нас. Самым сильным. Самым храбрым. Он не знал страха — не потому что был глуп, а потому что знал: смерть воина на поле боя — это честь, а не позор. И он умер, как воин. В бою. С оружием в руках.

Кутугай сжал кулаки. Голос его дрогнул — и это тоже было искусством, отточенным годами.

— Но он умер не в честном бою! Урусы — проклятые псы, засевшие в своём логове, — убили его подло, как убивают трусы. Они прячутся за стенами, они стреляют из своих дьявольских ружей, не смея встретить нас лицом к лицу. Они убили Маметкула.

Он обвёл взглядом собравшихся. Воины сжимали рукояти сабель. Женщины плакали. Старики качали головами.

— Урусы пришли на нашу землю. Построили свои крепости на наших реках. Пашут нашу землю. Ловят нашу рыбу. И убивают наших лучших сыновей. Сколько ещё мы будем терпеть?

Толпа загудела. Кто-то выкрикнул проклятие. Кто-то ударил саблей по щиту.

— Я клянусь — клянусь перед Аллахом, клянусь на могиле павшего воина, клянусь перед вами, братья, — мы отомстим! — произнес Кутугай.

Он выхватил саблю и поднял её к небу.

— Мы отомстим за Маметкула! Мы отомстим за хана Кучума! Мы отомстим за каждого татарина, убитого этими псами! Клянусь!

— Клянёмся! — взревела толпа. — Отомстим!

Молодой хан Канай смотрел на Кутугая во все глаза. Мальчик ещё не понимал всего, но он понимал главное: этот человек — старый мурза с седой бородой и горящими глазами — теперь его защитник. Единственный, кто остался.

Тело Маметкула опустили в могилу. Мулла прочитал последние молитвы. Воины бросили по горсти земли. Потом насыпали холм и обложили его камнями, чтобы степные волки не добрались до останков.

Когда всё было кончено, Кутугай подошёл к могиле один. Долго стоял, склонив голову. Губы его шевелились — все думали, что он молится. Потом повернулся и медленно пошёл прочь.

Шатёр мурзы Кутугая стоял в стороне от остальных. Большой, крытый дорогим войлоком, с вышитыми зелёным шёлком узорами — знак его высокого положения. Двое стражников у входа низко поклонились, когда он приблизился.

Кутугай откинул полог и вошёл. Внутри было прохладно и сумрачно — только через отверстие в крыше падал косой столб света, освещая ковры на полу и низкий столик с остатками утренней трапезы.

Старый мурза прошёл к своему месту, опустился на подушки. Провёл рукой по лицу, словно снимая маску. И маска действительно упала.

Горе исчезло с его лица. Скорбь растаяла, как утренний туман. Губы, только что скорбно сжатые, раздвинулись в улыбке. Глаза, полные слёз на похоронах, теперь блестели холодным, расчётливым блеском.

Кутугай налил себе кумыса из кожаного бурдюка. Выпил медленно, смакуя. Потом откинулся на подушки и заговорил — тихо, едва слышно, только для себя.

— Что ж, Маметкул… Ты был хорошим воином. Может даже лучшим. Но ты мало думал.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Ты считал, что сила решает всё. Что достаточно быть храбрым, чтобы вести за собой людей. Глупец. Храбрость нужна воину. Вождю нужно другое.

Кутугай снова отпил кумыса. В шатре было тихо — только снаружи доносились приглушённые голоса, женский плач, ржание лошадей.

— Либо случится то, что случилось, — проговорил мурза.

Улыбка вернулась на его лицо.

— Ты хотел стать великим ханом, Маметкул. Ты говорил об этом — не прямо, нет, ты был не настолько глуп, — но я видел.

Он поставил чашу и сложил руки на животе.

— Не вышло, Маметкул. Не судьба. Стрела оказалась быстрее твоих замыслов.

Кутугай закрыл глаза. Усталость наваливалась на него — всё-таки годы брали своё, и бессонная ночь, и похороны, и речь перед народом. Но сквозь усталость пробивалось удовлетворение. Глубокое, тёплое, как хороший кумыс.

— Теперь Канай — мой. Мальчик ест с моих рук. Беки и мурзы слушают меня — потому что я мудр, потому что я опытен, потому что я не бросаю воинов в бессмысленные штурмы… Теперь, когда Маметкула нет, никто не встанет на моем пути.

Он открыл глаза и посмотрел на полоску света, падающую сверху.

— Урусы… Урусы подождут. Мы отомстим — конечно, отомстим. Народ жаждет крови, и он получит её. Но не так, как хотел Маметкул. Не лобовой атакой на стены, под дулами проклятых ружей. Иначе.

Кутугай усмехнулся.

— А пока… пока главная угроза устранена. И это уже хорошо.

Две недели тянулись как патока на морозе.

Струги стояли в затоне за версты от Слободы У Камня, укрытые от чужих глаз густым ивняком. Не слишком скрываясь (такие большие лодки скрыть на реке невозможно), но и не привлекая к себе внимания. Казаки ждали Гришу Тихого — тайного купца, через чьи руки шла половина контрабандного товара на всём пути от Камня до Москвы. Шла тайно, минуя государевы заставы и строгановских приказчиков, потому и звался Гриша тихим — дела свои вёл без шума, без огласки, без лишних людей.

Иван Кольцо сидел на корме переднего струга, положив руку на рукоять сабли. Привычка, от которой за годы вольной жизни не отучишься — рука сама ложится на оружие, когда ждёшь чужого человека. Рядом, привалившись спиной к мачте, дремал Черкас Александров. Дремал, впрочем, вполглаза — по-казачьи, готовый вскочить в любой миг.

— Не придёт и сегодня, — негромко сказал молодой казак, поглядывая по сторонам. — Две седмицы уж. Обманул нас Гриша.

— Придёт, — не открывая глаз, отозвался Черкас. — Серебра у него враз столько не было. Поехал собирать.

— А ежели донёс кому?

Иван Кольцо усмехнулся, и в сумерках блеснули его зубы.

— Гриша? Донёс? Ему самому на дыбе висеть, коли донесёт. Нет, жди.

И они ждали.

Ждали, когда подошла к концу еда кончилась. Ждали, когда казаки на втором струге начали ворчать. Ждали, когда утренний туман поднимался над рекой и когда вечерняя заря окрашивала воду в цвет старого серебра.

На пятнадцатый день, когда солнце уже клонилось к закату, с берега донёсся условный свист — три раза коротко, один раз длинно.

Черкас открыл глаза и бесшумно поднялся.

— Идёт.

Из ивняка показался Гриша Тихий. За ним двое работников несли тяжёлый мешок.

— Здоров будь, Иван, — Гриша перепрыгнул на струг, и тот качнулся под его весом. — И ты, Черкас.

Александров кивнул.

— Долго ж ты, — сказал Иван Кольцо.

— Такие деньги враз не соберёшь. — Гриша махнул работникам, и те поставили зазвеневший мешок на палубу. — Пришлось до самой Чердыни ехать, у тамошних купцов занимать. Да кое-что из своего прибавить. Но я привёз. Как уговорились.

Иван Кольцо заглянул в мешок. В закатном свете тускло блеснуло серебро — рубли, полтины, четвертаки, набранные по всему Прикамью. Деньги пахли воском и землёй, будто их только что выкопали из тайника.

— Считать будешь? — спросил Гриша.

— Буду, — коротко ответил Иван. — В торговых делах без счета нельзя. Иначе никак.

Черкас уже командовал на втором струге — казаки вытаскивали связки мехов. Соболь, куница, горностай, лисица-чернобурка — добыча в сибирских землях. Добыча, за которую государь мог и голову снять — потому что меха эти шли мимо казны, мимо Строгановых, прямо в руки тайному купцу.

Работники Гриши принимали тюки на берегу. Один из них, совсем молодой парень, погладил шкурку соболя и присвистнул:

— Ну и товар…

— Руками не лапай, — оборвал его Гриша. — Грузи давай.

Когда последний тюк исчез в зарослях ивняка, Иван Кольцо подозвал купца ближе.

— Слушай, Григорий. Нам товар надобен. Много товара. Как купить, чтоб без лишних глаз? Не хотелось бы слишком много внимания к себе.

Гриша прищурился.

— Какой товар?

— Сукно. Холст. Иголки, нитки. Топоры, пилы, гвозди.

— Оружие?

— Оружие не очень надо. Оружие у нас своё.

Гриша помолчал, что-то прикидывая.

— В Сольвычегодск плывите. Ну да ты и сам это знаешь. Там есть люди. Скажете, от Гриши Тихого. Спросите Никиту Кривого, он на посаде живёт, у церкви Введенья. Он вас к нужным купцам сведёт. Только… — Гриша понизил голос. — Только осторожней там. Про меха — ни слова. Откуда деньги — не ваше дело, так и говорите.

— Так и скажем. — Иван Кольцо хлопнул тайного купца по плечу. — Бывай здоров, Григорий. До следующего раза.

Гриша кивнул и скрылся в ивняке вслед за своими работниками. Через минуту его как не бывало — только примятая трава показывала, где прошли люди с тяжёлым грузом.

До Сольвычегодска добрались быстро, хотя плыли осторожно, в утренних и вечерних сумерках, днём отстаивались в укромных затонах. На Каме много глаз — рыбаки, бурлаки, торговые люди, и каждый может донести. Бояться особенно нечего, контрабанды с собой уже нет, но все равно не стоит кричать о себе.

Никиту Кривого нашли легко — его на посаде всякий знал. Старый мужик с левым глазом, затянутым бельмом, выслушал казаков молча, потом кивнул:

— От Гриши, говоришь? Ну, пошли.

Повёл их к купцам — не на торг, а по дворам, через задние ворота, по-тихому. Купцы в Сольвычегодске тоже умели молчать, когда надо. Расплачивались серебром, товар грузили на струги ночью.

Сукно, холст, иголки. Топоры — острые, ладно насаженные. Нитки в мотках, пуговицы костяные и медные. Свечи сальные, мыло. Всё, без чего войско в дальнем походе жить не может. На войне много чего нужно, кроме сабель и пищалей.

На четвёртый день, когда струги уже были загружены и готовы к отплытию, к казакам подошли люди.

Иван Кольцо увидел их первым — трое простых мужиков, но по виду и повадке свои, казаки. Шли не таясь, но и не нагло — осторожно шли, примериваясь.

— Эй, братцы! — окликнул старший из них, русобородый детина с сабельным шрамом через всю левую щёку. — Вы, часом, не с Ермаком ходите?

Иван Кольцо и Черкас переглянулись.

— А ты кто таков будешь? — спросил Иван.

— Казаки мы. Волжские. Я Степан Бугай, это Федька Рыжий, это Онисим.

Волжские казаки. Такие же, как и они сами — вольные люди, которым на Волге стало тесно после царского погрома. Многие тогда разбрелись кто куда, а кто и к Строгановым на службу подался.

— Да, с Ермаком, — осторожно сказал Иван Кольцо. — А вам-то что?

Степан Бугай помялся.

— Слыхали мы, что Ермак за Камень ушёл. В земли сибирские. И царство там, говорят, воюет.

— Много чего говорят.

— Мы в отряд хотим. К вам.

Черкас хмыкнул.

— Вот так просто? Пришли и — хотим в отряд?

— А чего? — Степан расправил плечи. — Мы казаки добрые, в деле бывали. Федька вон на Волге три года ходил, у самого Богдана Барбоши. Онисим стрелок хороший, из пищали муху в лёт бьёт. Я тоже много чего могу.

— А чего ж к нам? — спросил Иван Кольцо. — На Волге места мало?

Степан скривился.

— На Волге теперь худо. Царь стрельцов послал, вешают почём зря. Кто не успел уйти — тех в железа да в Москву. А здесь… — он обвёл рукой вокруг. — Здесь тоже не разгуляешься. В работники идти не хотим, воровать и разбойничать — тоже. А воевать — это мы с радостью. Против басурман, за землю православную — это дело праведное.

Иван Кольцо посмотрел на Черкаса. Тот чуть заметно кивнул.

Людей и вправду не хватало.

— Добро, — сказал Иван Кольцо. — Берём.

Степан Бугай широко улыбнулся, шрам на его щеке побелел.

— Вот спасибо, братцы! Не пожалеете!

— Только вот что, — Иван Кольцо поднял руку. — Порядок у нас такой: что атаман сказал — то и делаем. Атаман у нас Ермак Тимофеевич, и слово его — закон. Согласны?

— Согласны, — за всех ответил Степан. — Мы порядок знаем.

…Когда новые казаки уже устроились на стругах, Иван Кольцо отвёл Черкаса в сторону.

— Ты вот что. Плыви к атаману. Товар отвези, людей новых. А я здесь останусь людей набирать. Правильно Ермак говорил. Видал, эти трое пришли? Значит, есть ещё такие. Волжские, донские, яицкие — многие сейчас без места, без дела. Надо их собрать.

— Опасно, Иван. Признают, что людей в Сибирь тянешь — кто знает, что будет.

Иван Кольцо усмехнулся.

— Не впервой. Я осторожно буду. Со мной Митька Сухой останется да ещё пятеро. Хватит.

Черкас помолчал, глядя на тёмную воду.

— Добро. Только вот что — как вернёмся, привезём ещё мехов. Гриша возьмёт?

— Возьмёт. Я с ним уговорюсь.

— Давай. А я тут покуда огляжусь.

Они обнялись по-братски, крепко, как обнимаются люди, не знающие — увидятся ли ещё.

На рассвете струги отчалили. Черкас Александров стоял на корме переднего, глядя, как удаляется берег. На берегу, у самой воды, стоял Иван Кольцо.

Долгий путь лежал впереди — вверх по рекам, волоком через Камень, и снова по рекам, в далёкую Сибирь, к атаману Ермаку. Путь с грузом, с новыми людьми, с надеждой.

А Иван Кольцо остался — ждать, искать, собирать. Потому что война требует людей, и людей всегда мало.

Глава 9

Летнее солнце раскалило степь, и даже в тени большого шатра было душно. Кутугай сидел на коврах, перебирая чётки из чёрного агата. Позади него стояли двое нукеров с саблями на поясах, а перед входом ещё четверо.

Полог откинулся, и в шатёр вошёл человек в потрёпанном халате. Алексей, инженер.

Русский упал на колени сразу, едва переступив порог. Склонил голову так низко, что лоб почти коснулся ковра.

Кутугай некоторое время молча смотрел на него, продолжая перебирать чётки. Агатовые бусины негромко постукивали друг о друга.

— Правильно сделал, что пришёл, — произнёс он наконец. Голос его был ровным, почти мягким. — А то я уже хотел приказать привести тебя к себе. И спросить, кто придумал для Маметкула дымовые бомбы.

Алексей вздрогнул всем телом. Плечи его напряглись, и он вжал голову ещё ниже, словно ожидая удара.

— Я не виноват, господин, — голос его дрожал. — Маметкул заставил меня. Я не мог отказать ему. Он пригрозил, что если я откажусь…

Кутугай поднял руку, останавливая поток слов.

— Ты правильно сделал, когда стал помогать Маметкулу, — сказал он, и Алексей поднял голову. — Он был одним из наших уважаемых мурз. Храбрый воин. Какая жалость, что он погиб при штурме Тобольска.

Мурза помолчал, давая своим словам осесть в сознании русского.

— Но ты ведь работаешь не на него одного. Ты работаешь на всех нас.

Алексей снова опустил голову.

— Тебя нанимал ещё покойный хан Кучум, — продолжал Кутугай. — Да упокоит Аллах его душу. Для помощи всем родам, а не одному. Ты понимаешь, что я говорю?

— Да, господин. Понимаю.

— Тогда объясни мне, почему я узнал о дымовых бомбах только после того, как они уже были использованы в бою? Почему я узнал о них от людей, а не от тебя?

Алексей заговорил быстро, сбивчиво, проглатывая окончания слов:

— Маметкул запретил мне, господин. Он сказал, что сам сообщит тебе о бомбах, когда придёт время. А мне приказал молчать. Он сказал, что если много людей будет знать, то об этом прознают русские. У них есть лазутчики среди наших людей, он говорил мне это. Он сказал, что тайна — это оружие, которое становится бесполезным, если его показать врагу раньше времени.

— Маметкул говорил тебе много всего, — заметил Кутугай. — И ты слушал его.

— Он был мурзой, господин. Сыном хана.

— А я — не мурза?

Алексей замолчал. Пот выступил у него на лбу, потёк по вискам.

— Ты должен был сказать мне, — Кутугай произнёс это без гнева, почти спокойно, и от этого спокойствия стало ещё страшнее. — А что будет потом — это я решу сам. Не Маметкул. Не ты. Я.

— Да, господин. Прости меня, господин.

Кутугай встал, подошёл к Алексею, всё ещё стоявшему на коленях, и остановился перед ним.

— Тебя прислал эмир Бухары, — сказал он. — Это правда. Но это не значит, что ты находишься под его защитой.

Он наклонился к русскому и заговорил тише, почти доверительно:

— Голова твоя слетит так же легко, как и у любого другого, кто выступит против меня. Ты понимаешь это?

— Да, господин. Понимаю.

— Хорошо.

Кутугай вернулся на своё место, снова сел на ковры. Взял чётки, которые отложил было в сторону.

— Теперь расскажи мне, зачем пришел. Что ты можешь сделать для нас. Не для Маметкула, который мёртв. Для нас. Для живых.

Алексей поднял голову.

— Я мог бы попробовать делать пушки, господин. Из железа или бронзы. Это сложное дело, нужны хорошие мастера, нужна руда и уголь, нужны печи… Но это возможно. У русских получается, и у нас получится, если будут люди и материалы.

— Что ещё?

— Порох, — Алексей заговорил увереннее, чувствуя, что нащупал верную почву. — Я знаю, как делать порох. Нужна селитра, нужна сера, нужен уголь. Уголь сделать легко, из ивы или ольхи. Серу можно привезти из Бухары, там её много. Селитру… селитру можно добывать здесь, я знаю как. Это долго, но можно.

Кутугай слушал молча, лицо его оставалось непроницаемым.

— Если будет сырьё, — продолжал Алексей, — если будут люди, которые станут мне помогать, я смогу сделать порох не хуже того, что привозят торговцы. Может, даже лучше. И пушки. Небольшие сначала, но настоящие. Такие, что будут стрелять.

— Порох тоже можно закупать и в Бухаре, — заметил Кутугай.

— Можно, господин. Но торговые пути ненадёжны. А если делать самим…

— Я понял.

Кутугай хлопнул в ладоши. Один из нукеров выскользнул из шатра и вернулся через минуту с другим человеком — худощавым татарином средних лет с умными глазами.

— Юсуф, — обратился к нему Кутугай. — Этот человек будет делать для нас оружие. Выслушай его. Помоги ему, если это будет в наших силах. Дай ему людей, дай материал. То, чего нет, скажи мне, и мы подумаем, как это купить.

Мурза Юсуф коротко поклонился.

— Будет исполнено, господин.

— И Юсуф, — добавил Кутугай, когда тот уже повернулся к выходу. — Обо всём, что он делает, сообщай мне. Обо всём.

— Да, господин.

Алексей поднялся с колен, поклонился Кутугаю и вышел вслед за мурзой Юсуфом. Солнце ударило ему в глаза, и он на мгновение зажмурился. Когда зрение вернулось, он увидел перед собой степь — бесконечную, выгоревшую под летним солнцем.

Алексей отвернулся и пошёл за мурзой Юсуфом.

Караван был огромен. Триста верблюдов растянулись по берегу на добрую версту — тюки с инструментами, мешки с зерном, связки кирок и топоров, бочки с порохом, тяжёлые пушечные стволы на арбах. За караваном шли люди: мастера-строители из Самарканда, оружейники из Бухары, землекопы, плотники, каменщики. Пятьсот человек — первая волна. За ними двигались воины: конные сотни в стёганых халатах, с луками и саблями, с длинными пиками в чехлах.

Мирза Хушдаур-бек ехал впереди на гнедом туркменском жеребце. Ему было тридцать семь лет — возраст, когда человек уже достаточно опытен, чтобы командовать большим делом, и ещё достаточно молод, чтобы не бояться трудностей. Эмир Абдулла-хан вызвал его во дворец и говорил с ним наедине, без визирей и писцов.

— Ты построишь мне город на Иртыше, — сказал эмир. — Город, который станет ключом ко всей Сибири. Оттуда мы будем торговать с северными народами, оттуда будем собирать дань мехами, оттуда будем держать в руках все пути между востоком и западом. Кутугай слаб. Его ханство разваливается. Он уже склонил голову перед нами. Когда ты построишь город — Сибирь станет моей.

Хушдаур-бек помнил каждое слово. Он помнил и то, как эмир развернул перед ним карту, нарисованную на пергаменте. Иртыш змеился по ней синей линией, от истоков в горах до слияния с Обью. Эмир ткнул пальцем в точку на среднем течении.

— Здесь. Двести вёрст от Кашлыка вниз по реке. Знающие люди говорят — место хорошее. Высокий берег, глубокая вода. Построй мне там крепость, какой ещё не видела эта земля.

И вот теперь Хушдаур-бек смотрел на это место своими глазами.

Правый берег Иртыша вздымался здесь отвесной стеной саженей в пять высотой. Глинистые обрывы, поросшие сверху травой и редким кустарником, обрывались прямо в воду. Река делала здесь плавный поворот, и течение било в левый берег, намывая там песчаные косы, а правый подмывало и обрушивало — но это было даже хорошо, потому что обрыв становился только круче. Никакое половодье не могло подняться на такую высоту. Никакие лодки не могли причалить к такому берегу незамеченными.

— Выше по течению есть овраг, — сказал Хушдаур-беку его помощник, молодой инженер Рахим, обучавшийся фортификации у османских мастеров. — Там можно устроить спуск к воде и пристань.

Хушдаур-бек кивнул. Он уже видел это — видел внутренним взором, как на пустом сейчас плато вырастут стены, башни, дома. Как задымят кузницы, как застучат топоры, как потянутся по реке торговые суда под бухарскими флагами.

— Начинайте разметку, — приказал он. — Работать будем от рассвета до темноты.

Первые недели ушли на расчистку места и разметку будущих стен. Рахим ходил по плато с верёвками и колышками, отмеряя расстояния, вбивая метки. Он чертил на земле линии известковым порошком, и постепенно из этих линий проступал план города.

Хушдаур-бек каждый вечер рассматривал этот план, сверяя его с чертежами, которые привёз из Бухары. Чертежи были сделаны по образцу европейских крепостей. Стены должны были идти не просто прямыми линиями, как в старых городах, а ломаной, с выступами и впадинами, чтобы защитники могли простреливать подступы перекрёстным огнём.

По углам крепости поднимутся бастионы — пятиугольные площадки, выдвинутые вперёд за линию стен. С бастионов можно будет бить вдоль стен, поражая врагов, которые попытаются подобраться к основанию укреплений. Это была новая наука, пришедшая с запада, и Хушдаур-бек понимал её ценность. Старые крепости с круглыми башнями уже не могли противостоять пушечному огню — ядра крошили их, как глиняные горшки. Новые бастионы, низкие и широкие, с толстыми земляными валами, выдерживали обстрел гораздо лучше.

Впрочем, здесь, в Сибири, камень придется заменить деревом, по крайней мере, для начала. Камня поблизости не было — только глина да песок в обрывах. Зато леса было вдоволь. Тайга начиналась в нескольких вёрстах к северу от выбранного места, и там росли сосны огромной толщины, прямые, как стрелы, годные для любого строительства.

— Рубите лес, — приказал Хушдаур-бек. — Рубите, не жалея, будто деревья — ваши враги. Нам нужны тысячи брёвен.

Топоры застучали на рассвете следующего дня. Сотни людей отправились в тайгу — бухарские работники, нанятые в Самарканде, и местные жители, которых удалось привлечь обещанием платы. Остяки и вогулы, жившие в этих краях, смотрели на пришельцев с опаской, но серебро и железные подарки говорили на языке, понятном всем. За них они соглашались валить лес, таскать брёвна, показывать дороги.

…Скоро работа закипела по-настоящему. Лагерь на берегу Иртыша превратился в огромную строительную площадку. Дымили костры, на которых варили смолу для пропитки брёвен. Стучали топоры, визжали пилы. Сотни людей копали землю, другие сотни таскали брёвна с лесных делянок. По реке сплавляли плоты, гружённые строительным лесом.

Хушдаур-бек поставил работу так, чтобы каждый знал своё дело и своё место. Землекопы рыли ров — глубокий, в две сажени, и широкий, в три. Ров шёл полукругом, прикрывая город с напольной стороны, там, где плато переходило в открытую степь. Со стороны реки рва не было — там хватало естественной защиты. Землю из рва не вывозили, а насыпали валом с внутренней стороны, трамбовали, обкладывали дёрном. На валу ставили частокол из заострённых кольев — первая линия обороны.

За рвом и валом начиналась главная стена. Её возводили из толстых сосновых брёвен, уложенных горизонтально в два ряда с промежутком, который засыпали землёй и камнями. Такая стена держала пушечные ядра лучше, чем сплошная деревянная, — земляная забутовка гасила удар. Высота стены поднималась на четыре сажени.

Рахим лично следил за возведением бастионов. Пятиугольные выступы требовали особого мастерства — углы должны были сходиться точно, площадки должны были выдерживать вес тяжёлых пушек. Молодой инженер не спал ночами, проверяя расчёты, переделывая то, что казалось ему недостаточно прочным.

— Если бастион просядет под пушкой — мы все погибнем, — говорил он своим помощникам. — Враг войдёт через пролом, и никакие стены не спасут. Делайте как следует, или не делайте вовсе.

Пушки прибыли со вторым караваном. Тридцать стволов — от лёгких фальконетов, до тяжёлых осадных орудий, которые везли на специальных повозках, запряжённых восемью волами. При пушках были пушкари — бухарские мастера, обученные обращению с огнестрельным оружием, и несколько персов, сведущих в искусстве литья и ремонта орудий.

Хушдаур-бек лично принимал каждую пушку, осматривал ствол, проверял лафет. Он знал, что именно артиллерия станет главной силой его крепости. Сибирские татары не имели пушек, кроме нескольких, подаренных ему эмиром. Здесь, в Эртиш-Шахроме, пушки поставят на стены и бастионы, и любой враг, который осмелится подойти к городу, будет встречен градом чугунных ядер и смертоносной картечью.

Особое внимание Хушдаур-бек обратил на оборону речного фасада. Да, берег здесь был высок и обрывист, но он знал, что русские, захватившие Кашлык, воюют на лодках. Казаков Ермака Хушдаур-бек не опасался, их было слишком мало, но если московский царь пришлет настоящее войско… Цель нового города — противостояние с большой Русью, а не с этим ее осколком, неведомо как оказавшимся в Сибири.

Русские струги могли пройти по Иртышу, и тогда крепость должна была встретить их огнём. Хушдаур-бек приказал устроить несколько орудийных позиций, врезанных в склон обрыва. Пушки там стояли низко, почти у самой воды, и могли бить по судам прямой наводкой. Другие орудия размещались наверху, на специальных площадках, откуда простреливалось всё русло реки на версту в обе стороны. Любой корабль, который попытался бы пройти мимо Эртиш-Шахрома, попал бы под перекрёстный огонь сверху и снизу.

Осенью начали прибывать войска.

Первыми пришли конные сотни из Бухары — ветераны войн эмира Абдуллы, закалённые в боях с персами и хивинцами. За ними — пешие стрелки с фитильными ружьями, в войлочных шапках и стёганых халатах, защищавших от сабельных ударов. Потом — отряды ополченцев из вассальных племён, кочевавших в степях южнее Иртыша.

Хушдаур-бек принимал каждый отряд, записывал имена командиров, назначал места для постоя. Город ещё не был достроен, но внутри периметра стен уже возводились казармы — длинные деревянные бараки с печами, способные вместить сотни людей. Для командиров строились отдельные дома, для Хушдаур-бека — целая усадьба с двором и конюшней.

Скоро в Эртиш-Шахроме было уже больше двух тысяч воинов. Ещё тысяча должна была прийти весной, когда откроются степные дороги. Три тысячи — такова была воля эмира. Три тысячи воинов, способных держать город против любого врага и при нужде выйти в поход, чтобы покорить окрестные земли.

Хушдаур-бек понимал, что этого мало для завоевания всей Сибири. Но для начала — достаточно. Город станет опорной точкой, якорем, вокруг которого будет строиться бухарская власть в этом краю. Из города потянутся торговые пути на север и восток. В город потекут меха, моржовая кость, серебро с далёких уральских гор. Местные племена — остяки, вогулы, татары — поймут, что с Бухарой лучше торговать, чем воевать. А тех, кто не поймёт, можно будет убедить силой.

По вечерам Хушдаур-бек поднимался на недостроенную стену и смотрел на закат. Солнце садилось за степь, за бесконечную равнину, тянувшуюся до самого горизонта. Там, на юге, лежала Бухара — великий город, сердце мусульманского мира, столица эмира Абдулла-хана. Отсюда до Бухары было много месяцев пути, но Хушдаур-бек не чувствовал себя оторванным от дома. Он чувствовал себя рукой эмира, протянутой в эти дикие земли.

На севере темнела тайга — бескрайний лес, полный зверя и рыбы, населённый дикими племенами, которые ещё не знали истинной веры. На востоке река уходила к горам, за которыми лежали земли, неведомые даже самым опытным караванщикам. За двести вёрст отсюда, стоял Кашлык — бывшая столица хана Кучума, а ныне — гнездо русских казаков, захвативших город несколько лет назад.

Хушдаур-бек думал о казаках. Он слышал о них от купцов и лазутчиков — горстка людей, несколько сотен, пришла из-за Урала и разгромила войско Кучума. Они были храбры и хорошо вооружены, умели стрелять из ружей и пушек. Но их было мало, слишком мало, чтобы удержать такую огромную страну. Рано или поздно они либо уйдут, либо погибнут.

А Эртиш-Шахром останется. Город будет стоять, и с каждым годом он будет становиться сильнее. Придут новые караваны из Бухары, придут новые войска, придут мастера и купцы. Город вырастет, окрепнет, пустит корни в эту землю. И тогда — тогда можно будет думать о большем.

Эмир Абдулла-хан умел ждать. Он умел строить планы на годы вперёд, на десятилетия. Он не торопился — он строил.

И Хушдаур-бек строил вместе с ним.

Работы продолжались даже в дождь. Плотники рубили срубы для новых домов, кузнецы ковали скобы и гвозди. Пушкари учили новобранцев обращению с орудиями. Иногда даже стреляли по мишеням, привыкая к грохоту и отдаче, хотя порох старались экономить, он был драгоценностью. Но показать, что бухарские пушки — настоящие, было необходимо.

Хушдаур-бек следил за припасами, за здоровьем людей, за настроениями в гарнизоне. Он знал, что грядущая первая зима в новом месте — самая трудная. Люди будут скучать по дому, мёрзнуть в непривычном холоде, болеть. Но большинство будет держаться, потому что верило в общее дело. Или потому что боялось гнева эмира больше, чем сибирских морозов.

Город рос. Медленно, упорно, брёвнышко к брёвнышку, он поднимался над иртышским обрывом. Стены смыкались в кольцо, бастионы обретали законченную форму, ров наполнялся талой водой.

Эртиш-Шахром — «Город на Иртыше». Так назвал его эмир, и так называли его строители. Город, которому предстояло стать ключом к Сибири.

Хушдаур-бек верил в это. Он строил не просто крепость — он строил будущее. Будущее, в котором Бухара протянет свою руку до самого Ледовитого моря, где бухарские купцы будут торговать с народами, о которых пока никто не слышал, где бухарские воины будут собирать дань с бескрайних лесов и тундр.

Это будущее начиналось здесь, на высоком берегу Иртыша, посреди дикой страны, которую скоро назовут по-новому.

Бухарская Сибирь.

Глава 10

Я сидел на бревне около стены мастерской, когда во двор вошёл Прохор Лиходеев.

— Максим, — негромко позвал он. — Атаман кличет. Гости у нас.

Ишь ты, лично пришел. Не отправил кого-то.

… Атаман сидел во главе стола. Рядом устроился сотник Матвей Мещеряк. Лица обоих — напряженные и задумчивые. А напротив них, на лавке у стены, сидели трое остяков в летних кожаных рубахах, расшитых бисером.

Старшего я узнал — это был Тойбохта, старейшина рода Чёрной Выдры, что кочевал в верховьях Тобола. Мы с ним однажды уже встречались, приходил к нам зимой. Рядом сидели двое помоложе, видно, его сыновья или племянники. Может, они тоже были с ним, но их я не помнил совершенно.

— Садись, Максим, — кивнул Ермак на лавку. — Послушай, что люди добрые сказывают.

Я сел. Тойбохта смотрел на меня спокойно — он уже знал, что атаман часто советуется со мной. Для остяков я был «шаман железа», и это определение меня, признаться, устраивало.

— Говори, старик, — сказал Ермак. — Пусть и он услышит.

Тойбохта помолчал, собираясь с мыслями. Говорил он по-русски, медленно и тяжело.

— Атаман-князь, — начал он, — мы пришли издалека. Пришли, потому что видели худое. Видели то, о чём ты должен знать.

Ермак молча кивнул.

— Кутугай… близ нового места, где все татары стоят… поставил… — он замялся, подбирая слово, — … дома для огня. Такие дома, где железо плавят. Татары туда не ходят, только те, кому разрешено. Там есть железо, они его плавят, и делают оружие. Мы зовём его Кара-Тура — Чёрное место. Там плохая земля, топи да буреломы. Наши охотники туда никогда не ходили — зверя мало, духи злые.

— Кузни? — переспросил я.

Тойбохта кивнул.

— Да. Большие кузни. И делают они там не сабли, не наконечники для стрел. Делают… — он сложил руки трубой, изображая ствол пушки, — … громовые трубы. Такие, как у вас, казаки.

В горнице повисла тишина. Я переглянулся с Ермаком. Он сидел спокойно, наверное, потому, что слышал об этом от остяков еще до того, как я пришел.

— Пушки, — сказал я негромко, подводя итог сказанному. — Они льют пушки.

— Пушки, — согласился Тойбохта, припомнив русское слово. — Мой племянник, — он указал на одного из молодых остяков, — он ходил близко. Видел. Он молодой, любопытный, ходит там, где ходить не стоит. Но он умеет ходить так, чтоб его не заметили. Он видел, что татары железо копают из земли, плавят в печах. С недавних пор такое делают.

— Железо из земли? — переспросил я. — из болота, точнее?

— Да, — Тойбохта закивал. — Из болота. Как вы на другой стороне Иртыша. А руководит татарами русский.

Понятно, кто слышали мы о нем. Теперь он взялся строить пушки. Как я понимаю, покупка нескольких орудий в Бухаре направила на этот непростой шаг. Много с пушками будет у татар проблем, но рано или поздно они смогут делать… и тогда много проблем уже появится у нас.

А потом еще и до меди с оловом доберутся, начнут бронзу использовать. Мы к этому времени сделали большой запас одного и другого и увели людей с приисков, чтобы не привлекать внимания. Защититься там невозможно, если татары нападут. Даже с укреплениями. Мы Тобольск едва отстояли, а там была чуть ли не половина нашего отряда.

— Место это, — Ермак снова обернулся к Тойбохте, — его татары сторожат?

— Сторожат, атаман-князь. Сторожат крепко. Там воины стоят, много воинов. Близко не подойти. Они убьют любого, кто подойдет. И племянника моего бы убили, если б заметили.

Тойбохта помолчал и добавил:

— Атаман-князь, я не твой слуга. Мой род сам по себе. Но я думаю — если татары сделают много громовых труб, плохо будет всем. И вам, и нам. Татары и так сильные, их много. А если у них будет гром и огонь, как у вас… С тобой нашему народу лучше, чем с татарами. Кучум был злой и жестокий, и Кутугай, который сейчас правит, тоже такой же, хотя и более умный.

— Благодарю тебя, Тойбохта, — сказал Ермак ровным голосом. — Благодарю, что пришёл, что упредил. Это… — он помедлил, — это важные слова. Очень важные. Мы не забудем.

Старик поднялся, и вслед за ним встали его спутники.

— Думай, атаман-князь, — сказал Тойбохта. — Думай, что делать. Мы сказали, что знали. Теперь дело за тобой. А теперь мы пойдем.

Когда остяки вышли, Ермак долго сидел молча, глядя на закрытую дверь. Потом тяжело поднялся и подошёл к узкому окну.

— Может, врут остяки? — без уверенности предположил Мещеряк. Произнес, просто чтоб сказать. — Может, показалось им чего?

— Не врут, — ответил Прохор. — Тойбохта — мужик основательный. Зря языком трепать не станет. Да и зачем ему? Он ведь прав — если татары силу наберут, им всем хребет сломают, не только нам.

Ермак вздохнул.

— Если наделают пушек, мы не выстоим. Одно дело — в Бухаре их несколько купить, а другое — самим десятки делать. Если все притащат к Тобольску или к Кашлыку, а еще и дымом прикроются — быть беде. Стена не выдержит. Хотя пушки — полдела. Им ещё порох нужен. Много пороха. Но они могут и порох научиться делать, как мы. Либо наладят поставку из Бухары. Караванный путь через степь — дело знакомое.

— Бухара далеко, — заметил Мещеряк.

— Далеко, да не так чтобы очень, — возразил Прохор. — Караваны ходили и раньше. Полгода пути, ежели торопиться. А эмиру резон есть — покончить с нами руками татар. Но много он пороха и пушек он не даст, чтоб татары слишком сильными не стали.

— Надо что-то делать, — сказал Ермак. — Нельзя оставлять этого русского в живых, чтобы он врагам оружие делал. Давайте думать.

Мы отчалили от Кашлыка, когда луна спряталась за тучами, а звёзды едва проглядывали сквозь рваную пелену облаков. Три струга один за другим скользили по черной воде Иртыша, и гребцы налегали на вёсла так осторожно, будто каждый всплеск мог разбудить всех татар в округе и далее до северных ледяных морей.

Мещеряк стоял рядом со мной на носу головного струга и мрачно вглядывался в темноту. Вообще-то, он почти всегда был мрачный, но сегодня — особенно. Хотя на это были веские причины.

— Держи к левому берегу, — негромко бросил он кормчему. — Там ивняк до самой воды, тени гуще.

Хотя все понимали, что особой пользы от этих теней не будет. Если кто-то сейчас следит за рекой — заметит нас неизбежно.

Я отошел назад и сел рядом со своим арбалетом. Ничего огнестрельного сегодня. Операция должна быть тихой и незаметной. Арбалеты-многозарядники для этой роли подходили лучше всего. Нет, на стругах, конечно, было несколько пищалей, в том числе и новых, но это только на крайний случай.

Если ничего слишком непредвиденного не случится, огнестрельное — под строжайшим запретом. Мещеряк повторил это трижды перед отплытием.

— Кто выстрелит — того своими руками удавлю. Ясно?

Ясно было всем.

Сорок человек на трёх стругах. Причем не простых, отбирали людей из каждой сотни, создавали сборный отряд. Никакой молодежи. Сорок отборных казаков, каждый из которых прошёл с Ермаком от самой Чусовой. Люди, привыкшие убивать и выживать, люди, для которых смерть давно перестала быть чем-то пугающим — скорее надоедливой попутчицей, от которой приходится постоянно уворачиваться. Дело, на которое идем, очень опасное.

Первая ночь прошла без происшествий. Мы гребли до рассвета, а когда небо на востоке начало сереть, укрыли струги в заросшей камышом протоке. Так и просидели весь день, стараясь не шуметь.

Я лежал на дне струга, глядя в небо сквозь переплетение камышовых стеблей, и думал об русском инженере, работающем на татар. Как можно стать предателем, не понимаю. Ты же ведь все равно останешься чужим, разве это жизнь? Полезным, хорошо оплачиваемым, но — чужим. Это не говоря обо всем остальном. Татары, захватив Кашлык, вырежут всех от мала до велика. На это тоже наплевать?

— Надо убить его, — сказал Ермак. — И разорить кузни, сделать так, чтоб пушки те никогда не выстрелили.

Никто не возразил.

За этим мы и плывем.

Ермак поначалу не хотел меня отпускать, говорил, что не хочет мной рисковать, но без меня на месте скорее всего не обойтись. Надо посмотреть, что татары успели сделать, и по-быстрому все уничтожить. Лучше меня никто с этим не справится.

Вторая ночь выдалась труднее. Река сузилась, течение усилилось, и гребцам приходилось работать побольше.

Под утро поднялся ветер, и на воде появилась рябь. Мы прошли ещё несколько вёрст, прежде чем Мещеряк дал знак причаливать.

— Здесь, — сказал он, указывая на поросший ольховником берег. — Дальше спрятаться будет негде, и днём нас увидят.

Снова день в укрытии. Снова жара, комары, тихие разговоры вполголоса. Казаки проверяли оружие — точили сабли, натягивали тетивы на луки, смазывали арбалетные замки — для многих такая работа являлась чем-то вроде привычного успокаивающего ритуала. Кто-то молился, кто-то спал, набираясь сил перед ночным делом.

В третью ночь мы вышли на берег и пошли, держа оружие в руках.

Остяцкий проводник, племянник вождя, которому мы не дали уплыть и пообещали хорошее вознаграждение, вёл нас вдаль от берега, петляя между деревьями и обходя топкие места — скоро началась болотистая местность. Идти приходилось гуськом, ступая след в след. Луна то выглядывала из-за туч, то пряталась снова, и в эти мгновения темноты казалось, что мы движемся по дну чёрного моря.

Несколько вёрст по ночному лесу — это не шутка. Особенно когда каждый шаг может выдать тебя врагу, когда треснувшая под ногой ветка может стоить жизни всему отряду. Казаки шли молча, словно призраки, и я старался не отставать, хотя ноги мои уже гудели от усталости.

К исходу третьего часа лес расступился, и перед нами открылась широкая низина, укутанная предрассветным туманом. Пахло гарью, болотом и чем-то металлическим — острым, ни с чем не спутаешь.

— Там, — прошептал проводник, указывая вперёд.

Я присмотрелся. Сквозь туман проступали очертания построек — несколько приземистых срубов, длинный навес, груды чего-то тёмного у стен. Казалось, что от них идут тонкие струйки дыма, поднимавшиеся в неподвижном воздухе.

— Они плавят руду, — так же тихо сказал я Мещеряку.

Сотник кивнул.

— Сколько их там? — спросил он у проводника, хотя об этом мы уже разговаривали.

Черемис показал растопыренные пальцы двух рук и взмахнул руками несколько раз.

— Десятков четыре-пять, — вздохнул Мещеряк.

— Работники на рудниках, кузнецы, охрана, — сказал я.

— Справимся.

Мещеряк собрал десятников и начал им объяснять план действий. Я тоже слушал, продолжая вглядываться в туман. Мне казалось, что я уже различаю силуэты часовых у крайних построек.

Все обсудив, мы разделились. Пятеро арбалетчиков пошли со мной влево, огибая низину по краю леса. Ещё пятеро двинулись вправо с Фёдором — старым казаком, который стрелял из арбалета лучше всех в Кашлыке. Основные силы во главе с Мещеряком должны были ждать нашего сигнала.

Туман скрадывал звуки и расстояния. Мы ползли по мокрой траве, и холодная влага проникала сквозь одежду, но я почти не замечал этого. Всё моё внимание было сосредоточено на тёмной фигуре у крайнего сруба — часовом, который лениво прохаживался взад-вперёд, кутаясь в войлочный халат.

До него осталось шагов тридцать.

Казак рядом со мной поднял арбалет, прицелился.

Щёлкнул замок, тетива хлопнула — и всё это показалось неожиданно громко в предрассветной тишине. Но часовой уже падал, бесшумно, как подрубленное дерево, и не успел издать ни звука.

Справа, у другого конца низины, раздался похожий щелчок. И ещё один. Фёдор знал своё дело. А татары, похоже, расслабились. Явно не ожидали, что мы появимся здесь, около их многотысячного стана.

Мы двинулись вперёд.

Раздался сигнал — крик ночной птицы. И казаки хлынули из тумана, как волки на стадо. Бесшумно, стремительно, неостановимо.

Татары не ждали нападения. Большинство спали в хибарах, на бревнах или прямо на земле, среди инструментов и заготовок. Их убивали спящими — сабли и ножи делали своё дело быстро и тихо. Те, кто успевал проснуться и схватиться за оружие, умирали на несколько мгновений позже.

Я шёл следом за казаками, сжимая в руках арбалет. Мне не пришлось стрелять больше — всё было кончено слишком быстро. В живых не осталось никого.

— Ищите русского! — скомандовал Мещеряк. — Видел его кто-нибудь?

Убежать он не мог, все произошло слишком быстро, и низина была практически окружена.

Мы обыскали все постройки. Алексея не было, зато две пушки стояли тут как тут.

У стены, на бревнах, ещё не установленные на лафеты. Грубая работа, совсем не похожая на европейские образцы — кованые железные пластины, стянутые обручами, сваренные в подобие ствола. Но это были пушки. Настоящие пушки, способные стрелять ядрами и картечью. Мы тоже делали такие, пока не отыскали медь и олово.

Я присел рядом с ними, провёл рукой по холодному металлу. Сделано неплохо. Алексей знал своё дело.

— Нашли!

Двое казаков волокли к Мещеряку человека — худого, с бородой, в рабочей одежде. Не татарин. Русский. Он упирался, пытался вырваться, но казаки держали крепко. Кричать и говорить он не мог — во рту был кляп.

Сотник повернулся к казакам.

— Кончайте его.

Алексей дернулся, как раненый зверь. Сабля свистнула в воздухе, и истекающее кровью тело упало на землю.

Второй казненный предатель за эти дни. Первым был купец Ибрагим-бек, который, как выяснилось, работал на обе стороны, и теперь еще.

Потом я занялся пушками.

Хотя у нас сейчас с собой не было ничего огнестрельного, порох мы принесли, причем довольно много. И длинные фитили. А еще деревянные клинья и железные обломки. Я чувствовал, что все это пригодится, и оказался прав.

…Работа заняла меньше получаса. Я засыпал в каждый ствол столько пороха, сколько туда поместилось — куда больше, чем можно было бы использовать для нормального выстрела, и перемешал его с железом. Потом забил дула деревянными клиньями. Забил плотно, так, чтобы давление газов не нашло выхода.

Казаки смотрели с интересом.

— Взрывать будем? — спросил Мещеряк.

— Когда порох загорится, давление разорвёт стволы изнутри. — Я взял два длинных куска фитиля, вставил их в запальные отверстия. — Пушки превратятся в груду железа. Восстановить будет нельзя.

Сотник хмыкнул.

— Правильно.

Я поджёг фитили.

— Уходим. Быстро.

Мы бежали через туман, который уже начинал рассеиваться под лучами утреннего солнца. Бежали к лесу, к спасительной тени деревьев. Я считал про себя — фитили были рассчитаны примерно на минуту, но я мог и ошибиться.

Сто шагов до опушки. Пятьдесят. Двадцать.

Взрыв ударил по ушам, когда мы уже были под деревьями. Потом второй — почти сразу за первым, слившись в один оглушительный грохот. Я обернулся и увидел, как над низиной поднимается столб дыма и пламени.

— Добрая работа, — сказал Мещеряк, остановившись рядом со мной. — Теперь ходу. Пока татары не очухались.

Обратный путь оказался ещё тяжелее. Мы шли без остановок, почти бежали — через лес, через буреломы, через ручьи и овраги. Проводник вёл нас короткой дорогой, но всё равно казалось, что это никогда не кончится.

Когда вышли к стругам, то попадали на дно лодок, тяжело дыша, — даже самые выносливые едва держались на ногах.

— Вперед, — приказал Мещеряк. — Отдохнём, когда до Кашлыка доберёмся.

Течение подхватило струги, понесло вниз по реке. Гребцы работали из последних сил, но теперь это была уже другая работа — работа людей, возвращающихся домой.

Глава 11

Я стоял на берегу и заметил их первым. Даже раньше часовых. Когда работа в мастерской окончательно забирала все силы, я часто шел к реке. Взгляд на реку успокаивает и умиротворяет. Полчаса такого отдыха — и снова готов трудиться.

Два чёрных пятнышка показались на изгибе Иртыша, там, где река делала плавный поворот у низкого берега. Поначалу я решил, что это плывущие по воде брёвна — такое случалось после сильных дождей в верховьях. Но брёвна не двигались бы против течения. А эти две точки упрямо ползли вверх по реке, медленно, но неуклонно приближаясь к Кашлыку.

Я приложил ладонь козырьком ко лбу, щурясь от яркого солнца. Сердце застучало быстрее. Два струга. Наши струги. Идут из далекого путешествия.

— Люди! — заорал я во всё горло, срываясь с места. — Струги идут! Наши возвращаются!

Через минуту на пристани уже толпился народ. Казаки выбегали, бросая недоделанную работу. Женщины и дети высыпали на берег, переговариваясь возбуждёнными голосами. Остяки, жившие в Кашлыке со времени его основания, тоже потянулись к пристани встречать струги.

Ермак вышел последним. Он шёл неторопливо, степенно, как и подобает атаману, но я видел, как посветлело его обычно хмурое лицо. Позади него шагали сотники — Савва Болдырев, Матвей Мещеряк и другие. Все они смотрели на приближающиеся суда с плохо скрываемой надеждой.

Последние месяцы выдались тяжёлыми, даже если не говорить о боях с татарами. Припасы таяли, одежда изнашивалась, а главное — иссякали самые необходимые мелочи, без которых жизнь становилась невыносимой. Иголки, нитки, пуговицы — вещи, о которых в прежней своей жизни я никогда и не задумывался, здесь превращались в драгоценность. Поэтому мы и послали струги под предводительством Ивана Кольцо и Черкаса Александрова, чтоб те продали контрабандой часть мехов, что у нас есть, а на вырученные деньги купили нужные для города вещи.

Прошло много недель с тех пор, как струги ушли. Были дни, когда думалось, что больше никогда их не увидим. Что казаков перехватили стрельцы при попытке продать меха. Или напал большой отряд татар. Или они сгинули по другим причинам где-то в бескрайних просторах между Сибирью и Русью.

Но вот они шли — два знакомых судна с высоко поднятыми носами. На переднем струге я разглядел фигуру в темном кафтане. Черкас Александров, сотник. Живой.

— Черкас! — крикнул кто-то рядом со мной. — Братцы, Черкас вернулся!

Толпа на берегу загудела, заволновалась. Казаки махали шапками, бабы утирали слёзы радости. Рядом со мной стояла жена Черкаса — юная остякская шаманка Айне. Стояла молча, сдерживалась, но все равно чувствовалась ее огромная радость от возвращения мужа.

Струги подходили всё ближе. Теперь я различал лица гребцов — загорелые, обветренные, но весёлые. Они тоже махали нам, что-то кричали, но слова уносил ветер. На палубах громоздились тюки, мешки, какие-то бочки. Много груза. Очень много.

Наконец, первый струг ткнулся носом в причал. Казаки бросились помогать, хватая канаты, притягивая судно к деревянным сваям. Черкас Александров первым соскочил на берег. Он снял шапку и поклонился Ермаку.

— Здрав будь, атаман, — произнёс он. — Дошли. Всё исполнили, как ты велел.

Ермак шагнул вперёд и обнял сотника.

— Рад видеть тебя, Черкас, — сказал Ермак негромко. — Очень рад.

Они отстранились друг от друга. Ермак оглядел второй струг, который как раз приставал к берегу рядом с первым.

— А Иван Кольцо где?

Черкас вздохнул.

— В Сольвычегодске остался, атаман. Людей набирает. Сам говорил, народу нам не хватает. Мы так и решали перед походом. Люди в тех краях есть, кто хотел бы к нам пойти.

Ермак кивнул.

— Дело говоришь. А что привезли?

Черкас расплылся в широкой улыбке.

— Всё привезли, атаман. Всё, что хотели, и ещё сверх того.

Казаки уже выгружали припасы на берег. Толпа подалась вперёд, каждый хотел увидеть, что же прибыло из далёкой Руси.

Первым развязали большой мешок с тканями. Посыпались отрезы сукна — серого, коричневого, тёмно-зелёного. Льняное полотно, грубое, но прочное, как раз для рубах. Женщины охали и ахали, ощупывая материю, прикидывая, сколько одежды можно сшить.

Потом пошла обувь. Сапоги, поршни — всех размеров, от детских до огромных, явно рассчитанных на самые большие ноги в отряде. Я заметил, как Семён, здоровенный детина, сразу ухватил одну пару и приложил к своей ступне. Подошла.

— Иголки! — закричала какая-то баба. — Братцы, иголки привезли!

Это были целые коробки, обёрнутая промасленной тряпицей. Внутри каждой лежали десятки иголок разных размеров — от тоненьких, для тонкой работы, до толстых, которыми можно было прошивать кожу. Рядом обнаружились катушки ниток и целый мешочек пуговиц — костяных, деревянных, даже несколько оловянных.

Выгружали инструменты — топоры, молотки, пилы, свёрла. Я особенно обрадовался напильникам, целой связке, разных форм и размеров. С ними работа в кузнице пойдёт совсем по-другому.

Проволока — медная и железная, свёрнутая в аккуратные бухты. Свечи — сальные, толстые, по нескольку штук в связке. Зеркала — маленькие, в деревянных рамках, но для наших баб это было настоящее сокровище.

Семена в холщовых мешочках — репа, капуста, горох, лук. Пригодится для наших огородов.

Одежда — уже готовые рубахи, зипуны. Их хватило бы, чтобы одеть половину отряда. Я видел, как казаки разбирали вещи, примеряли, обменивались между собой.

Тем временем на берег сошли трое незнакомых мне казаков. Все трое были не особенно молоды — младшему на вид несколько лет назад исполнилось тридцать. Они стояли чуть в стороне от общей толпы, слегка настороженно оглядываясь.

Черкас заметил мой взгляд.

— Новые люди. Степан Бугай, — он указал на самого высокого, широкоплечего детину с добродушным лицом. — Федька Рыжий, — кивок в сторону молодого парня с огненной шевелюрой и россыпью веснушек. — И Онисим, — последний был постарше двух других, с внимательным, цепким взглядом.

— Трое? — спросил я.

— Пока трое. Иван обещал привести больше. Но эти — хорошие ребята. Федька — стрелок отменный. Степан в рукопашной любого положит. А Онисим грамоте разумеет.

Ермак уже направлялся к новоприбывшим. Они вытянулись, хотя казаки, конечно, не прусские гвардейцы, принимать стойку «смирно» не стали. Но Ермак — человек уважаемый, даже легендарный. Он остановился перед ними, оглядывая каждого по очереди.

— Значит, решили с нами долю делить? — спросил он негромко.

— Решили, атаман, — ответил за всех Степан Бугай. Голос у него оказался неожиданно мягкий для такой громадины. — Черкас рассказывал про сибирские дела. Мы готовы служить.

— Служить, — повторил Ермак задумчиво. — Это хорошо. Но знайте — здесь не на Руси. Здесь каждый день может стать последним. Татары не дремлют, собирают силы. Отступать нам некуда.

— Знаем, атаман, — кивнул Онисим. — Мы люди бывалые. Мы не отступим.

Ермак помолчал, потом обернулся к сотникам.

— Савва, забираешь их к себе. Присмотришь, обучишь нашим порядкам, расскажешь, как тут что.

Савва Болдырев кивнул и поманил новичков за собой. Они пошли, оглядываясь на толпу, на струги, на город, раскинувшийся на высоком берегу Иртыша.

Я смотрел им вслед, размышляя о том, что привело этих людей сюда. Степан, судя по всему, был из крестьян — такие ручищи бывают только от работы в поле. Федька, наверное, бежал от чего-то — рыжих на Руси не любили, считали колдунами. А Онисим с его грамотностью вполне мог быть расстригой или разорившимся мелким купцом.

Впрочем, какая разница? Здесь, в Сибири, все начинали заново. Прошлое оставалось за Камнем, за теми бескрайними просторами, что отделяли нас от Руси.

Разгрузка продолжалась долго. Казаки таскали тюки, бочки, мешки. Женщины суетились вокруг, сортируя добро, распределяя по надобности. Дети путались под ногами, выпрашивая гостинцы — и получали их, потому что Черкас не забыл привезти пряников и леденцов.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая Иртыш в золотые и багряные тона. Я стоял на пристани, глядя, как казаки уносят последние тюки. На берегу горели костры, над которыми женщины готовили праздничный ужин. Из городских ворот доносился смех, обрывки песен.

Черкас подошёл ко мне, держа в руках глиняную кружку с квасом.

— Хороший день, — сказал он, присаживаясь на перевёрнутую бочку.

— Хороший, — согласился я. — Как там, на Руси?

— Всё по-старому. Царь воюет, Строгановы богатеют, народ бедствует. — Он отхлебнул квасу. — Здесь лучше. Здесь мы сами себе хозяева.

Я не стал спорить. В чём-то он был прав. Здесь, на краю света, среди диких степей и дремучих лесов, мы строили что-то новое. Что-то своё. И пусть каждый день приносил новые опасности — это была наша жизнь. Наша судьба.

Остяки тихо разошлись по своим юртам. Казаки один за другим уходили в город, унося полученные товары. На пристани никого не осталось.

Сольвычегодск встретил Ивана Кольцо деревянными стенами острога, вросшими в землю по самые бойницы, и запахом соли, который пропитал здесь, казалось, даже воздух. Городок раскинулся на правом берегу Вычегды — не великий, но крепкий, богатый солеварнями и строгановским серебром. Церкви белели среди почерневших от времени изб, а над всем этим возвышались хоромы Строгановых — каменные палаты, каких Иван не видывал и в больших городах.

Пятеро казаков, что приплыли с ним на стругах, озирались по сторонам с тем особым выражением, какое бывает у людей вольных, попавших в место слишком тихое и слишком спокойное для их нрава. Иван понимал их — сам чувствовал, как непривычно ступать по улицам, где никто не хмурится при виде чужака, где бабы спокойно несут воду от колодца, а мужики торгуются у лавок, не оглядываясь на каждый шорох.

Дом они сняли на окраине, у самой дороги, что вела к пристани. Хозяин, вдовый посадский человек по имени Прохор, уступил им половину своего жилья за малую плату — сам перебрался в клеть, радуясь неожиданному заработку. Изба была старая, но добротная, рубленная ещё дедом Прохора из толстых сосновых брёвен. Крыша, крытая тёсом, давно почернела и поросла мхом, однако держала дождь исправно. Внутри пахло дымом, кислой капустой и тем особым духом жилья, в котором много лет прожили люди. Печь занимала добрую четверть горницы, лавки тянулись вдоль стен, а в красном углу темнели старые образа в серебряных окладах.

Иван осмотрел дом с хозяйским прищуром, хотя хозяином себя здесь не чувствовал. Окна затянуты бычьим пузырём, света пропускают мало, но зато тепло держат. Сени просторные, есть где разместить людей, если придут многие. Во дворе — колодец с журавлём, поленница дров, банька у забора. Для их дела место годное: и на виду у всех, и в стороне от главных улиц.

Первые дни Иван присматривался к городу. Ходил по торгу, слушал разговоры, примечал лица. Сольвычегодск жил своей размеренной жизнью: солевары тянули рассол из глубоких скважин, купцы торговали мехами и рыбой, строгановские приказчики сновали по улицам с важным видом. Казаков здесь было немного — те, что охраняли строгановские караваны, да беглые, осевшие на посаде и давно забывшие вольную жизнь.

Иван не торопился. Он понимал, что дело его требует осторожности. Одно неверное слово — и пойдут слухи, что набирает людей для разбойного промысла или для еще чего-то нехорошего. Тогда жди гостей из острога, а то и из самой Москвы. Потому он не зазывал, не обещал золотых гор, а просто жил, как живут приезжие люди, и ждал, пока молва сама сделает своё дело. То, что он от Ермака, народ постепенно узнавал, и молва не заставила себя ждать. Уже через седмицу к дому Прохора потянулись первые гости.

Первым пришёл немолодой казак с сединой в бороде и шрамом на шее. Назвался Степаном Черным, хотя черного в его волосах давно не осталось — только серый пепел прожитых лет. Он сел во дворе на лавку и долго молчал, глядя в землю.

— Слышал я, — начал он наконец, — что люди нужны. В Сибирь.

Иван кивнул, не спеша с ответами.

— Нужны.

— Жалование какое?

— Жалования нет, — честно ответил Иван. — Кормить и одевать будем исправно. А так — доля от добычи. Как у всех казаков водится.

Степан хмыкнул, почесал шрам.

— Добыча-то есть?

— Есть. Татарское серебро, меха, прочее. Кто служит верно — без награды не останется.

— А опасно?

Иван посмотрел на него прямо, без увёрток:

— Опасно. Воюем с татарами, с бухарцами иногда. Татары хотят нас из Сибири выбросить. Набеги бывают, на стены нашего города лезут. Кто говорит, что тихо, — тот врёт. Я врать не буду.

Степан помолчал, переваривая услышанное.

— А жить-то там можно?

— Можно. В Кашлыке крепко стоим. Еда есть, одежда есть, всё необходимое. Ермак — атаман справедливый, людей бережёт, зря на смерть не посылает.

— Ермак, — протянул Степан с уважением в голосе. — Слыхивал о нём. На Волге ещё, давно…

Иван промолчал. На Волге многие слыхивали о Ермаке, и не всегда это была добрая слава. Но времена изменились.

Степан поднялся.

— Подумаю. Может, и пойду. Здесь скучно стало, а руки ещё крепкие.

Он ушёл, но Иван знал, что вернётся.

На следующий день пришли двое молодых, почти парнишек, возрастом меньше двадцати. Глаза горят, усы едва пробились, за поясами ножи. Иван таких повидал немало — они всегда приходили первыми, манимые славой и приключениями.

— Скажи, — начал один, посмелее, — а в Сибири-то что, одни снега да медведи?

Иван усмехнулся:

— Снега зимой, это верно. Медведи тоже есть. Но и реки рыбные, и леса зверовые. Охота там — не чета здешней.

— А бабы? — подал голос второй, сразу покраснев. — Есть там… ну… местные?

Иван не стал смеяться над его смущением.

— Есть. Татарки, остячки. Многие наши казаки на них женятся. Девки работящие, к здешней жизни привычные.

Парни переглянулись с загоревшимися глазами.

— А жалование какое?

Иван повторил то же, что говорил Степану. Доля от добычи, кормёжка и одёжа от атамана, опасность немалая. Парни слушали, кивали, и было видно, что опасность их не пугала, а только раззадоривала.

— Мы хотим к вам! — решительно сказал смелый. — Меня зовут Фёдор, а это — Гришка.

Иван достал лист бумаги, купленный у местного дьячка, обмакнул перо в чернильницу.

— Прозвания?

— Фёдор Кривоногий, — представился первый без тени смущения. — А он — Гришка Белый.

Иван записал имена ровным почерком, которому выучился ещё в юности у беглого монаха.

— Скоро струги придут. Тогда и отправитесь.

Парни ушли, оживлённо переговариваясь. Иван смотрел им вслед и думал, что таких зелёных придётся учить всему заново. Но молодость — не порок, а в бою храбрость молодых иногда стоит опыта старых.

Дни шли за днями. Люди приходили разные.

Приходила семья — казак лет тридцати с женой и двумя детьми, мальчиками. Жена молчала, прижимая к себе младшего, а муж говорил за двоих:

— Здесь житья нет. Строгановы жмут, свободы никакой. Слышал, у Ермака вольно.

— Вольно, — согласился Иван. — Но опасно. У тебя дети.

— Дети везде дети, — упрямо ответил казак. — А здесь скучно им будет. Вырастут — кем станут? Холопами строгановскими? Я хочу, чтоб сыновья мои вольными выросли. Можно с семьёй-то ехать?

— Можно. Семейных у нас уже немало. Бабы дело находят — хозяйство ведут, огороды, скотина. Дети растут.

Жена впервые подняла глаза, и Иван увидел в них не страх, а надежду. Видно, ей тоже не сладко жилось в Сольвычегодске.

— Запиши нас, — решил казак. — Я — Михайло Ворон, жена — Марья, дети — Ванька да Семен.

Иван записал и их.

Пришёл однажды человек особый — сразу видно, что из бывалых воинов. Лет под сорок, сухой, жилистый, движения скупые и точные. Сел, не спросясь, огляделся вокруг. Иван узнал эту манеру — сам так смотрел.

— Меня Савватей звать, — представился гость. — Служил у князя Мстиславского, потом… разное было. Сейчас не при деле.

Иван кивнул, не задавая лишних вопросов. Что было «разное» — пусть останется при Савватее.

— В Сибирь хочу, — продолжил тот. — Но спросить хочу прежде. Вооружён ли отряд? Хорошо ли вооружён?

Иван оценил вопрос. Настоящий воин спрашивает именно об этом, потому что знает — без оружия храбрость не стоит ничего.

— Хорошо вооружён. Пищали есть, порох есть. Пушки у нас теперь свои — сами льём. Даже самострелы хитрые, каких больше нигде нет.

Савватей приподнял бровь:

— Сами пушки льёте? Откуда умельцы?

— Есть мастер один. Толковый. Другие ему помогают.

Иван не стал рассказывать много. Это было не то, о чём следует болтать с незнакомыми людьми.

— И порох сами делаете?

— Сами. Селитру варим, серу добываем. Запасы хорошие. В порохе недостатка нет.

Савватей удовлетворённо кивнул:

— Это главное. Видал я отряды, где храбрости много, а пороха на три выстрела. Долго такие не живут.

— У нас по-другому.

— Тогда пиши меня. Савватей Крень. Только скажи ещё — с татарами часто биться приходится?

— Приходится. Но крепость у нас добрая, отбиваемся.

— Отбиваетесь, — хмыкнул Савватей. — А когда сами на них пойдёте?

— Когда людей соберём довольно.

Савватей посмотрел на Ивана с новым интересом:

— Ясно. Потому и набираешь.

Иван не стал отпираться. Человек понимающий и сам всё видит.

Савватей ушёл, а Иван подумал, что такие люди — на вес золота. Один бывалый воин стоит десятка зелёных молодцов.

Приходили и те, кто не записывался. Приходили послушать, поглазеть, а то и просто от скуки. Иван принимал всех, рассказывал про Сибирь — про огромные реки, про леса без конца и края, про зверя непуганого и рыбу, которая сама в сети лезет. Про татарские городки с юртами из войлока, про остяцкие чумы, про шаманов с бубнами.

Не все ему верили. Один посадский, заглянувший на огонёк, прямо спросил:

— А не врёшь ли ты, казак? Не для разбоя ли людей сбираешь?

Иван ответил спокойно:

— Для какого разбоя? Мы под государевой рукой теперь. Ермак Тимофеевич самому царю грамоту слал, подарки посылал. Нас Сибирь воевать послали, мы и воюем.

Посадский помялся, но ушёл с сомнением в глазах. Иван знал, что такие разговоры будут ходить, и старался вести себя так, чтобы не давать им пищи. Жил тихо, людей принимал степенно, в кабаки не ходил, ссор не заводил. Казаки его следовали тому же примеру — понимали, что от их поведения зависит общее дело.

К концу первого месяца в списке Ивана было уже больше двадцати имён. Кто-то записался сразу, кто-то приходил по два-три раза, расспрашивал, сомневался, но в конце концов решался. Были среди них казаки и посадские, бывшие стрельцы и охотники, семейные и одинокие. Были совсем молодые и те, кому уже за сорок. Иван записывал всех, кто годился для дела, и терпеливо объяснял каждому, что его ждёт.

Он не обманывал. Говорил про опасность, про татар, про зимние морозы и летний гнус. Но говорил и про волю, про равную долю в добыче, про то, что в Кашлыке каждый человек на счету и каждый может подняться.

— Скоро струги придут, — повторял он каждому, кто записывался. — Тогда и отправитесь к Ермаку.

И люди уходили с надеждой в глазах — с той особой надеждой, которую даёт только мысль о новой жизни, о новой земле, где всё ещё можно начать сначала.

Глава 12

Черкас Александров стоял посреди избы и говорил.

— Дошли, слава богу, — рассказывал Черкас, и голос его был хриплым от усталости минувших дней. — Струги не подвели. Меха продали Грише Тихому, он не обманул, сделал все, как обещал, но глаз да глаз за ним нужен. Все купцы только и думают, как на тебе побольше заработать. На те деньги и купили все, что привезли.

Ермак кивнул. И все остальные за ним. В избе собралось все руководство нашего отряда. Сидели и слушали.

— Но дело это опасное, — продолжал Черкас. — Строгановы… У них там везде глаза и уши. Приказчики ихние делают, что хотят. Они там как цари, ей-богу.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Один раз, — заговорил снова сотник, — перегородили нам реку. Своими лодками перегородили, понимаешь? Вышли с пищалями, с саблями. Десятка четыре человек, не меньше. Потребовали досмотреть струги. Мол, что везёте, откуда, по чьему дозволению.

Савва Болдырев тихо выругался. Лиходеев только прищурился, но глаза его стали совсем холодными.

— Мы уж думали — всё, придётся стрелять, — Черкас провёл рукой по бороде. — Схватились за оружие. Они это увидели, попятились малость. Но не расступились. Стоят, значит, и мы стоим. И тут Иван им говорит — знаете, чьи мы люди? Ермака Тимофеевича, которого царь послал с отрядом Сибирь покорять. Знаете, какую мы весть царю повезём, если вы тут своевольничать будете? Что приказчики купецкие государевых казаков обыскивают, как татей каких?

Ермак чуть заметно усмехнулся.

— Вот тут они и перепугались! — продолжал Черкас. — Расступились, пропустили нас. Но старший ихний, бородатый такой, злой как чёрт, напоследок крикнул — мол, в другой раз так не выйдет, в другой раз мы вас проверим как следует.

Черкас замолчал. В избе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи да стуком дождя по крыше.

— То есть, — подал голос Мещеряк, — либо они нас в следующий раз арестуют…

— Либо мы их постреляем, — закончил за него Черкас. — А если постреляем — сам понимаешь, что будет. Объявят нас разбойниками, тогда уже никакая царская грамота не поможет. Строгановы-то при дворе в силе, им есть кому в уши нашептать.

— И мехов больше не повезём, — добавил Лиходеев негромко. — Меха — это государева казна. Любой воевода обязан их изымать, если при ком найдёт без царского дозволения. А дозволения у нас нет.

Ермак молчал, и все молчали вместе с ним.

Я тоже сидел и думал. Ситуация была скверной. Мы в Кашлыке, в сотнях вёрст от ближайших русских городов, и нуждались в припасах с Руси. Местные ресурсы позволяли многое, я сам приложил руку к тому, чтобы наладить здесь кое-какое производство, но всего необходимого добыть на месте было невозможно. А единственный путь доставки припасов, получается, очень рискован, почти перекрыт.

И тут мне в голову пришла мысль.

Она была неожиданной, странной даже, и я не сразу решился её высказать. Но чем больше думал, тем больше она мне нравилась.

— Погодите, — сказал я, и все повернулись ко мне. — Меха — государева казна, это понятно. Но стекло-то — не казна?

Черкас посмотрел на меня с недоумением. Мещеряк нахмурился. Лиходеев, впрочем, чуть прищурился, и я понял, что он уже догадывается, к чему я веду.

— Мы ведь тут делаем стеклянные украшения, — продолжал я. — Бусы, подвески, пуговицы. Остяки их любят, вогулы тоже. Мы наменяли на них столько мехов, что не знаем, куда девать.

— Ну и что? — спросил Мещеряк. — У каждой остяцкой бабы теперь этих бус полно. Больше им не продашь.

— А в Сольвычегодске? — я посмотрел на Ермака. — Там-то такого нет?

Атаман медленно поднял голову и впервые за весь разговор заговорил:

— Стеклянного на Руси мало, — произнёс он задумчиво. — Почти все, что есть, везут из Европы, от немцев да венецианцев. Или с востока, от персиян. Стоит дорого. А у нас…

Он не договорил, но все и так поняли.

— Стекло — это не запрещено, — подхватил Лиходеев. — Это товар как товар. Никакой воевода не придерётся. Никакой приказчик Строгановых не имеет права на него лапу наложить. Хочешь — продавай, хочешь — меняй.

— И никто не спросит, откуда везём, — добавил Савва Болдырев, и в голосе его я услышал одобрение. — Стекло — оно и есть стекло. Мало ли где делают.

Сотники переглянулись. Лица быстро изменились. Были хмурые, и тут прям заулыбались.

— Дело говоришь, Максим, — сказал наконец Ермак. — Дело говоришь.

Он повернулся ко мне, и глаза его блеснули.

— Сколько можешь наделать? Бус, пуговиц, украшений всяких?

Я прикинул в уме. Хотя, что тут прикидывать!

— Много, — ответил я честно. — Но нужно время.

— Времени нет, — покачал головой Ермак. — Зима на носу. Реки скоро станут, тогда уже никуда не поплывёшь.

— Значит, будем спешить, — сказал я.

Атаман кивнул и обвёл взглядом сотников.

— Решено, — произнёс он. — Максим готовит товар. Стекла, бус, пуговиц, чего там ещё можно — всего, что успеет сделать. А потом — повезём на Русь, продадим, как честные купцы, если такие вообще на свете бывают. И никакие Строгановы нам слова не скажут.

Разговор на том и закончился. Сотники поднимались, разминая затёкшие ноги, переговариваясь вполголоса. Черкас Александров подошёл ко мне и хлопнул по плечу.

— Ну, Максим, — сказал он. — Надо делать.

Я только вздохнул. Нашел себе каторжную работу.

— … Братцы, — сказал я своим помощникам, старым, с кем давно уже работал, и новым, присланным Ермаком мне для работы ввиду ее огромной важности, — две недели будем работать без продыху. Днём и ночью, в две смены. Кто устанет — меняется, но печи не гаснут. Готовы?

Они переглянулись и тяжело, но согласно вздохнули.

Первым делом я составил план. Записал всё, что собирался производить, и примерное количество каждого вида изделий. Бусы — проще всего, их можно делать сотнями. Пуговицы — тоже несложно, а на Руси пуговицы стеклянные в диковинку будут. Подвески в виде рыбок, птичек, крестиков — требуют навыка, но выглядят дорого. Стаканы и чарки — сложнее, зато и цена выше. Фигурки животных — на самых богатых покупателей, штучный товар.

Начали мы с простого. Я показал новым помощникам, как делать бусины быстро, конвейерным способом — набирал на трубку комок расплавленного стекла, вытягивал его в длинную трубочку, потом быстро нарезал на равные кусочки, пока стекло ещё мягкое. Кусочки эти оплавлялись в печи, превращаясь в ровные круглые бусины с отверстием посередине. За час можно было сделать две-три сотни штук.

Цвета большей частью я готовил сам. Для зелёного использовал медную окалину, её было вдоволь. Красный получался от железа, жёлтый — от сурьмы. Особенно хорошо выходило молочно-белое стекло — я добавлял в расплав толчёные кости, и стекло становилось непрозрачным, матовым, похожим на фарфор.

К концу первой недели у нас накопилось больше десяти тысяч бусин разных цветов и размеров. Их нанизывали на льняные нити связками по пятьдесят штук — так удобнее считать и продавать.

Пуговицы делали похожим способом, только вместо трубочки формовали плоские кругляши с двумя дырочками. Один казак оказался настоящим талантом — его пуговицы выходили ровными, как по лекалу. Мы делали их синие, зелёные, красные, белые, а ещё я научился делать пуговицы с узором: пока стекло было горячим, накладывал сверху тонкую спираль из стекла другого цвета, и получался красивый завиток.

Подвески требовали больше мастерства. Мы брали небольшой комок стекла на конец трубки, выдували маленький пузырь, потом быстрыми движениями вытягивали его в нужную форму — рыбку, птичку, лошадку. Пока стекло не остыло, прилепляли петельку для шнурка. Самые удачные подвески откладывали отдельно — из прозрачного стекла, с пузырьками воздуха внутри, играющие на свету всеми цветами радуги.

Особой гордостью стали крестики. Их делали из белого молочного стекла — они получались похожими на костяные, но гораздо красивее. Казаки, увидев первые образцы, сразу разобрали их себе на шею, а я понял, что на Руси такой товар уйдёт влёт.

Стаканы и чарки делал в основном мой помощник Данила Молчун. Он оказался самым терпеливым из всех — мог часами сидеть у печи, добиваясь идеально ровных стенок. Стаканы выходили толстоватыми, не венецианской тонкости, но крепкими и красивыми (наверняка крепче венецианских). Мы украшали их рёбрышками, спиральными узорами, иногда — налепными капельками цветного стекла.

Чарки делали маленькие, на один глоток, с ножкой и без. Я показал Даниле хитрость: если в донышке сделать небольшую выпуклость вовнутрь, чарка будет стоять крепче и выглядеть изящнее.

К середине второй недели я понял, что работать нужно ещё быстрее. Спал урывками, по три-четыре часа в сутки. Повара варили для нас еду, и мы ели её прямо у печей, не отходя от работы. Глаза болели от жара и яркого пламени, руки покрылись мелкими ожогами, но останавливаться было нельзя.

Фигурки животных делали в последние дни, когда основной запас товара был уже готов. Они требовали полной сосредоточенности и свежих сил, которых почти не осталось. Медведи, олени, соболи, кони, волки — каждая фигурка размером с палец, но проработанная до мелочей.

Самой сложной была фигурка орла с расправленными крыльями. Я делал её целых три часа, несколько раз начинал заново, потому что стекло остывало слишком быстро или крылья получались несимметричными. Но в конце концов орёл удался — гордый, хищный, с загнутым клювом и растопыренными когтями. Ермак, увидев его, долго молчал, потом положил мне руку на плечо.

— Вот этого не продавай, — сказал он. — Себе оставлю.

Я молча кивнул. Забирай, атаман, для тебя ничего не жалко.

Последние дни ушли на упаковку. Задача оказалась не намного проще производства. Стекло хрупкое, дорога дальняя, тряская — любой удар мог превратить весь товар в груду осколков.

Сначала я обернул каждое изделие в мягкую траву, которую казаки называли куделей. Собирали её на заливных лугах, сушили, теребили — получалось что-то вроде войлока, только мягче. Стаканы и чарки вкладывались один в другой, между ними прокладывалась кудель, и вся стопка заворачивалась в бересту.

Берестяные туески оказались идеальной тарой. Они лёгкие, прочные, не бьются. Мы нарезали их десятками, разного размера — большие для стаканов, средние для фигурок и подвесок, маленькие для бусин и пуговиц. Каждый туесок набивался кудёлью так плотно, что изделия внутри не шевелились даже при тряске.

Для бусин я придумал особую упаковку. Нанизывал их на нитки, потом сматывал нитки в клубки, а клубки укладывал в туески, перекладывая сухим мхом. Так бусины не тёрлись друг о друга и не бились.

Фигурки и крестики заворачивал в тряпицы, каждую отдельно, потом укладывал в деревянные ларцы, тоже выстеленные мхом. Ларцы эти ладили для меня плотники. Получались маленькие, аккуратные, с крышками на деревянных шипах.

Самые дорогие изделия — фигурки и тонкостенные чарки — я упаковывал особо. Каждое оборачивал в несколько слоёв мягкой кожи, потом в бересту, потом в рогожу. Получались этакие коконы, которым не страшен был никакой толчок.

Готовые туески и ларцы укладывались в большие плетёные короба. На дно короба шёл толстый слой соломы, потом туески, потом снова солома, потом следующий ряд. Сверху короб затягивался воловьей кожей и перевязывался верёвками. Я лично проверял каждый короб, тряс его, переворачивал — ничто не должно было звякать или стукать внутри.

Всего получилось двенадцать больших коробов. В них уместилось почти пятнадцать тысяч бусин, три тысячи пуговиц, восемьсот подвесок, четыреста крестиков, сто двадцать стаканов, двести чарок и сорок семь фигурок разных зверей и птиц.

В последний вечер перед отплытием я сидел у потухшей печи, впервые за три недели позволив себе отдых. Всё тело болело, глаза слезились, в ушах стоял звон. Но на душе было покойно. Мы сделали всё, что могли, и даже больше.

…Первым о городе заговорил старый остяк, приплывший в Кашлык с низовьев Иртыша торговать рыбой. Он рассказывал об этом каждому, кто соглашался слушать, размахивая руками и закатывая глаза, будто видел нечто невообразимое. Бухарцы, говорил он, строят на реке крепость такую огромную, что птица устанет лететь от одной её стены до другой. Тысячи работников день и ночь возводят башни и копают рвы. Пушек там будет больше, чем деревьев в лесу.

Ему не поверили. Старик был известен своей любовью к сказкам. Все посмеялись и забыли.

Точнее, почти все.

Но через три дня те же речи повторил татарин из улуса, что стоял в десяти верстах от Кашлыка. Он клялся бородой пророка, что его родственник своими глазами видел караван, который шёл к месту строительства. Город называется Эртиш-Шахр, говорил татарин, что означает «город на реке». Сам хан Бухары повелел его возвести, чтобы отнять у казаков Сибирь.

После этого слухи поползли по Кашлыку, как дым от сырых дров — медленно, но неотвратимо, проникая в каждую щель.

Лиходеев первым принёс весть атаману. Он вошёл в избу, где сидел Ермак, и без предисловий сказал:

— Люди говорят, бухарцы город ставят. Двести вёрст вниз по Иртышу. Большой город, с войском.

Ермак поднял голову.

— Слышал я такое. Да не верится что-то.

— Все говорят, — пожал плечами Прохор. — Остяки, вогулы, татары здешние. Будто хан бухарский решил Сибирь под себя взять.

Ермак потёр переносицу. За окном кричали вороны, где-то стучал топор.

— Эртиш-Шахр. Город на реке, значит, — добавил Лиходеев.

— Позови всех, — сказал Ермак. — Будем думать.

Прохор кивнул и вышел.

Скоро в атамановой избе собрались все старшие казаки, и каждый рассказал то, что знал. Картина выходила тревожная. О бухарском городе говорили не один и не два человека — говорили многие, и говорили одно и то же. Место строительства указывали точно: там, где Иртыш делает большую излучину, у высокого берега. Там удобная пристань, там можно поставить крепость, которая перережет реку.

— Если правда, — медленно проговорил Мещеряк, — то худо нам будет. С одной стороны Кучум, с другой бухарцы. В клещи возьмут.

— Бухарский хан богат, — добавил Алексей Шрам. — Войско у него большое. Если решил Сибирь взять — возьмёт.

— Не каркай, — оборвал его Савва. — Может, брехня всё это.

— А может, и не брехня, — возразил Иван Гроза. — Татары-то зачем врать будут? Им выгоды нет.

Ермак слушал молча. Лицо его потемнело, морщины на лбу стали глубже. Он знал, как рождаются слухи — из ничего, из страха, из желания напугать врага. Но он также знал, что иногда слухи оказываются правдой. А правда эта могла стоить им всем жизни.

— Стены, говорят, высокие? — спросил он наконец.

— В три роста человеческих, — ответил Савва. — Так вогулы сказывают. И пушки, много пушек.

— У бухарцев много пушек никогда не было, — усомнился Мещеряк.

— Из Персии везут, — сказал Савва. — Или из Турции. Деньги есть — всё купить можно.

Разговор затянулся. Казаки спорили, перебивая друг друга. Одни считали, что слухи — пустое, выдумка, пущенная врагами, чтобы посеять страх. Другие настаивали: дыма без огня не бывает, слишком многие говорят одно и то же. Третьи предлагали ударить первыми, пока город не достроен.

Ермак по большей части молчал. Он думал о том, как мало у него людей. Когда они пришли сюда, их было больше пяти сотен. Теперь — едва четыре. С этими силами едва удается удерживать Кашлык и окрестные земли. О походе на бухарскую крепость нечего и думать. Бухарцы, если действительно начали там что-то строить, нагнали народу во много раз больше, чем казаков. И нападать на них — это не то же самое, что удерживать стены при атаке татар.

Но и сидеть сложа руки тоже нельзя.

— Нужно проверить, — сказал он, когда споры утихли. — Своими глазами посмотреть.

— Разведку послать? — спросил Мещеряк.

— Разведку.

Решение было принято. Лиходеев, ввиду особой важности дела, вызвался сам вести отряд, но Ермак отказал. Он был нужен здесь, в Кашлыке.

Выбрали шестерых. Все — опытные, бывалые, умевшие красться, знавшие, как вести себя во вражеской земле. Старшим назначили Фёдора Сурикова, казака из донских, который дважды уже ходил в дальние разъезды и оба раза возвращался с точными сведениями.

— Дойдёте до места, — наставлял их Ермак накануне отплытия. — Посмотрите, что там на самом деле. Город ли, крепость ли, или пустое место. Сколько людей, сколько войска, есть ли пушки. Всё запомните, всё расскажете. В бой не вступать, себя не обнаруживать. Ваше дело — смотреть и слушать.

Суриков кивал. Лицо его было серьёзным, глаза — внимательными.

Разведчики ушли

Слухи между тем продолжали расти и множиться. Каждый день кто-нибудь приносил новые подробности. Город бухарский, говорили, уже наполовину построен. Стены сложены из камня, который везут с гор. В крепости будет десять тысяч воинов — нет, двадцать тысяч, а может, и все пятьдесят. У хана бухарского есть мастера, которые делают порох крепче казацкого. Есть лучники, которые бьют без промаха на тысячу шагов. Есть конница, перед которой не устоит никакая стена, потому что лошади их запросто перепрыгнут, а сами бухарские кони — людоеды, и им скармливают пленников.

Ермак слушал эти рассказы и мрачнел с каждым днём. Он понимал, что большая часть — преувеличения и домыслы. Люди любят пугать друг друга, любят раздувать опасность до невообразимых размеров. Но даже если отбросить девять десятых услышанного, оставшаяся десятая часть внушала тревогу.

Бухара была богата. Бухара была сильна. Бухарские купцы торговали по всей Сибири, бухарские муллы проповедовали среди татар и ногайцев. Если хан решил распространить своё влияние на север — это было вполне в его силах. Город на Иртыше стал бы оплотом бухарского владычества, угрозой для всего, чего добились казаки.

Казаки тоже тревожились, хоть и старались не показывать страха. По вечерам у костров всё чаще заходили разговоры о бухарцах. Кто-то бахвалился, что разобьёт их одной левой. Кто-то вспоминал старые походы на юг, на персидские и турецкие земли. Кто-то тихо молился, перебирая чётки.

Глава 13

Я стоял на берегу и смотрел, как струги медленно отходили от пристани. Пять больших лодок, груженных до самых бортов. Гребцы ударили вёслами, и течение подхватило караван, понесло его вниз по Иртышу — к далёкой Руси, к Сольвычегодску.

Черкас Александров, стоя на носу головного струга, поднял руку в прощальном жесте. Я махнул в ответ.

Струги уходили всё дальше. Вот уже едва различимы стали фигуры гребцов, вот слились в одно тёмное пятно, вот и вовсе скрылись за поворотом реки.

Пять стругов. Так много — потому что обратно им предстояло везти куда больше, чем увозили сейчас. Людей — новых работников, которых мы надеялись нанять на Руси. И товары. Много товаров, без которых нам было не обойтись.

Я присел на обтёсанное бревно у самой воды. В трюмах уплывших стругов лежало стекло.

За него мы должны были выручить хорошие деньги. Очень хорошие. На Руси такой товар ценился высоко — своего стекольного производства почти не было, везли всё из-за границы, из немецких земель да из Венеции. А тут — своё, русское, да ещё и сибирское. Диковинка. За диковинки люди платили щедро.

Я поднял с земли плоский камешек и бросил его в воду. Камень подпрыгнул раз, другой, третий — и ушёл на дно. Круги на воде разошлись и пропали.

Вчера мы долго говорили с Ермаком. Сидели в его избе допоздна, обсуждали предстоящее дело. Атаман слушал внимательно.

Главное, что должны были привезти казаки обратно, — ткани. Самые разные: сукно и холст, полотно льняное и конопляное, крашеное и небелёное. Много ткани. Очень много.

Ермак поначалу удивился. Зачем столько? Но я объяснил, и он понял.

Тобольск. Вот ради чего всё. Новый город, в который мы должны превратить наш острог. Город, который должен был стать настоящей столицей русской Сибири — не временным лагерем, не укреплённым острогом, а полноценным городом с крепостью, церквями, посадом.

Но чтобы построить город, нужны были люди. Много людей — плотников, каменщиков, землекопов. И этим людям надо было чем-то платить.

Вот тут-то и возникала загвоздка. Деньгами — настоящими, серебряными — мы расплачиваться не могли. Денег у нас почти не было. Мехами? Но местным они не нужны. Железом?

Я горько усмехнулся. С железом мы сами себе устроили неприятность. Наковали его столько, что оно перестало быть редкостью в здешних краях. Топоры, ножи, наконечники для стрел и копий — всё это расходилось по окрестным племенам в обмен на провизию и услуги. Мы платили железом щедро, не скупясь. И теперь железо обесценилось. Его было много — слишком много, чтобы оно оставалось желанным товаром.

А вот ткань — совсем другое дело. Ткань здесь, в Сибири, всегда была в цене. Своего производства у местных народов не имелось, всё привозное. И казаки ценили добрую ткань, и остяки с вогулами, и татары. Ткань можно было обменять на что угодно. Ткань принимали охотно и русские работники, которых мы собирались нанять.

Потому и наказал я Черкасу: главное — ткани. Всё серебро, что выручим за стекло, пустить на покупку тканей. Сукна брать доброго, крепкого, но и дешёвого холста не гнушаться — он тоже пойдёт в дело. Набрать столько, сколько струги поднимут.

Ермак одобрил этот план. Он понимал: без Тобольска нам в Сибири не удержаться. Кашлык — место временное, татарская столица, чужой город. Нам нужен был свой город, построенный по нашему разумению, в удобном месте, с крепкими стенами и надёжными укреплениями.

Я встал с бревна и побрёл вдоль берега. Вода плескалась у ног, тихая и тёмная. Где-то вдалеке кричали птицы.

Пять стругов ушли вниз по реке. В них — наше стекло, наш труд, наши надежды. Вернутся они не скоро, путь до Сольвычегодска неблизкий. Месяцы пройдут, прежде чем мы снова увидим эти лодки.

Струги уплыли. Теперь оставалось только верить, что Черкас справится с порученным делом. Что стекло наше купят за добрую цену. Что вернутся казаки с полными трюмами и с новыми людьми.

И тогда мы начнём строить. Строить Тобольск — город, которому суждено простоять века.

Я постоял ещё немного, глядя на пустую реку, и пошёл обратно. Дел было много.

…Разведчики вернулись под вечер. Две лодки ткнулись в берег ниже крепости, и казаки выбирались на песок тяжело, устало, как люди, прошедшие долгий и опасный путь.

Весть о возвращении разведчиков разнеслась мгновенно. Ещё до того как они поднялись к воротам, Ермак уже вышел встречать, а за ним потянулись атаманы и сотники.

Разведчиками командовал Фёдор Суриков — жилистый, молчаливый казак лет сорока, из тех, кто слов на ветер не бросает.

— В избу, — коротко сказал Ермак. — Там и поговорим.

И мы собрались в нашей «совещательной избе». Осенний вечер уже наползал на Кашлык, и слуги зажгли лучины. Тени заплясали по стенам, покрытым облезлой татарской росписью.

Суриков сел на лавку, принял от кого-то ковш воды, жадно выпил. Остальные разведчики устроились рядом, по виду уставшие до предела.

— Говори, Фёдор, — велел Ермак, садясь во главе стола. — Всё говори, что видели.

Суриков помолчал, собираясь с мыслями.

— Правда то, атаман, что люди бают. Строят бухарцы город. Большой город.

По избе прошёл ропот. Кто-то выругался сквозь зубы.

— Где? — спросил Ермак.

— Вниз по Иртышу, неделя ходу от нас. Там, где река поворот делает и берега высокие. Место доброе для крепости.

— Близко подходили?

— Нет, атаман. Издали смотрели, с того берега. Ближе нельзя — воинов там тьма. Разъезды конные по обоим берегам, дозоры. Еле ушли, один раз чуть не нарвались.

— Что видели? — Ермак подался вперёд. — Сказывай подробно.

Суриков потёр лицо ладонью, вспоминая.

— Стены деревянные тянут, высокие. Не достроили ещё, но работают споро. Людей там… — он покачал головой. — Много. Очень много. Как муравьёв в муравейнике. И работные люди, и воины. Мы три дня наблюдали с холмов, считали, сколько могли.

— И сколько насчитали? — спросил Матвей Мещеряк.

— Воинов не меньше тысячи. А то и больше. Конные почти все, справные, с оружием добрым. Пешие тоже есть, но меньше. И работного люда много. Лес рубят, возят, кладут. День и ночь работа не стихает.

В избе повисла тяжёлая тишина. Я смотрел на лица людей в неровном свете лучин и видел одно — понимание того, что положение наше стало куда хуже.

— Пушки у них, — добавил Федор. — И небольшие, и всякие, с толстыми дулами. На стенах уже стоят. Пару десятков мы насчитали, но на деле их больше.

Савва Болдырев тихо присвистнул.

— Бухарские? — уточнил Ермак.

— Похоже на то.

— А кто командует там? — спросил Мещеряк. — Кого главным поставили?

— Того не знаем, Матвей. Близко не подходили, говорю же. Но видели шатры богатые, знамёна бухарские. Знатные люди там есть, это точно.

Ермак молча слушал, лицо его ничего не выражало. Только пальцы медленно постукивали по столу.

— Когда достроят? — спросил он наконец.

Суриков пожал плечами.

— Как угадаешь, атаман? Но если так же споро будут работать… через год крепость будет точно готова. Может, раньше, если зима мягкая выдастся. Уж больно много людей у них.

— Через год, — повторил Ермак.

— Или меньше, — добавил Прохор, подавший голос впервые. — Торопятся они, атаман. Очень торопятся. Словно гонит их кто.

Я понимал, что гнало бухарцев. Они видели, что Сибирское ханство рушится, что земли эти остались без хозяина. И спешили занять их раньше, чем это сделает Москва.

— Выходит, — медленно проговорил Матвей Мещеряк, — Бухара всерьёз взялась за Сибирь.

— Выходит, так, — кивнул Ермак.

Мещеряк стукнул кулаком по столу.

— Мало нам было татар! Теперь ещё и бухарцы!

— Кучум мертв, а Кутугай — враг битый, — произнес Савва. — Силы у него уже не те.

— Силы не те? Не знаю… Но ненависть точно прежняя, — отозвался Лиходеев. — А тут ещё город этот бухарский…

Ермак поднял руку, и все замолчали.

— Слушайте меня, атаманы. Слушайте и думайте, — его голос был ровен и твёрд. — Положение наше теперь такое: рядом с нами — Кутугай. Уже немного бит нами, но не уничтожен. Собирает силы, ждёт часа. Вниз по Иртышу — бухарцы. Строят крепость, закрепляются. Через год будут готовы. Нас между ними — горстка. Сколько нас, сами знаете. Что будем делать?

Люди молчали.

Я решил разрядить тишину. Вздохнул и произнес:

— Укрепляться и делать оружие.

— Мысль дельная, — согласился Ермак. — Но поможет ли? Бухарское войско — это не татарская толпа. Оно посильнее будет. Татары хорошо воюют в поле, когда есть быстрый маневр, а эти… эти могут не спеша подойти и разрушить нам крепости по военной науке.

— Плохо дело, атаман, — ответил я честно. — Между двух огней мы теперь. И выбираться будет трудно. Но будем стараться.

— Это и без тебя ясно, — усмехнулся Мещеряк. — Ты дело говори, Максим. Что делать-то?

Я покачал головой.

— Пока не знаю. Думать надо. Долго думать.

Ермак кивнул, словно не ожидал другого ответа.

— Думай, — сказал он. — Все думайте. А пока… — он обвёл всех взглядом. — О бухарцах говорить осторожно. Не говорить, что там огромный город. Тревогу сеять не будем. Завтра снова соберёмся, поговорим.

Мы расходились в темноту осеннего вечера, каждый со своими мыслями. Я вышел на крепостную стену и долго стоял там, глядя на чёрную ленту Иртыша, уходящую куда-то вниз, к югу, туда, где бухарцы возводили свой город.

Пять стругов показались в последних числах сентября, когда берёзы уже пожелтели, а по утрам над рекой стлался густой туман. Черкас стоял на носу головного струга, вглядываясь в знакомые очертания Сольвычегодска. Город за пару месяцев, разумеется, не изменился — те же деревянные стены посада, те же соляные варницы на берегу, тот же собор, белеющий над крышами.

В трюмах стругов лежал необычный груз — не меха, не рыба, не зерно, а тщательно переложенные соломой короба со стеклянными вещицами. Бусы, пуговицы, крестики, маленькие статуэтки — всё это казаки везли из далёкой Сибири.

Незадолго до этого они с Иваном Кольцо привозили сюда соболей и продавали их через Гришу Тихого. Тогда всё прошло гладко, и решили повторить дело, только теперь со стеклом. Товар этот на Руси ценился — своего стекольного дела почти не было, а привозное из немецких земель стоило дорого.

Ивана Кольцо Черкас нашёл быстро. Тот обосновался в небольшой избе на окраине посада, занимаясь тем, что присматривался к местному люду, выискивая тех, кто мог бы пойти служить к Ермаку — беглых, просто отчаянных молодцов, которым нечего было терять, и обычных казаков, которым не по душе тихая спокойная жизнь.

— Привёз? — спросил Иван, после того как по-дружески обнялся с Черкасом.

— Привёз. Но не мехов, а стекляшек! Решили, что так надежнее, а по деньгам немногим меньше выйдет.

Кольцо от удивления покрутил головой.

— Рассказывай! — произнес он, и Черкас объяснил ему, как пришла мысль оставить меха и заняться другим промыслом.

Кольцо во время рассказа кивал, соглашаясь.

— Атаман велел продать подороже, а людей набрать побольше, — добавил в конце Черкас.

Иван усмехнулся в бороду:

— С людьми дело ладится. Есть тут готовые хоть на край света. А вот с торговлей… Ты же знаешь — сами мы торговать не можем.

Черкас знал. Чтобы казаку торговать на Руси, надо было сначала перестать быть казаком. Записаться в тягло, войти в посадскую общину, получить согласие всех посадских людей или особое разрешение от царя. Потом доказать, что имеешь достаточно имущества, чтобы платить подушный и поземельный налог. Взять на себя городские повинности — ремонтировать укрепления, нести караульную службу. И только после этого получить право вести торговлю, платя тамгу с каждой сделки и мыт за провоз товаров.

Всё это было слишком сложно, слишком долго и слишком опасно.

— Гриша Тихий ещё здесь? — спросил Черкас.

— Здесь. И дело у него идёт. Познакомил меня с одним человеком — купцом Семёном Лыковым.

— А тот возьмется за наш товар? — спросил Черкас.

— Куда он денется… — усмехнулся Иван. — То ты не знаешь купеческую натуру — продадут все, лишь бы деньгу заработать.

Семён Лыков оказался невысоким плотным мужиком лет сорока, с хитрыми глазами и цепким взглядом. Он держал лавку на торговой площади и слыл человеком оборотистым, но осторожным. Гриша Тихий, тот самый контрабандист, через которого казаки в прошлом году продавали меха, знал его давно и ручался, что Семён — человек надёжный, языком не треплет и в делах не подводит.

Встреча произошла вечером, в избе Ивана Кольцо. Черкас выложил на стол несколько образцов — нитку ярко-синих бус, пуговицы молочного стекла, маленький крестик на кожаном шнурке, статуэтку в виде медведя.

Семён долго вертел вещицы в руках, смотрел на свет, даже пробовал на зуб.

— Откуда это? — наконец спросил он.

— Издалека, — уклончиво ответил Черкас. — Тебе-то какая разница? Главное — товар добрый, и много его.

— Много — это сколько?

— Пудов двадцать будет точно.

Семён присвистнул. Такого количества стеклянных изделий не было, пожалуй, во всём Сольвычегодске и соседних городах.

— И как торговать будем?

— Ты торгуешь, мы получаем деньги. Себе возьмёшь… — Черкас помедлил, прикидывая. — Десятую часть с продажи.

Семён покачал головой:

— Мало. Восьмую.

— Много. Девятую, и по рукам.

Купец подумал, потом кивнул:

— Ладно. Но товар должен быть чистый — не краденый, не разбойный. Мне неприятности не нужны.

— Товар чистый, — заверил Черкас. — Сами делали.

Торговля началась через три дня. Семён выставил стеклянные вещицы в своей лавке, и уже к полудню там было не протолкнуться. Сольвычегодцы, привыкшие к привозному немецкому и венецианскому стеклу, которое стоило немыслимых денег и которого простому человеку было купить очень сложно, не могли поверить своим глазам. Бусы, такие же яркие и прозрачные, как заморские, продавались в десять раз дешевле!

Первыми пришли женщины — жёны посадских людей, стрельцов, мелких приказных. Они разбирали бусы нитками, примеряли на себя, ахали и охали. Потом потянулись купеческие жёны, а за ними и боярыни из окрестных вотчин. Пуговицы молочного и голубого стекла шли на праздничные рубахи, крестики покупали для детей, статуэтки брали просто так — для красоты.

Весть о дешёвом и добротном стекле разнеслась по округе с удивительной быстротой. Уже через неделю в Сольвычегодск стали приезжать купцы из Устюга, Тотьмы, даже из далёкой Вологды. Они брали товар оптом — целыми коробами, торговались отчаянно, но всё равно платили.

Черкас наблюдал за торговлей издали. Он и несколько казаков из его сотни каждый день появлялись на торговой площади, но близко к лавке Семёна не подходили. Просто ходили по рядам, присматривались к товарам, иногда покупали что-нибудь по мелочи. Со стороны казалось, что это обычные промысловики, которые спустились с верховьев Камы или Вычегды и ждут попутного каравана.

Но местные знали — с казаками лучше не связываться. Эти люди держались спокойно, никого не задирали, но в глазах их читалась такая холодная готовность к любому повороту событий, что даже самые отчаянные драчуны обходили их стороной.

Власти, конечно, заинтересовались небывалым торговым успехом Семёна Лыкова. Сначала пришёл таможенный целовальник — проверить, уплачена ли тамга. Семён показал ему все бумаги — товар куплен у приезжих торговцев из Казани (так было записано), тамга уплачена сполна, всё по закону.

Потом явился губной староста — местный блюститель порядка. Походил вокруг лавки, посмотрел на товар, поспрашивал, откуда и что. Семён отвечал спокойно и уверенно, показывал те же бумаги. Староста хмыкнул, покрутил в руках стеклянную статуэтку коня, явно прикидывая, как бы получить свою долю.

— Товар-то откуда? — спросил он с намёком.

— Из Казани, — повторил Семён. — Там теперь стекло варят. Татары научились у немцев.

Губной староста скривился — история шита белыми нитками, но придраться не к чему. Бумаги в порядке, налоги уплачены, товар не ворованный и не разбойный.

— А эти кто? — кивнул он на казаков, которые как раз проходили мимо лавки.

— Какие эти? — удивился Семён. — Промысловики какие-то. Мне до них дела нет.

Староста посмотрел на казаков, на их спокойные, внимательные лица. Один из них — здоровенный детина с короткой бородой — поймал его взгляд и чуть заметно усмехнулся. Старосте вдруг стало неуютно.

— Ладно, — буркнул он. — Торгуй. Но смотри у меня!

Он ушёл, так ничего и не получив. За ним приходили ещё — посадский староста, стрелецкий голова, даже дьяк из местной съезжей избы. Все они ходили вокруг да около, намекали на «благодарность» за покровительство, но каждый раз натыкались на одно и то же: бумаги в порядке, законы не нарушены, а связываться с казаками, которые непонятно почему торчат в городе, никому не хотелось.

Гриша Тихий, который помогал Семёну с торговлей, только посмеивался:

— Вот так и надо — всё по закону, а взять негде. Они бы и рады, да не знают, к чему придраться.

Иван Кольцо тем временем продолжал своё дело. Он присматривался к людям, которые приходили на торг, заводил разговоры в кабаках, прислушивался к жалобам и мечтам. Среди покупателей стеклянных бус были и те, кому нечем было за них платить, — бездомные, беглые, разорённые. Таким Иван предлагал другой товар — надежду на новую жизнь далеко за Камнем, где нет ни бояр, ни приказных, ни тягла.

— А что там? — спрашивали они недоверчиво.

— Земля вольная, — отвечал Иван. — Служба честная. Атаман справедливый. Добыча богатая.

Он не врал. Там, в Сибири, действительно была другая жизнь — опасная, суровая, но свободная. И те, кому нечего было терять здесь, на Руси, всё чаще соглашались попробовать.

Торговля шла день за днём. Короба со стеклом пустели, а мешки с серебром тяжелели. Семён Лыков получал свою девятую часть и был доволен — такой прибыли он не видел за все годы торговли. Казаки держались в стороне, но всегда были рядом — молчаливые, настороженные, готовые ко всему.

Местные власти так и не решились потребовать свою долю. Слишком уж странным было это дело — невесть откуда взявшийся товар, невесть откуда взявшиеся люди, и всё при этом по закону, не подкопаешься. Проще было сделать вид, что ничего особенного не происходит, чем лезть в это осиное гнездо.

А Черкас каждый вечер пересчитывал выручку и думал о том, как обрадуется атаман, когда они вернутся. Стекло, которое научились делать в Кашлыке, оказалось настоящим сокровищем — не хуже соболей, а добывать его можно было без конца, из обычного песка. Если дело и дальше пойдёт так, то сибирскому войску никогда не будет нужды в деньгах.

Осенние дни становились короче, по ночам уже подмораживало, а на торговой площади Сольвычегодска по-прежнему толпился народ у лавки Семёна Лыкова. Стеклянные бусы сверкали на солнце всеми цветами радуги, пуговицы переливались молочной белизной, крестики и статуэтки притягивали взгляд. И никто из покупателей не догадывался, что этот товар пришёл из далёкой Сибири, из нового острога на берегу Иртыша, где горстка казаков строила новую жизнь на краю света.

Глава 14

Пять стругов отошли от сольвычегодских причалов в сентябре, когда берега уже тронула первая желтизна, а утренники стали пробивать лёгким морозцем. Иван стоял на носу головного струга, смотрел на удаляющийся посад Строгановых и думал о будущем.

Грузились два дня. Тюки с тканями — сукно, холст, крашенина — укладывали плотно, перекладывая рогожами от сырости. Отдельно — короба с нитками, свёртки с иголками, завёрнутыми в промасленную ветошь, ножницы в кожаных чехлах. Товар дорогой, нужный — в Сибири такого не достать ни за какие деньги.

Черкас сам следил за погрузкой.

— Иглы отдельно клади, — командовал он. — Заржавеют — бабы нас проклянут.

Бабы. Их в Кашлыке немало — жёны, что пошли за мужьями в неведомую землю. Им-то и нужнее всего ткани да швейный припас. Шить, латать, штопать — без этого никак. Армия — она ведь не только саблями воюет. Она ещё и портами, рубахами, тёплыми зипунами.

Пятьдесят семь человек. Иван мысленно повторял это число, и каждый раз на душе становилось теплее. Пятьдесят семь добровольцев, которых он сумел уговорить, убедить, увлечь за собой в далёкую Сибирь. Молодые и не очень, семейные и холостые, бывалые вояки и те, кто ружья толком в руках не держал. Всякие.

Они сидели теперь на стругах — кто на вёслах, кто просто так, привыкая к речной жизни. Смотрели на берега, переговаривались вполголоса, иногда пели. Песни были всё больше тоскливые, про родную сторону, которую, может, и не увидят больше. Иван не мешал. Пусть поют. Пусть тоскуют. Потом привыкнут. Все привыкают.

Он знал их теперь почти всех по именам. Вот Федька Косой — не косой вовсе, просто в детстве ему глаз повредило, так и зажило криво. Парень здоровый, с кулаками как гири. Вот Митяй Волков — тот из беглых холопов, за ним, говорят, боярин какой-то охотился. Ну, теперь не достанет. Вот братья Савельевы — близнецы, не различишь, — эти ради приключения пошли, молодые ещё, глупые. Вот Тимофей Кузнец — этот правда кузнец, мастер хороший, такие в Сибири на вес золота.

С каждым Иван говорил отдельно. Не раз и не два. Это была его работа, его талант, если угодно. Говорить с людьми. Успокаивать. Рассказывать правду — не приукрашенную, не пугающую, а просто правду. Да, в Сибири тяжело. Да, татары не сдались. Да, погибнуть можно. Но и жить можно. Земли много. Воли много. Добычи — когда больше, когда меньше. И главное — дело настоящее, не то что здесь, в холопах гнить или от боярского произвола бегать.

— Страшно? — спрашивал он у очередного новика.

— Страшно, — честно отвечал тот.

— Правильно. Только дураки не боятся. А ты, я вижу, не дурак.

И человек уходил успокоенный. Не потому что страх прошёл — страх никуда не девается. А потому что понял: его страх — это нормально, это правильно, это не делает его трусом.

Черкас иногда посмеивался над Ивановой манерой.

— Ты, Ванька, как поп. Исповедуешь их, что ли?

— Исповедую, — серьёзно отвечал Иван. — Только не грехи, а страхи. Грехи — это к попу. А страхи — это ко мне.

Струги шли ходко. Течение помогало, ветер был попутный. Гребцы работали слаженно — половина из старых казаков, тех, кто с Ермаком ещё с Дона пришёл, половина — новички. Старики новичков учили, подначивали, иногда ругали. Но без злобы. Все понимали: скоро эти новички станут своими, товарищами, братьями по оружию.

Ночевали на берегу, разводили костры, варили кашу. Иван обходил стоянку, садился то к одной группе, то к другой. Слушал. Отвечал на вопросы.

— А правда, что там золото прямо в реках лежит?

— Враньё. Золота нет. Пушнина есть — соболь, куница, бобёр. Рыбы много. Мяса — охоться не ленись. А золота нет. Не видели пока.

— А правда, что атаман Ермак — колдун?

— Дурость. Атаман — человек. Умный, храбрый, но человек. Пули его берут, как всякого. И устаёт он, и болеет. Только не показывает.

Такие разговоры были важнее любых приказов. Развеять слухи, убрать небылицы, показать Сибирь такой, какая она есть. Не рай земной — но и не ад. Просто земля, суровая, опасная, но щедрая к тем, кто её полюбит.

Иван думал о Кашлыке. Зима там — время относительно спокойное. Татарские кони не любят глубокого снега, вязнут. Кучум со своей ордой обычно зимой не нападает. Но всё равно — нельзя отсиживаться на строгановских землях, пока товарищи там, на краю света. Нужно быть рядом. Нужно быть там, где нужен.

Сотник. Иван криво усмехнулся. Он сейчас сотник без сотни — смешно звучит. Вербовщик, посыльный, говорун — но не командир. Хотя теперь можно было бы… Пятьдесят семь человек — это почти сотня. Дай ему ещё немного — и вот она, полноценная боевая единица. Но Ермак правильно рассудил: говорить с людьми у Ивана получается лучше, чем у кого-либо. А это сейчас — главное. Людей не хватает. Каждый новый боец на счету.

Вести людей в атаку — это страшно, но просто. Кричишь «за мной!», первым кидаешься на врага — и остальные идут следом. А вот уговорить человека бросить всё, что он знал, и уйти в неведомую землю — это сложнее. Это надо найти слова. Это надо понять, чего человек боится, чего хочет, о чём мечтает. И дать ему это — не обещанием, не ложью, а надеждой.

Черкас подошёл, сел рядом у костра.

— О чём думаешь?

— Обо всем, — усмехнулся Иван.

— Правильно, — кивнул Черкас. — Так и надо думать.

Снег повалил в середине ноября и шёл три дня без перерыва. Я стоял и смотрел, как белая пелена укрывает землю, засыпает овраги, ложится на крыши. К утру четвёртого дня снегу навалило по колено, а к концу недели — почти по пояс. Сибирь показала нам, что такое настоящая зима.

Хотя сильно холодно не было. Теплее, чем обычно.

Казаки, впрочем, к холодам привыкли. В каждом жилье топилась печь. Дрова заготовили заранее, и недостатка в них не было. Поленницы стояли у каждой землянки, укрытые от снега еловыми лапами.

Старый казак Михайло Скворец, седой как лунь, с изрезанным шрамами лицом, подошёл ко мне однажды утром, когда я явился в кузницу.

— Добрая зима будет, — сказал он, щурясь на снег. — Спокойная.

— Почему так думаешь? — спросил я.

— Снегу много. Татарские кони по такому не пойдут. И не очень холодно, наста нет, чтоб коней удержал. А пешком татары воевать не любят, далеко не ходят. Не тот народ. Они на конях родились, на конях и помрут.

Я кивнул. Старик говорил дело. Конница была их главной силой и главной слабостью. Лошадь требовала корма, требовала движения, а глубокий снег делал её бесполезной. Пехота же у татар была слабая, необученная, непривычная к долгим переходам.

— Значит, до весны не сунутся?

— Не должны. Их мурзы не дураки, людей зря губить не станут. Подождут, пока снег сойдёт.

Это было хорошо. Это давало нам время.

Еды хватало. Охотники каждый день уходили в лес и возвращались с добычей — зайцами, куропатками, иногда лосем или оленем. Рыбаки долбили проруби на Иртыше и Тоболе, таскали щук и налимов. Голод нам не грозил.

Тёплой одежды тоже было вдоволь. На стругах из Руси привезли тулупы, валенки, шапки, рукавицы. Многие ещё и выменяли у местных шкуры, пошили себе малицы на остяцкий манер — глухие рубахи из оленьего меха, тёплые, как печка. Я сам обзавёлся такой, и в лютый мороз чувствовал себя вполне сносно.

Так что зима не пугала. Пугало то, что будет после.

Я много думал об этом долгими вечерами, сидя у печи в своей избе. Угли тлели, бросая красные отблески на бревенчатые стены, ветер выл снаружи, а я пытался заглянуть в будущее.

Весной война возобновится. Это было ясно как день. Кутугай не смирится с поражением, соберёт новое войско, даже может призовёт союзников. Но теперь угроза шла не только от хана. В паре сотнях вёрст вниз по Иртышу бухарцы строили свой город.

Бухарцы. Среднеазиатские купцы и воины, люди опытные, хитрые, знающие толк в осадах и торговле. Они пришли в Сибирь за мехами, но аппетиты их росли. Теперь они хотели захватить эту землю, построить свою державу на костях Кучумова ханства. И мы, горстка казаков в чужом краю, стояли у них на пути.

Надо было что-то предпринимать. Но что?

Я не знал ответа. Пока не знал.

А потому делал то, что умел — готовил оружие.

Зимой работа в кузнице не прекращалась ни на день. Я вставал затемно, первым приходил в кузницу, разжигал горн, и к рассвету уже стучал молотом по раскалённому железу.

Мы делали ружья, стрелы, отливали из бронзы пушки…

Зима тянулась медленно. Белая, холодная, бесконечная. Дни походили один на другой: работа, еда, сон, снова работа. Метели сменялись морозами, морозы — оттепелями, потом снова мело. Казаки коротали вечера за игрой в кости и зернь, пели песни, рассказывали байки о прежних походах. Некоторые тосковали по дому, по жёнам и детям, оставленным на Руси. Другие, наоборот, радовались — здесь, в Сибири, они были свободны, сами себе хозяева.

А впереди была весна. Война. Бухарцы на Иртыше. Кутугай в степях.

Надо было что-то придумать. Обязательно.

Но это потом. Сейчас — работа. Порох, пушки, оружие.

Зима ещё не кончилась.

А потом вечером в Кашлыке меня посетила мысль. Очень неожиданная, я сам удивился её смелости.

Я сидел у печи в своей избе, смотрел на огонь и думал о том, что делают сейчас татары. Где-то там, в степи между реками, стоит их стан. Тысячи юрт, тысячи воинов, тысячи лошадей. Кутугай, новый глава татарского войска, собирает силы. Ждёт весны. Ждёт, когда сойдёт снег, когда можно будет двинуться на Кашлык и Тобольск.

А мы тоже ждём. Сидим за стенами, чиним пищали, льём пули, коптим рыбу. Ждём, когда враг придёт к нам.

И вот тогда эта мысль пришла мне в голову, такая простая и такая дерзкая одновременно.

А что если не ждать?

Что если не ждать весны, не ждать очередного нападения, а напасть на татарский стан самим? Сейчас. Зимой. По снегу.

Я даже привстал от неожиданности. Мысль была настолько непривычной для здешней тактики, что я сначала отмахнулся от неё как от безумия. Но она не уходила. Она зацепилась за край сознания и начала обрастать доводами.

Снег. Глубокий снег, по пояс в некоторых местах, и из-за отсутствия сильных холодов и ветра нет наста. Татарская конница в таком снегу беспомощна. Лошади вязнут, проваливаются, выматываются за версту. Их главное преимущество — скорость и манёвр — исчезает напрочь. Они привыкли налетать стремительно, осыпать стрелами, отходить, снова налетать. В глубоком снегу так не повоюешь.

Уйти они тоже не смогут. Куда? Степь зимой — это белая пустыня без конца и края. Даже если захотят отступить, далеко не уйдут. Обоз, юрты, женщины, дети, скот — всё это не бросишь. А без обоза в степи зимой — верная смерть.

Да и не отступят они. Гордость не позволит. Кутугай — человек новый, ему ещё доказывать свою власть. Если он побежит от горстки казаков, которых в десять раз меньше, чем его воинов, — ему этого не простят. Найдётся другой претендент, который скажет: вот, мол, ваш вождь бежал от урусов, а я бы не побежал. И Кутугай это понимает. Он будет драться. Будет драться хотя бы потому, что нас мало.

Я вышел на крыльцо. Мороз стоял небольшой, звёзды сияли так ярко, как никогда не сияют в моём времени над большими городами. Снег скрипел под ногами. Где-то перекликались караульные.

Да, думал я, глядя на эти звёзды. Именно потому, что нас мало, они и не побегут. Они примут бой. И в этом наш шанс.

Сейчас их стан стоит в степи между реками. Большое становище. Там собрались все, кто остался верен Кучумову делу после его гибели. Там Кутугай со своими мурзами, там воины из дальних улусов, пришедшие на зимовку к главному стану. Все яйца в одной корзине, как говорили в моём времени.

Если ударить по этому стану и разбить его — татарам конец. Не сразу, конечно, но конец неизбежный. Без главного войска, без главы, без запасов они рассыплются на мелкие шайки. Одни уйдут в глухие степи, другие покорятся нам, третьи будут ещё огрызаться годами, но настоящей силы у них уже не останется.

Один удар — и можно закончить эту войну.

Я вернулся в избу, но уже не мог сидеть спокойно. Ходил из угла в угол, думал.

Допустим, мысль верная. Допустим, зимний поход возможен. Но как его осуществить? Тут начинались трудности, и чем больше я о них думал, тем яснее понимал, почему никто до меня не додумался до такой идеи.

Первое и главное — передвижение. Как нам самим идти по этому снегу? Мы не татары, у нас нет тысяч лошадей. Да и лошади в глубоком снегу не помощники. Пешком? Человек в снегу по пояс пройдёт версту и свалится от усталости. А нам идти десятки вёрст. По бездорожью, по целине, где снег никто не топтал с начала зимы.

Лыжи? Остяки и вогуличи ходят на лыжах, я видел. Длинные, широкие, подбитые мехом. На них можно идти по насту, не проваливаясь. Но казаки на лыжах никогда не воевали. Это надо учиться, это надо привыкать. И потом — много ли навоюешь на лыжах? Стрелять ещё можно, а вот рубиться в рукопашной?

Второе — бой. Допустим, мы как-то дошли до татарского стана. Встали перед ним. И что дальше? Их тысячи, нас — сотни. В Кашлыке и Тобольске мы держались за стенами. Стены принимали на себя стрелы, стены не давали татарам навалиться всей массой, заставляли их лезть по лестницам по одному, где мы их и били. Но в поле стен не будет. Мы окажемся посреди снежной равнины, а на нас со всех сторон попрут тысячи врагов.

Да, снег. Да, они не смогут скакать галопом. Но они всё равно задавят нас числом. Попрут пешими, полезут со всех сторон. Наши пищали успеют дать один залп, может два. А потом рукопашная, где десять на одного.

Нужно что-то, что остановит их напор. Что-то, что не даст им навалиться разом. Какое-то укрепление, которое мы сможем взять с собой. Или создать на месте. Или…

Я не знал что. Голова гудела от мыслей, но решения не находилось.

Третье — холод. Поход по зимней степи — это не прогулка. Люди будут мёрзнуть, обмораживаться, болеть. Костры жечь нельзя — дым выдаст. Нужно тёплое снаряжение, нужна еда, которую можно есть мёрзлой, нужны остановки для отдыха. Сколько мы сможем нести на себе? Сколько дней сможем продержаться?

И всё-таки, несмотря на все эти трудности, мысль не отпускала меня. Потому что я видел и другое.

Если мы не ударим сейчас — весной они ударят первыми. Кутугай соберёт ещё больше воинов. К весне у него будет вдвое больше сабель, чем сейчас. И у него уже появились пушки.

Время работает против нас. Каждый месяц ожидания — это выигрыш для татар и проигрыш для нас.

Я сел к столу, достал бумагу и уголёк. Начал чертить, сам не зная что. Какие-то схемы, какие-то расчёты. Сколько людей, сколько вёрст, сколько фунтов пороха на человека, сколько дней пути.

Цифры не сходились. Обычными способами этот поход был невозможен. Слишком далеко, слишком много врагов, слишком мало нас. Надо думать. Надо искать. Надо придумать что-то кардинально новое, чего здесь ещё никто не видел.

Обычными способами мы не победим. Значит, нужны необычные.

Я просидел над бумагами до рассвета. Решения пока не было, но я знал, что найду его. Должен найти. Потому что если не я — то кто?

Глава 15

…Для нападения на татарский стан требовалось многое. Не только оружие, хотя и его следовало готовить. Нет, победа куётся задолго до первого выстрела — в мелочах, которые никому не кажутся важными, пока не столкнёшься с ними в бою.

Я начал с того, что казалось самым простым.

Снег лежал вокруг Кашлыка глубокий, искристый, ослепительно белый. А мы в нём — как вороны на молоке. Тёмные зипуны, чёрные шапки. Любой дозорный заметит такой отряд за версту. И пока мы будем ползти по сугробам, татары успеют подготовиться. Во время штурма это не так важно, но слишком легко заметить нас еще на подходе.

Нет, так дело не пойдёт.

Я взял два куска ткани — один конопляный, другой льняной. Оба были серовато-желтоватого цвета, какой бывает у небелёного полотна. Для моей задумки не годились.

Золы в Кашлыке хватало — печи топили день и ночь. Я набрал её в большой котёл, залил водой, дал отстояться. Щёлок получился крепкий, едкий — руки разъедал, если работать без осторожности. Замочил в нём ткань на сутки, потом выполоскал в проруби, снова замочил. И так несколько раз.

Возни было много. Бабы из местных, что остались в городке после нашего прихода, поглядывали на меня с удивлением. Воин, а занимается бабьим делом — ткань стирает. Некоторые посмеивались в кулак. Я не обращал внимания.

На четвёртый день я разложил оба куска на снегу — и сам не поверил своим глазам. Получилось. Конопляная ткань побелела не до конца, осталась чуть сероватой, но льняная вышла хороша — почти как снег. Не совсем, конечно, но на расстоянии в полсотни шагов различить будет трудно.

Я стоял над этим полотном и думал о том, чего здесь никто никогда не видел. Маскировочный халат. Масхалат, как его называли у нас. Простая вещь, если знаешь — накидка с капюшоном, просторная, чтобы надеть поверх любой одежды. Белая, чтобы сливаться со снегом. Человек в таком халате, если ляжет в сугроб и не будет шевелиться, становится невидимкой.

А если их будет пятьдесят? Сто? Двести?

Представил себе: ночь, луна, снежная равнина. Татарский стан — юрты, костры, лошади. Дозорные смотрят в степь, но ничего не видят. А между тем сотня казаков уже подползла на расстояние выстрела. Белые призраки на белом снегу. Потом — залп. И вот они уже встают, бегут к юртам, и в лунном свете кажутся не людьми, а духами. Выходцами с того света. Мстителями из старых сказок.

Татары — люди суеверные. Они и так немного считают нас колдунами. А если мы ещё и выглядеть будем как нечто потустороннее… Страх — оружие не хуже пищали. Иногда даже лучше. Напуганный враг бежит, ещё не вступив в бой.

Я собрал нескольких баб, показал им, что нужно шить. Объяснил, как должен сидеть халат — свободно, чтобы не стеснять движений. Капюшон — широкий, чтобы закрыть и шапку, и лицо до самых глаз. Они закивали, взялись за работу.

Ермаку я пока ничего не говорил. Атаман занят был другими делами. Потом расскажу. Когда будет что показать. Когда первый халат сошьют, надену и выйду к нему — пусть сам увидит, как это работает.

А еще нам понадобятся лыжи. Сейчас они есть у казаков, но далеко не у всех. А снег глубокий, по пояс местами — без лыж идти просто невозможно.

И я взялся за работу. Древесину выбрал берёзовую — она достаточно прочная, гибкая и в Кашлыке её хватало. Присмотрел несколько молодых деревьев с ровными, без сучков, стволами. Рубил сам, помогали двое казаков.

Сначала я расколол стволы на плахи — широкие, в две ладони, и толщиной в палец с небольшим. Свежая берёза колется хорошо, главное — бить точно по волокнам. Потом стесал плахи топором, придавая им нужную форму: спереди сужение и загиб кверху, сзади прямой срез. Носки лыж нужно было загнуть, иначе они будут зарываться в снег. Для этого я распарил передние концы в котле с кипящей водой, потом вставил их в специальную колодку и оставил сохнуть.

Самым долгим делом оказалась подбивка. Без меха лыжи годятся только для равнины — на любом подъёме они скользят назад. А в Сибири какая равнина? Сплошные холмы да овраги.

Соболий или бобровый мех я даже не рассматривал — это безумие пускать такую ценность на лыжи. Взял оленьи камусы — шкуры с ног оленя. Их в Кашлыке хватало: местные остяки принесли на обмен. Камус недорогой, жёсткий, ворс на нём короткий и очень плотный. Прикрепил я его ворсом назад — так лыжа скользит вперёд, но не едет назад при подъёме.

Клей варил рыбий, из осетровых пузырей. Мазал щедро, прижимал камус к дереву и обматывал ремнями до полного высыхания.

Палки вырезал из той же берёзы. В рост человека, прямые, крепкие. Снизу — развилка, чтобы не проваливались в снег. Некоторые казаки точили на концах железные наконечники, но я решил, что это лишнее — утяжеляет палку, втыкается очень глубоко, а проку немного.

Первую пару я испытал сам. Вышел за острог на рассвете. Лыжи шли легко, послушно. На ровном месте я разгонялся, отталкиваясь палкой, и катился саженей по пять. На подъёме камус держал отлично — лыжи не ехали назад. На спуске пришлось приноровиться, но тут уже дело практики.

Вернувшись в острог, я передал лыжи одному казаку на пробу. Тот прошёлся до леса и обратно, вернулся довольный.

— Добрые лыжи, — признал он. — Лёгкие, а по снегу будто сами несут.

А потом дошла очередь до моих самых смелых замыслов. Кашлык стоял под снежными шапками, дым от кузниц поднимался в серое небо, а я не находил себе покоя. Мысль о шрапнельном снаряде преследовала меня уже давно.

Главная наша беда состояла в том, что картечь, при всей своей убойной силе, имела слишком малую дальность. А если у татар появятся собственные орудия — а по слухам, бухарские мастера уже отливали для хана стволы — мы окажемся под огнём, не имея возможности ответить. Новые пушки с длинным стволом отчасти решили эту проблему — но только отчасти.

Идея была проста, как всё гениальное: заставить снаряд пролететь нужное расстояние и взорваться над головами врага, осыпав его свинцовым дождём. Но воплощение этой идеи требовало точности, какой здесь, в шестнадцатом веке, добиться непросто.

Я начал с корпуса. Обычное чугунное ядро не годилось — мне требовалась полая сфера с достаточно толстыми стенками, чтобы выдержать выстрел из пушки, но достаточно тонкими, чтобы разлететься на осколки при взрыве внутреннего заряда. После нескольких неудачных попыток я остановился на бронзе. Я изготовил глиняную форму из двух половин с глиняным же сердечником внутри. Между внешней формой и сердечником оставалось пространство — туда и заливался металл.

Первые две отливки пошли в брак. То стенки получались неравномерными, то в металле образовывались каверны, ослаблявшие конструкцию. Но четвёртая сфера вышла почти идеальной.

Следующей задачей стала запальная трубка. Именно она определяла, когда снаряд взорвётся, а значит — на каком расстоянии от орудия произойдёт поражение. Я вырезал трубки из сухой осины, набил их медленно горящим составом из пороховой мякоти, смешанной с угольной пылью и небольшим количеством серы. Состав горел равномерно, и я тщательно замерил скорость его сгорания.

На корпусе снаряда я предусмотрел резьбовое отверстие под трубку. Запальные трубки разной длины позволяли варьировать время горения, а значит, и дистанцию подрыва. Перед выстрелом канонир должен был оценить расстояние до цели, выбрать трубку нужной длины, ввинтить её в снаряд и поджечь перед заряжанием. Огонь от выстрела должен был поддержать горение, но не потушить его.

Внутрь корпуса я засыпал заряд мелкого пороха — около четверти фунта — и несколько десятков свинцовых пуль. Отверстие запечатывал деревянной пробкой, залитой воском. Общий вес снаряда составлял около пяти фунтов — вполне подходяще для нашей малой полевой пушки.

Скоро у меня было готово шесть снарядов и два десятка запальных трубок разной длины. Настало время испытаний.

Я выбрал день, когда ветер стих и небо прояснилось. Место для стрельбища — рядом с городом. Я расставил снопы соломы, изображавшие строй пехоты — три ряда по десять снопов в каждом, на расстоянии локтя друг от друга.

Мещеряк, который пришел на испытания, смотрел на мои приготовления с плохо скрываемым любопытством.

— Чего затеял-то, Максим? — спросил он, поглаживая бороду. — Ядра у нас и так добрые.

— Увидишь, — ответил я.

Первый выстрел я решил сделать на малую дистанцию — около двухсот пятидесяти саженей. Зарядил орудие, выбрал трубку, ввинтил в снаряд. Поднёс фитиль к трубке — состав занялся тусклым красноватым огоньком. Быстро вложил снаряд в ствол, трубкой вперёд, и выстрелил.

Грохот! Снаряд ушёл по пологой дуге. Раз, два, три, четыре, пять…

Второй грохот, глуше и рассыпчатее первого, раздался прямо над снопами. Облачко сизого дыма повисло в морозном воздухе, а внизу — я разглядел это через несколько мгновений — несколько снопов рассыпались, словно их ударили невидимые кулаки.

— Матерь Божья… — выдохнул Матвей.

Мы подошли осмотреть результат. Девять снопов из тридцати были поражены — в них торчали свинцовые пули, иные прошли насквозь. Но главное — разброс! Пули накрыли площадь шагов в двадцать в поперечнике. Картечь на такой дистанции из этой пушки толком бы не достала бы до цели, а если бы и достала — разлетелась бы куда шире и слабее.

Я записал результаты и приступил ко второму испытанию. Теперь дистанция составляла триста пятьдесят саженей — за пределами для нашей картечи. Я выбрал новую трубку.

Выстрел! Снаряд ушёл выше и дальше. Взрыв прозвучал, когда снаряд уже миновал снопы. Чуть переборщил с длиной трубки!

Третий снаряд я оснастил немного другой трубкой. На этот раз всё сработало как надо — взрыв произошёл прямо над мишенями, и я насчитал одиннадцать поражённых снопов.

К концу дня я израсходовал пять снарядов из шести. Результаты превзошли мои ожидания. На дистанции в пятьсот саженей — вдвое дальше предела картечи — снаряд уверенно поражал цели. Это меняло всё.

Я сидел, разложив перед собой записи, и думал о том, что ждёт нас впереди. У татар есть пушки, пришедшие из Бухары. Немного, но есть. Но теперь мы могли накрыть их позиции шрапнелью с расстояния, на котором их пушки оставались бессильны. Орудийная прислуга — самое уязвимое место артиллерии. Убей канониров, и пушки замолчат. А мои снаряды были созданы именно для этого — выкашивать людей на открытом пространстве.

Замысел, который я вынашивал последние недели, наконец обрёл ясные очертания. Татары рассчитывали, что мы, как и все разумные люди, просидим зиму за стенами, экономя припасы и силы. Они полагали, что несмотря на неудачи, время работает на них. Но что если ударить первыми? Что если сделать то, чего никто не ждёт — напасть зимой, по глубокому снегу, в лютый мороз?

Я взял новый лист бумаги и начал рисовать. Первым делом — пушки. Но не те громоздкие орудия, что мы притащили из-за Урала, а лёгкие, компактные фальконеты на санных станках. Я набросал схему: бронзовый ствол длиной около аршина, калибром в два дюйма. Ствол крепился к деревянному ложу, которое, в свою очередь, устанавливалось на низкие широкие сани. Под чертежом я приписал примерный вес — четыре-пять пудов вместе со станком. Два человека легко утащат такую пушечку по снегу, а при нужде и один справится.

Рядом изобразил картуз — заранее отмеренный заряд пороха в холщовом мешочке. С картузами заряжание ускорится втрое, не придётся возиться с пороховницами на морозе, когда пальцы деревенеют от холода.

Второй лист я отвёл под щиты. Большие, в рост человека, сколоченные из толстых досок и обитые толстой кожей. Кожа — это важно. Татарская стрела, пущенная с полусотни шагов, пробьёт дюймовую доску, но застрянет в коже. Щиты я придумал делать с бойницами для пищали. Ставим их в ряд, упираем в снег — и вот тебе подвижная крепостная стена. За ней пушкари, за ними стрелки.

На том же листе нарисовал, как щиты крепятся к саням для перевозки — по четыре штуки на одни сани, компактно, плоскостями друг к другу. В бою разгружаем, выстраиваем линию, и вперёд.

Третий чертёж отнял у меня больше всего времени — пистолеты. Я нарисовал механизм в разрезе: курок с зажатым кремнем, огниво, пороховая полка. Удар кремня высекает искру, та воспламеняет затравочный порох, и через запальное отверстие огонь передаётся основному заряду.

Технически ничего запредельного. Пистолеты пойдут как запасное оружие, для ближнего боя. Когда враг прорвётся к строю, когда не останется времени перезарядить пищаль — вот тогда пистолет в левой руке и сабля в правой решат исход схватки. Я прикинул: на первое время хватит полусотни штук, по одному на каждого сотника и десятника, остальным — по жребию или как сотники решат.

Следующий лист — сани. Не простые, а продуманная конструкция для зимнего похода. Широкие полозья, чтобы не проваливаться в рыхлый снег. Высокие борта, обитые изнутри войлоком и мехом — в таких санях можно везти и раненых, и припасы, и при необходимости устроить ночлег прямо в поле.

Но главная моя задумка ждала своего часа на отдельном листе. Гранаты. Корпус — выточенный из дерева шар размером с кулак, полый внутри. В полость засыпается порох, смешанный с мелко нарубленным свинцом. Фитиль вставляется в специальное отверстие и заливается смолой для герметичности. Поджигаешь, бросаешь, через три-четыре секунды — взрыв.

Я не обманывался насчёт их эффективности. Чёрный порох — не тротил, взрыв будет слабым по меркам настоящих боеприпасов. Убойная сила невелика, разве что на пять-шесть шагов опасно разлетятся свинцовые осколки. Но дело не только в уроне. Я представил себе бой: сначала грохот пушек, потом залп пищалей, а потом в толпу мечущихся врагов летят эти штуки — вспышка, взрыв, дым, крики раненых. Психологический эффект будет страшнее самих ран. Люди, не знакомые с таким оружием, впадут в панику, решат, что сам ад разверзся у них под ногами.

Я разложил все чертежи на столе и окинул их взглядом. Пушки, щиты, пистолеты, сани, гранаты, шрапнель, халаты. Целый арсенал для зимней войны, которую никто здесь ещё не вёл. Оставалось убедить Ермака и его сотников, что это не бред, а реальный план.

Утром, едва рассвело, я собрал свои бумаги и направился к атаманской избе. У крыльца уже толпились казаки, перешёптывались, бросали на меня любопытные взгляды.

В избе было тесно и жарко. Ермак сидел во главе стола, рядом с ним — сотники и другие. Я разложил свои чертежи на столе и начал говорить.

…Из совещательной избы я вышел через три часа. Ноги гудели от долгого стояния, в горле пересохло от бесконечных объяснений и споров, но на душе было легко. Морозный воздух обжёг лёгкие, и я жадно вдохнул его, запрокинув голову к серому зимнему небу.

Ермак согласился. Сотники согласились. Не сразу, не без споров и сомнений, но в конце концов приняли мой план. Мы не будем сидеть за стенами и ждать весны. Мы не позволим татарам собрать силы и обрушиться на нас. Мы ударим первыми.

— Месяц, — говорил я себе, шагая к мастерской. — У нас где-то месяц на всё — отлить пушки, сделать станки, наготовить гранат, сшить халаты, обучить людей. А потом — выступаем.

И разумеется, всё это должно храниться в полной тайне.

Глава 16

Томительное ожидание наконец завершились. Когда в ворота острога Кашлыка ввалился один из наших разведчиков — Фёдор Белоус, заросший инеем до бровей, я почувствовал, что все уже близко.

Ермак собрал нас в совещательной избе. Фёдор, отогревшись, обстоятельно докладывал.

— Татары стоят в четырёх днях пути. Стан огромный, людей там тысячи. Снега нынче такие, что кони в них тонут по брюхо. Они там всё вокруг себя вытоптали, утрамбовали, а дальше — сугробы до пояса. Деваться им некуда.

— Охранение? — коротко спросил Ермак.

— Дальнее стоит верстах в трех от стана, по кругу. Ближнее — версты полторы. Ну и по краю лагеря ходят дозорные, хотя особо по сторонам не смотрят, не верят, что чего-то стоит бояться.

Я довольно усмехнулся. Наши новые подзорные трубы и белые маскировочные халаты сработали именно так, как я рассчитывал. Разведчики подбирались к татарским постам на расстояние, о котором раньше и мечтать не могли. В своих белых одеяниях, на широких лыжах, они сливались со снежной равниной так, что различить их можно было только вблизи. А трубы позволяли наблюдать издалека, не рискуя быть замеченными.

— Что в самом стане? — продолжал расспрашивать атаман.

— Тьма юрт. Дымы идут. Скотину держат в загонах. Пушек разглядеть не смогли. Люди ходят без спеху, костры жгут большие. Не ждут беды.

Ермак кивнул и обвёл нас взглядом:

— Завтра начинаем. Скажем, что идём в Тобольский острог укреплять его. Оружие новое везём, припасы. Пусть так все думают.

Это было разумно. В Кашлыке жило теперь немало народу — и татары, и местные из ближних племён. Не все они желали нам зла, но и доверять каждому было бы глупостью.

На следующий день я руководил погрузкой. Работа шла споро. Двадцать новых лёгких пушек, отлитых по моим чертежам, уложили на специальные сани с широкими полозьями. Каждая весила около четырёх пудов — достаточно легко, чтобы один человек мог тащить её волоком. Шесть орудий потяжелее — это была наша главная ударная сила против вражеской артиллерии. Именно она представляла для нас главную опасность.

Порох упаковали особенно тщательно. Тройная обёртка из промасленной кожи, потом войлок, потом ещё кожа. Сырость и холод — главные враги огненного зелья зимой.

Отдельно грузили наше новое оружие.

Полсотни кремнёвых пистолетов. Их распределили между самыми опытными казаками. Оружие ближнего боя, последний довод на тот случай, если враг всё же сумеет добраться до наших рядов.

Гранаты — четыре сотни штук — укладывали с особой осторожностью. Каждая представляла собой шар размером с крупное яблоко, начинённый порохом и обломками железа. Запальный шнур горел ровно и надёжно в любую погоду. Я видел, как казаки косились на эти снаряды с уважением и опаской. Сомнений в их действенности ни у кого не осталось. Конечно, осколки летят не так далеко, как хотелось бы, но все равно польза будет, и огромная.

Арбалеты взяли самых разных видов. У них особая работа — снимать часовых. Хотя не только это — в случае атаки арбалеты-многозарядники намного скорострельнее пищалей.

Огнемёты я переделал специально для зимней кампании. Обычная горючая смесь на морозе загустела бы до состояния киселя, поэтому я добавил в неё спирта — много спирта. Изменённая смесь горела на снегу яростным оранжевым пламенем.

Еще мы, разумеется, взяли новые большие щиты. Они складывались втрое, в походном положении умещались на санях, а в бою раскладывались в укрытие высотой выше роста человека и шириной в две сажени. Деревянный каркас, обтянутый двойной толстой кожей. Стрелу такая защита держала надёжно.

Но главным новшеством в этом походе, как ни странно, стали лопаты. Простые сапёрные лопаты с короткими черенками, которые каждый боец нёс приторочёнными к поясу, и большие, широкие, «снегоуборочные». Я настоял на этом, несмотря на ворчание кое-кого — лишний вес, лишняя возня. Однако без них вся затея не имела смысла. Чтобы поставить пушку на позицию, нужна ровная площадка. Чтобы расчёт мог работать — нужно место. А вокруг — снег по грудь. Без лопат мы бы завязли в первые же минуты боя.

К обозу присоединились несколько десятков работников из тех, кого мы знали и кому могли доверять. Они и вправду должны были остаться в Тобольске: строить избы, укреплять стены острога, готовить его к весне. Для всех посторонних глаз именно это и было целью нашего похода.

Дорога до Тобольска заняла день. Шли не таясь, обычным походным порядком. Сани скрипели полозьями по накатанному зимнику, казаки перекликались привычными шутками. Со стороны всё выглядело как рутинный переход — ничего особенного.

В Тобольском остроге нас ждали. Острог за последние месяцы разросся: внутри стен появились новые постройки. Работы ещё хватало, и наши строители сразу принялись за дело. А мы — мы получили день отдыха.

Ермак собрал командиров на последний совет. Нас было пятеро: сам атаман, сотники Савва Болдырев, Матвей Мещеряк, Черкас Александров, и Прохор Лиходеев — наш главный разведчик. Ну и я.

— Выходим в ночь, — сказал Ермак. — Белую одежду наденем здесь, сани укроем. До рассвета надо уйти подальше, чтоб от острога нас не видели.

— Мои уже выдвинулись, — сказал Лиходеев. — Никого на пути не видят. Можно идти.

Я слушал и в очередной раз мысленно прокручивал расстановку сил. Триста человек — не так много для нападения на укреплённый лагерь, пусть даже застигнутый врасплох. Но отступать уже поздно.

Вечер тянулся медленно. Казаки ждали молча. Мало кто разговаривал. Многие подгоняли под себя масхалаты — их казаки получили только что, чтобы никто лишний не знал об их существовании.

Когда стемнело, острог погрузился в тишину. Мы выходили через ворота без факелов, без разговоров. Сани укрыли белой тканью. Снег поскрипывал негромко, привычно. Сильного мороза не было.

Я шёл в середине колонны, рядом с обозом. За спиной остался тёмный силуэт Тобольского острога. Впереди лежали четыре дня пути, а в конце — бой, исход которого решит судьбу всей нашей сибирской затеи.

Триста человек в белом скользили сквозь ночь. Впереди Прохор со своими разведчиками уже прошел половину пути.

К вечеру второго дня мы свернули в лес. Разведчики нашли подходящую поляну — достаточно большую, чтобы разместить отряд, но укрытую со всех сторон старыми елями. Снег здесь лежал глубокий, рыхлый, и казаки сразу принялись утаптывать место для ночлега.

— Костры малые, — приказал Ермак, обходя поляну. — По три-четыре человека на огонь. Дым чтоб в ветвях путался.

— Снег будет, — потом сказал он, посмотрев на небо. — К полуночи завьюжит.

Я кивнул. Барометра у меня, понятное дело, не было, но давление чувствовалось и без приборов.

Ужинали всухомятку — сухари, вяленое мясо, горсть сушёных ягод. Горячего не варили, чтобы дым от большого огня не поднялся над деревьями. Я сидел у крохотного костерка с пятью казаками из десятка Мещеряка, грел руки над еле тлеющими углями и слушал, как лес вокруг постепенно затихает.

А потом пришла метель.

Она налетела внезапно, как это бывает в Сибири, — сначала порыв ветра качнул верхушки елей, потом второй, третий, и вот уже снежная круговерть закрыла всё вокруг белой пеленой. Костры зашипели, задымили, некоторые погасли совсем. Казаки заворачивались в тулупы, сбивались теснее, прятали лица от секущего ледяного ветра.

Я натянул капюшон маскхалата поверх шапки и прижался спиной к саням. Видимость упала до нескольких шагов. Соседние костры превратились в размытые оранжевые пятна, а потом и вовсе исчезли в снежной мгле.

И тогда началось странное.

Сначала я услышал крик. Далёкий, протяжный, он пришёл откуда-то из глубины леса и оборвался так же внезапно, как начался. Я решил, что это ветер воет в кронах деревьев — в такую метель любой звук искажается до неузнаваемости. Но крик повторился, ближе, и в нём было что-то почти человеческое.

— Волки? — спросил молодой казак, сидевший рядом.

— Какие волки в такую погоду, — отозвался другой, не открывая глаз. — Волк умнее человека, сидит в логове и ждёт.

Крик раздался снова, но теперь уже с другой стороны поляны. И почти сразу — ещё один, похожий на первый, но ниже, глуше. Казаки зашевелились, потянулись к оружию. Кто-то вытащил саблю, кто-то взял пищаль.

— Тихо, — донёсся голос Ермака откуда-то из снежной пелены. — Всем оставаться на местах.

Я встал, пытаясь хоть что-то разглядеть в метели. Снег бил в лицо, слепил глаза. И тут я увидел… что-то. Тень, силуэт, промелькнувший между деревьями на краю поляны. Слишком большой для человека, слишком быстрый для медведя. Оно двигалось странно, рывками, будто скользило над снегом, не касаясь его.

Я моргнул, протёр глаза. Видение исчезло.

— Максим, — позвал казак изумленным голосом. — Ты видел?

— Метель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Просто метель.

Но сам я не был уверен. В голове всплыли рассказы остяков, которые мы слышали осенью, — о духах леса, о менквах, что бродят в пургу и заманивают путников в чащу. Я всегда считал эти истории обычным фольклором, красивыми сказками…

Стон прервал мои мысли. Низкий, протяжный, он шёл, казалось, отовсюду сразу — из-под земли, с неба, из самого снега. И в этом стоне были слова. Я не мог разобрать их, но ритм, интонация — это была речь. Кто-то или что-то говорило с нами из метели.

Казаки вскакивали на ноги. Кто-то крестился, кто-то бормотал молитву.

— Это они, — прошептал кто-то. — Хозяева тайги. Пришли за нами.

— Замолчи! — рявкнул Матвей Мещеряк, возникая из снежной мглы. Его широкое лицо было спокойно, только в глазах что-то мелькало. — Нечего бабьи сказки повторять. Ветер это. Ветер в деревьях.

Но голос продолжал. Теперь я различал отдельные слова, и от них холодело внутри сильнее, чем от январского мороза.

«Погибнете… все… здесь останетесь… кости ваши…»

— Господи Иисусе, — выдохнул кто-то рядом.

Я мрачно выругался. Разум подсказывал объяснения — акустические эффекты, резонанс ветра в стволах, парейдолия… Но древняя часть мозга, та, что досталась нам от предков, прятавшихся в пещерах, эта часть кричала: беги.

Куда надо бежать, однако, не сообщала.

Ермак появился в центре поляны, будто материализовался из снега. Он стоял прямо, не кутаясь в тулуп, и его голос перекрыл вой метели.

— Казаки! Слушай меня!

Крики и стоны продолжались, но люди повернулись к нему. В этом была какая-то первобытная магия вождя — когда один человек может удержать три сотни на грани паники.

— Я слышу тот же ветер, что и вы, — продолжал Ермак. — И вижу то же, что и вы. Но я прошёл Волгу и Каму, бил ногаев и черемисов, и везде находились те, кто пугал нас страшными сказками.

Савва Болдырев встал рядом с атаманом, положив руку на саблю.

— Татары хитры, — добавил он. — Может, это их уловка. Шаманы Кучума и не такое выделывали.

Черкас Александров кивнул, скрестив руки на груди.

— А коли духи — так что ж? Мы православные люди. С нами крест и Бог. Чего бояться?

Стон из темноты стал громче, настойчивее. «Смерть… смерть вам всем…»

— Пусть кричит, — сказал Ермак. — Хоть до утра. Мы за Сибирь бьёмся не для того, чтобы метели бояться. Кто устал — ложись и спи. Кто не может уснуть — читай молитву. Утром двинем дальше.

Он говорил просто, без пафоса, как говорят с детьми, которых надо успокоить. И это работало. Я видел, как расслабляются плечи казаков, как опускаются руки с оружием.

Матвей Мещеряк прошёл вдоль своих людей, похлопывая каждого по плечу.

— Спите, братцы. Караулы выставлены, костры горят. А духи, коли они есть, нас за три года не взяли — и сегодня не возьмут.

Я снова сел к своему костерку, подбросил веток. Руки слегка дрожали, и я не был уверен — от холода или от пережитого. Голоса из метели не прекратились, но стали тише, отдалённее, будто отступали перед уверенностью казачьих атаманов.

— Думаешь, правда ветер? — спросил у меня казак.

Я помолчал, глядя на пляшущее пламя.

— Думаю, неважно, — сказал я наконец. — Ветер или нет — завтра мы пойдём дальше. А послезавтра ударим по татарам. И никакие голоса из темноты этого не изменят.

Казак кивнул, закутался плотнее в тулуп и через несколько минут засопел. Я остался сидеть, слушая, как метель постепенно стихает, как голоса растворяются в обычном шуме ветра, как ночь медленно поворачивает к утру.

Лиходеев поднял руку, и цепочка белых фигур замерла в снегу. Впереди, саженях в двухстах, темнело пятно татарского дозора — юрты, дымок над костром. Прохор медленно опустился на колени, потом лёг плашмя, вжимаясь в сугроб. Новый масхалат делал его почти невидимым на фоне заснеженной равнины.

Снег скрипел при каждом движении, и потому двигаться приходилось медленно, по-змеиному, проминая его под собой весом тела, а не резкими рывками. Восемь разведчиков растянулись за Прохором редкой цепью — каждый в своём белом балахоне, каждый с замотанным в белое арбалетом за спиной.

Лиходеев достал из-за пазухи подзорную трубу, отогрел окуляр дыханием и осторожно поднёс к глазу. Трое татар. Двое сидели у костра, третий — на караульной вышке, сколоченной из жердей. До главного стана отсюда было пять вёрст, и этот дальний пост должен был загодя предупредить о приближении врага — зажечь сигнальный огонь или послать гонца или поднять шум. Ни того, ни другого, ни третьего допустить было нельзя.

Прохор убрал трубу и повернул голову к ближайшему разведчику — Митяю Косому, лучшему стрелку из самострела во всём отряде. Показал три пальца, потом ткнул в сторону вышки. Митяй кивнул, медленно стягивая арбалет с плеча. Следом за ним то же сделали Онфим Рябой, молодой Васька Коготь, и еще трое. Шесть стрел на троих татар — больше и не требовалось.

Ползли ещё полчаса. Солнце уже садилось, окрашивая снега в розовое, и это было хорошо — смотреть против закатного света трудно, глаза слезятся. Татары на посту щурились в сторону запада, не замечая, как белые фигуры подбираются с востока.

На полсотни саженей Прохор остановил отряд. Ближе подползать было рискованно — татары могли заметить движение. Лиходеев снова поднял руку, растопырил пальцы, потом сжал кулак. Сигнал к стрельбе.

Митяй Косой вскинул арбалет. В морозной тишине щёлкнул спуск. Почти одновременно хлопнули остальные самострела. Караульный на вышке дёрнулся и повалился набок. Один из татар у костра опрокинулся в снег. Второй успел вскочить, схватиться за саблю — и тут же упал, получив болт в грудь и в голову.

Разведчики рванулись вперёд, уже не таясь. Прохор бежал первым, выхватив нож. Но добивать оказалось некого — все трое татар были мертвы. Митяй, как всегда, попал точно в горло.

Лиходеев быстро осмотрел юрту. Никого. Хорошо.

— Тела в сугроб, — приказал он. — Костёр не тушить — пусть горит. Издали будет казаться, что всё как прежде.

Разведчики работали споро. Через четверть часа ничто не выдавало произошедшего — только три холмика свежего снега там, где прикопали убитых, да отсутствие людей у огня. Но издалека этого не разглядеть.

До ближнего поста оставалась верста с небольшим. Прохор дал людям короткую передышку — погреться у захваченного костра, перезарядить арбалеты. Потом снова скомандовал выдвигаться.

Теперь ползти было тяжелее. Сумерки сгущались, мороз крепчал. Снег набивался за шиворот, в рукава, таял на теле. Масхалаты, которые утром казались таким чудом хитрости, теперь промокли и заледенели, хрустели при каждом движении. Прохор стиснул зубы и полз вперёд, стараясь не думать о холоде.

Ближний пост оказался серьёзнее дальнего. Две юрты, не меньше шестерых караульных. Отсюда до главного стана было рукой подать — может, верста, может, чуть больше. Если поднимется шум, татары услышат.

Лиходеев долго изучал пост в трубу. Двое часовых ходили дозором вокруг юрт, остальные, похоже, грелись внутри. Это усложняло дело. Снять двоих снаружи несложно, но как быть с теми, кто в юртах?

Прохор подозвал всех.

— Ждём, — прошептал он. — Когда оба дозорных сойдутся на дальней стороне, бьём. Потом бегом к юртам, режем тех, кто внутри. Тихо. Ножами.

Разведчики кивнули. Ждать пришлось долго — дозорные ходили неспешно, и сходились нечасто. Наконец оба оказались по ту сторону юрт, скрытые от основного стана.

Шесть щелчков арбалетов. Два тела упали в снег.

Разведчики рванулись вперёд. Прохор первым откинул полог ближайшей юрты и нырнул внутрь. Тесно, темно, пахнет дымом и кислым кумысом. Двое татар у очага вскинули головы — и умерли прежде, чем успели закричать. Лиходеев работал ножом быстро и точно.

Из соседней юрты донеслась возня, сдавленные хрипы, потом тишина. Прохор выбрался наружу, вытирая клинок о полу халата убитого. Его люди один за другим выходили из юрт, отрицательно качая головами — никто не ушёл, никто не поднял тревогу.

Все шестеро мертвы. Сработало.

Лиходеев огляделся. Впереди, за версту, расстилался главный стан. Тысячи костров мерцали в синих сумерках, тысячи юрт темнели на снегу. Масштаб увиденного заставил его на мгновение замереть.

— Подползаем ближе, — тихо приказал он. — Надо разглядеть, где у них пушки. Может, сейчас получится. Луна хорошо светит.

Снова поползли. Теперь уже совсем медленно, вжимаясь в каждую ложбинку, в каждый бугорок. Масхалаты снова делали их невидимыми — белые призраки на белом снегу. Прохор остановился и достал трубу.

Стан был огромен. Юрты стояли рядами, насколько хватало глаза. Между ними сновали люди, горели костры, ржали кони. Прохор попытался прикинуть численность и сбился со счёта. Три тысячи? Пять? Больше?

Он медленно водил трубой по стану, выискивая пушки. Бухарские орудия должны были где-то стоять — не зарыли же их татары в снег. Скорее всего, на возвышении, откуда удобно стрелять, или возле шатра какого-нибудь военачальника.

Митяй подполз ближе, тронул за плечо.

— Вон там, Прохор. Левее. Видишь, где шатёр с бунчуком?

Лиходеев навёл трубу. Точно — возле большого шатра с конскими хвостами на шесте стояли десять орудия на колёсных станках. Небольшие, фунтов на пять — шесть, но крайне опасные. Рядом громоздились мешки — должно быть, с ядрами и порохом.

— Ещё две пушки справа, — прошептал Онфим. — У крайних юрт. Видать, второй караул.

Итого пятнадцать. Немного, но если ударят по атакующим, мало не покажется.

Он продолжал осматривать стан, запоминая расположение.

И чем дольше Прохор смотрел, тем сильнее сжималось сердце.

Татар было много. Очень много. Сотни костров, тысячи воинов. А казаков — всего три сотни.

Лиходеев опустил трубу и перевёл дух. Рядом лежали его разведчики, такие же белые и неподвижные, как сугробы. Он видел их лица — сосредоточенные, напряжённые. Митяй беззвучно шевелил губами, должно быть, молился. Молодой Васька Коготь смотрел на стан расширенными глазами, и в этих глазах Прохор видел то же, что чувствовал сам.

Глядя на это море юрт, на эти тысячи огней, на тёмные силуэты всадников, что проезжали между кострами, Лиходеев впервые за много лет усомнился.

Получится ли?

Мы шли уже много часов. Луна то появлялась в разрывах облаков, то снова пряталась, и тогда приходилось идти почти на ощупь, ориентируясь на спину впереди идущего. Холод пробирал до костей.

Затем колонна остановилась, тихо и неслышно. Пришли, похоже. Огни вдалеке.

Я достал из-за пазухи подзорную трубу. Навёл на россыпь далёких огней. Костры, много костров. В морозном воздухе я слышал отдалённые голоса. Татарский лагерь жил обычной ночной жизнью.

— Сажен восемьсот, — прошептал я Ермаку.

Атаман кивнул. Нужно было подойти немного ближе, чтобы пушки были эффективней. С охраной, как я понял, уже поработали разведчики Лиходеева.

Последний отрезок пути мы преодолевали ползком. Сани тащили на руках, по пять человек на каждые, проваливаясь по пояс в снег. Пушки, казалось, весили втрое больше обычного. Пот замерзал на лбу ледяной коркой.

Потом Ермак скомандовал разворачиваться.

Казаки разгребали снег, расчищая позиции для пушек. Лафеты ставили прямо на утоптанный наст. Другие разворачивали щиты, втыкая их заострённые концы в снег, образуя полукруг. Между щитами оставались промежутки для пушечных стволов.

Целиться в темноте точно невозможно, но направления известны, и на рассвете останется только скорректировать.

Ночью начинать бой нельзя. Татар много, они смогут обойти, а мы их не увидим.

Пушки уже были заряжены. Положили запасные заряды, раскладывали в строгом порядке, чтобы в горячке боя не путаться.

Пищальники занимали позиции за щитами, проверяли оружие. Всё это делалось почти наощупь, в ночной темноте.

К тому времени, когда восточный край неба начал едва заметно сереть, мы были готовы. Триста человек в белом расположились на снегу полукольцом, двадцать шесть пушечных жерл смотрели на татарский лагерь.

Я снова поднял трубу. Костры догорали, но в лагере ещё было темно. Слышались голоса — татары просыпались, начинали обычный день. Они не знали, что скоро их мир рухнет.

Ермак стоял рядом, неподвижный, как изваяние. Только глаза блестели в предрассветных сумерках.

Мы ждали рассвета.

Глава 17

Небо на востоке начало сереть, но татары нас до сих пор не замечали.

Ермак поднял руку.

— Готовсь!

— Пали!

Шесть пушек рявкнули одновременно, взметнулось облако порохового дыма. Я прижал к глазам трубу, не обращая внимания на звон в ушах.

Там, где была левая позиция, вспыхнул огненный столб. Шрапнель угодила точно в цель, и пороховые мешки рванули, разметав людей, пушки, остатки шатра. Грохот взрыва докатился до нас через мгновение.

Вторая позиция уцелела (то есть не взорвалась) — я видел, как из-под войлочных покрывал показались стволы орудий, как выбежали из ближайшей юрты люди в бухарских халатах.

— Банить! Заряжай!

Расчёты работали как заведённые. Сухой банник прошёлся по стволу, следом — мокрый. Новый картуз с порохом, войлочный пыж, шрапнельный снаряд.

Бухарские пушкари пытались развернуть свои орудия в нашу сторону. Я видел, как они суетятся, как один из них машет руками, отдавая приказы.

— Готово!

— Пали!

Второй залп накрыл позицию прежде, чем татарские пушки успели выстрелить. Шрапнель рвалась над самыми головами пушкарей, сея смерть свинцовым дождём.

И тут с дальнего края стана, откуда мы не ждали опасности, ударил пушечный выстрел. Ядро пробило щит и зарылось в снег позади позиции, чудом никого не задев.

— Третья точка! — крикнул я, разворачивая трубу. — Там, за большой юртой!

Я увидел их — пять орудий, спрятавшиеся за дровяными кучами, и расчёты, лихорадочно заряжающие пушки. Успело выстрелить только одно — наверное, было заряжено с вечера.

— Орудия — разворот вправо! Цель — за большой юртой!

Казаки налегли на станины, разворачивая тяжёлые стволы.

— Пали!

Шрапнель накрыла и эту позицию. Я видел, как попадали фигурки пушкарей.

Стан проснулся. Из юрт выбегали люди, хватали оружие. Крики, звон металла, ржание лошадей — всё смешалось в один непрерывный шум.

Первая волна атакующих ринулась к нашей позиции. Татары бежали на нас, натягивая луки, оставив лошадей за спиной, понимая, что те не пройдут по снегу.

Но снег остановил и их лучше любой стены. Люди тоже тонули в белой пелене по пояс, почти по грудь.

— Легкие орудия — картечью — пали!

Двадцать пушек ударили разом. Передние ряды атакующих просто исчезли — картечь смела их, как ураган сметает сухие листья. Те, кто шёл следом, падали на тела товарищей, слышались крики боли и ярости.

Стрелы полетели на нашу позицию чёрной тучей. Они стучали о щиты, вонзались в дерево, застревали в шкурах. Казаки пригибались за укрытиями, но несколько человек всё же было ранено — стрелы находили щели между щитами, рикошетили.

— Терпим, братцы! — крикнул Ермак. — Щиты держат!

Большие пушки продолжали работать по стану. Шрапнельные бомбы рвались над юртами, над скоплениями воинов, над коновязями. Паника там нарастала с каждым разрывом.

Татары не отступали. Вторая волна атакующих нахлынула на позицию — пешие, увязая в снегу. Они лезли через тела своих товарищей, и некоторые уже были в тридцати саженях от наших укреплений.

— Гранаты готовь!

Казаки зажгли фитили. Я увидел, как их руки взметаются вверх и чёрные шары летят навстречу атакующим, взрываясь в снегу и в воздухе, осыпая их чугунными осколками.

Десятки гранат полетели вслед за первой. Взрывы вспахивали снег, валили людей пачками. Но татары всё лезли — отчаянно, не считаясь с потерями.

Справа раздался крик:

— Обходят! Обходят!

Я обернулся. Часть татар обогнула нашу позицию и теперь атаковала с фланга. Оттуда дождем полетели стрелы.

Казаки с арбалетами перебежали в ту сторону и открыли стрельбу. Арбалетные болты летели точно и страшно — каждый выстрел валил человека.

Легкие пушки развернулись и ударили картечью по обходящей группе. Снег окрасился красным.

Но некоторые всё же прорвались совсем близко. Я видел искажённые яростью лица в пяти саженях от щитов.

— Огнемёты!

Казаки просунули за щиты железные трубки. За их спинами другие качали меха, нагнетая давление в бочонки с зажигательной смесью. Струи огня ударили в атакующих.

Крики горящих людей были страшны. Они катались по снегу, пытаясь сбить пламя, но огонь плохо гас даже от снега — прилипал к телу и горел.

Я снова поднял трубу, осмотрел стан. Большие пушки сделали своё дело — множество юрт попало под шрапнель, пороховые запасы взорвались. Тела лежали повсюду, и живые метались между ними, не зная, куда бежать.

Перед нашей позицией образовался настоящий вал из мёртвых тел. Снег пропитался кровью на сотню саженей вокруг. Раненые стонали, ползли назад.

Пороха у нас было вдоволь. Большие пушки продолжали методично разрушать стан, а лёгкие встречали картечью каждую попытку приблизиться.

Солнце поднялось над горизонтом, и я увидел, что атаки прекратились. Татары отхлынули назад, к юртам. Там началось какое-то движение. Люди что-то кричали, перебегали с места на место.

И тут над станом разнёсся крик — сначала один голос, потом десятки, сотни:

— Шир! Шир! Аман!

Мир. Сдаёмся.

— Прекратить огонь! — скомандовал Ермак.

Пушки смолкли. В наступившей тишине особенно громко звучали стоны раненых и треск огня.

Из стана вышел человек и медленно побрёл к нам через залитое кровью поле. Это был старик в богатом халате, расшитом золотом, — мурза, не иначе. Но голова его была непокрыта, седые волосы развевались на морозном ветру.

— Голову обнажил, — негромко сказал Ермак, и в его голосе послышалось уважение к человеку, решившему прекратить бессмысленную бойню. — По-ихнему это значит — на твою милость отдаюсь, делай что хочешь.

В руках старик держал кусок светлой ткани. Древний знак, понятный всем народам: я сдаюсь, я прошу пощады.

Казаки молча смотрели, как он приближается. Позади него, из дыма и хаоса разорённого стана, выходили другие — женщины, старики, воины, побросавшие оружие. Тысячи глаз смотрели на нас — кто со страхом, кто с ненавистью, кто с покорностью.

Мурза остановился в двадцати шагах от наших щитов. Ветер трепал полы его халата, но старик стоял прямо. Ермак, сотники, я и переводчик вышли ему навстречу.

— Кто ты? — спросил Ермак через нашего переводчика.

Старик стоял прямо, сохраняя достоинство, несмотря на все унижение.

— Я — мурза Алтынбек, — ответил он хриплым голосом. — Из рода Тайбугинов. Пришёл говорить от имени всего народа.

Имя это когда-то слышалось у нас. Мурза был один из старейших и уважаемых татарских вельмож, из тех, что помнили ещё времена до Кучума, когда сибирские татары жили под властью потомков Тайбуги. Человек с весом и влиянием.

Ермак кивнул, признавая статус посланника.

— Говори, мурза.

— Мы просим пощады, — произнёс он, и слова эти дались ему явно нелегко. — Довольно крови. Наши воины пали, наши юрты горят, наши женщины плачут. Мы не победим в этом бою. Мы сдаёмся на твою милость, атаман.

Ермак выслушал перевод Кузьмы и долго молчал, глядя на старого мурзу.

— Пусть сюда придёт хан Канай, — наконец сказал Ермак. — И с ним — мурза Кутугай. И ещё десять влиятельных мурз. Тогда будем говорить и действовать.

Алтынбек склонил голову.

— Хорошо, атаман. Я передам твои слова.

Он обернулся к татарскому стану и прокричал что-то на своём языке. Из-за ближайшей юрты выскочил молодой воин, подбежал к мурзе, выслушал приказание и помчался обратно, утопая в снегу.

Потянулись минуты ожидания. Казаки стояли наготове, не опуская оружия. Я заметил, как несколько стрелков перезаряжают пищали — на всякий случай. Ермак неподвижно смотрел на вражеский стан, и лицо его было непроницаемо.

Прошло около получаса, прежде чем от татарских шатров отделилась группа людей. Впереди шёл мальчик — хан Канай, тринадцатилетний властитель Сибирского ханства, ставший им после гибели своего отца Кучума. Рядом с ним ступал высокий старик — мурза Кутугай, наставник юного хана и фактический правитель татар. За ними следовали ещё десять мурз, все в богатых одеждах, но без оружия.

Они приближались медленно, увязая в снегу. Канай шёл с поднятой головой, стараясь держаться по-царски, но я видел, как дрожат его губы — от холода или от страха, а может, от того и другого. Кутугай поддерживал мальчика под локоть, помогая преодолевать сугробы.

Наконец они остановились перед нашими позициями. Кутугай выступил вперёд и заговорил — голос его был низким, властным, но в нём слышалось смирение. Признал человек проигрыш.

— Атаман Ермак, — перевёл наш толмач его слова, — мурза Кутугай от имени хана Каная и всего татарского народа просит мира. Мы готовы принять твои условия.

Ермак кивнул и заговорил — медленно, чётко, давая переводчику время переводить каждую фразу.

— Хан Канай, мурза Кутугай и все присутствующие здесь мурзы пусть поклянутся на Коране, что признают власть московского государя. Будут ему подчиняться и платить ясак, как положено подданным.

Я видел, как передёрнулось лицо Кутугая при этих словах, но он сдержался и молча кивнул.

— Далее, — продолжал Ермак. — Все ваше оружие — луки, сабли, копья, пушки и всё прочее — передадите нам. Сейчас же. Также отдадите все драгоценности и ценные вещи.

Кутугай снова кивнул, хотя в его глазах опять мелькнула боль.

— И ещё, — Ермак чуть возвысил голос, — дадите двенадцать влиятельных мурз в аманаты. Они будут жить в Кашлыке как залог того, что татары не нарушат мира и не поднимут оружия против казаков.

Тут я тронул атамана за рукав и тихо шепнул:

— Ермак Тимофеевич, потребуй ещё пять сотен работных людей для строительства по весне. Тобольск ставить надо, а рук не хватает…

Атаман чуть повернул голову, взглянул на меня и едва заметно кивнул.

— И последнее, — сказал он татарам. — По весне пришлёте пятьсот работных людей для строительства. Будут работать под нашим присмотром, пока не закончим дело.

Кутугай выслушал перевод и переглянулся с другими мурзами. Те угрюмо молчали, но никто не возразил. Наконец наставник юного хана снова повернулся к Ермаку.

— Мы принимаем все твои условия, атаман, — сказал он. — Но у нас есть одна просьба. Не трогай нашу веру и наши обычаи. Позволь нам жить по законам предков, молиться нашему Богу, соблюдать наши обряды.

Ермак помолчал, обдумывая ответ. Хотя он был очевиден — попытка насильно обратить татар в христианство вызвала бы бесконечные восстания и сопротивление. Разумнее позволить им сохранить веру, получив взамен покорность и ясак.

— Добро, — наконец сказал атаман. — Веру вашу трогать не станем. Живите по своим обычаям, молитесь своему Богу. Но московскому государю служите верно.

Кутугай склонил голову в знак согласия. Затем он обернулся к одному из мурз и отдал приказания на татарском. Тот поспешил обратно в стан.

Через некоторое время к краю татарского лагеря потянулись вереницы людей. Они несли оружие — луки, колчаны со стрелами, сабли в ножнах и без, ножи. Отдельно, на волокушах, тащили пушки — все двадцать. Всё это оставляли в огромной куче на утоптанном снегу.

Рядом росла другая куча — ценности. Богатые халаты и шубы, серебряная посуда, украшения, ковры, дорогая сбруя. Татары отдавали всё, что имело хоть какую-то ценность, и лица их были мрачны, как даже не знаю, что.

Разумеется, они много чего припрятали, как из оружия, так и из ценных вещей, но проверить это невозможно.

Потом привели аманатов — двенадцать мурз, молодых и не очень, знатных родов. Они стояли кучкой, понурив головы, и я видел, как некоторые из них с трудом сдерживают слезы. Расставание с семьями, неизвестность будущего, унижение — всё это было для них очень невесело.

Ермак осмотрел добычу и нахмурился. Умеет же делать атаман недовольную физиономию, когда это необходимо.

— Много добра, — сказал он Кутугаю. — Нам своими силами до Кашлыка не довезти. Дай людей и сани.

Мурза склонил голову и отдал распоряжения. Татары привели несколько десятков больших саней и выделили людей — крепких мужчин, которые должны были тащить добычу по снежной целине. Лошадей не запрягали — по такому глубокому снегу кони не прошли бы и версты. Всё придётся везти на себе, как бурлаки тянут барки против течения.

Казаки быстро грузили трофеи на сани. Оружие связывали в тюки, ценности укладывали в мешки и короба. Пушки привязали к отдельным волокушам. Работа шла быстро, несмотря на мороз, усталость после бессонной ночи и бой.

Наконец всё было готово. Длинная вереница саней вытянулась по снежной равнине. Татарские работники потащили сани, казаки встали сзади и спереди, охраняя добычу и пленников. Аманаты шли отдельной группой, под присмотром десятка стрелков. Не думаю, что побегут.

Ермак в последний раз оглянулся на татарский стан — разорённый, притихший, окутанный дымом догорающих юрт. Хан Канай и мурза Кутугай стояли на краю лагеря, глядя нам вслед. В глазах мальчика-хана, как мне показалось, была ненависть, а у Кутугая — холодный расчёт человека, который ещё не сдался до конца. Уцелеет ли его власть теперь? Может, еще попросит ради этого даже помощи у Ермака. Политика — штука такая.

— Трогай! — скомандовал атаман, и наш отряд двинулся в обратный путь.

Снег скрипел под полозьями саней, казаки негромко переговаривались, делясь впечатлениями от ночного боя. Кто-то затянул песню — тихую, протяжную, под стать бескрайним сибирским просторам. Я шёл рядом с Ермаком, чувствуя странную смесь усталости и удовлетворения.

Мы победили. Не уничтожили врага — подчинили его. Заложили основу для чего-то большего, чем простой набег. Сегодняшняя капитуляция татар означала признание русской власти над Сибирью — пусть пока только формальное, пусть подкреплённое лишь клятвами на Коране и заложниками в Кашлыке. Но это лишь начало.

А пятьсот работников по весне — это означало, что Тобольск будет построен. Настоящая крепость, форпост нашего присутствия в этих землях. Я в очередной раз представлял себе план будущего города — огромный город на высоком берегу Иртыша, с башнями, воротами, церковью и посадом. Когда-нибудь он станет столицей всей Сибири…

Но это были мысли о будущем, а пока нам предстоял долгий путь по зимней тайге, с тяжело гружёными санями, пленниками и добычей. Путь домой — в Кашлык, нашу временную столицу в покорённой (хотя и не до конца) земле.

Глава 18

Кашлык показался примерно в полдень. Я шёл на лыжах, отталкиваясь палкой, и думал только о тепле. Поход и сражения вымотали всех — большинство казаков брели молча, экономя силы.

Впереди, рядом с Ермаком, двигались сани с аманатами. Двенадцать знатных татар — сыновья и племянники мурз, молодые беки из лучших родов — сидели грустно и неподвижно, закутанные в меха. Они почти не разговаривали всю дорогу, только изредка перебрасывались короткими фразами на своём языке. Ничего хорошего они, похоже, не ждали. Позади них тянулся целый обоз — несколько десятков татарских саней, гружённых добычей.

— Максим! — окликнул меня Мещеряк, шедший впереди.

Он, в отличии от многих, сохранил силы и бодрость к концу похода.

— Гляди, встречают!

Я увидел, что к городским воротам выходили люди. Сначала несколько человек, потом десятки. Они махали руками, что-то кричали — ветер относил слова в сторону, но радость в их голосах угадывалась безошибочно.

Колонна миновала замерзший Иртыш и остановилась у ворот Кашлыка. Казаки, женщины, дети, все кинулись к нам.

— Вернулись! — кричали они, обступая Ермака. — Живы! Слава Богу!

— Вернулись, — отвечал Ермак. — Вернулись с победой.

Казалось, весь город высыпал на улицы. Люди смотрели на обоз с добычей, на аманатов, на усталых казаков — и в их глазах читалось облегчение. Они ждали нас. Они боялись, что мы не вернёмся.

— Стойте! Слушайте меня! — скомандовал Ермак, дойдя до места перед воротами острога — так называемой «площади», где люди собирались в случае каких-то важных событий.

Жители Кашлыка столпились вокруг.

Ермак обвёл взглядом собравшихся. Он выглядел усталым, но голос его звучал твёрдо:

— Люди! Враг повержен!

По толпе прокатился радостный, но местами и недоверчивый гул.

— Татары, что подняли на нас руку, разбиты! — продолжал Ермак. — Они признали нашу силу и поклялись на своей священной книге подчиниться. Они сдали нам всё оружие — и пушки, и луки, и сабли. Они отдали нам богатства, что копили поколениями. Сейчас им даже нечем воевать — почти все их оружие у нас. И они дали нам в залог своей верности двенадцать знатных заложников из лучших родов.

Он указал на аманатов. Молодые татары стояли неподвижно, глядя перед собой. На их лицах застыло выражение мрачной покорности судьбе.

— Эти люди будут жить среди нас, — сказал Ермак. — С ними обходиться честно и справедливо. Пока они здесь, их отцы и братья не посмеют нарушить клятву.

Я видел, как некоторые казаки переглянулись.

— Войне с татарами конец! — провозгласил атаман. — Но расслабляться нам нельзя.

Гул стих. Люди насторожились.

— В паре сотен вёрст ниже по Иртышу, — Ермак указал рукой на юг, — бухарцы ставят свой город. Они пришли сюда торговать, но торговля их — только прикрытие. Бухара хочет заполучить всю Сибирь. И этот враг, братцы, посильнее татар будет.

Тишина стала гнетущей. Я почувствовал, как напряглись люди вокруг меня. Только отдышались от одной войны — и вот уже маячит другая.

— Но сегодня об этом думать не будем! — Ермак вдруг улыбнулся, и его суровое лицо преобразилось. — Сегодня празднуем победу! Враг разбит, добыча богатая, все живы, зима не суровая — чего ещё казаку надо? Гуляем!

Площадь взорвалась криками радости. Казаки обнимались, хлопали друг друга по плечам, смеялись. Напряжение последних недель наконец отпустило людей.

Я отошёл в сторону, прислонившись к стене какой-то избы. Погода и правда стояла относительно тёплая для сибирской зимы — градусов пять мороза, не больше. Ветра почти не было. Хороший день для праздника.

— Максим! — рядом возник староста Тихон Родионович. — Пойдём, поможешь с трофеями разобраться. Ты у нас грамотный, а там считать надо и записывать, людей на это не хватает.

Следующие два часа мы разгружали обоз. Татарские возницы сносили добычу в указанные места, складывая всё в аккуратные кучи на площади и в других местах, где им было указано. Я и другие, владеющие грамотой, записывали на бумаге, что и сколько привезли.

Добыча впечатляла. Пушки, сабли, луки, стрелы, ножи, кольчуги… Отдельно лежало оружие знатных мурз — клинки дамасской стали в богатых ножнах, украшенных золотом и самоцветами.

А ещё — серебряная посуда. Блюда, кубки, кувшины. Золотые украшения — браслеты, ожерелья, серьги. Драгоценные ткани — шёлк, бархат, парча. Меха — соболь, горностай, чёрно-бурая лисица. Всё это копилось у татарской знати поколениями и теперь перешло к нам.

— Богато, — хмыкнул Савва, разглядывая золотой пояс с рубинами. — На Руси за такое целое село купить можно. И не одно. Даже не два.

— Часть и пойдёт на Русь, — отозвался я. — За них купим себе то, чего не хватает. Сами всё не сделаем.

— Это верно. Но своё возьмём, а?

— Атаман решит.

Когда обоз разгрузили, татарских возниц отпустили. Они ушли молча, не оглядываясь. Только один посмотрел на меня долгим взглядом. Я не понял, что было в его глазах — ненависть, смирение, усталость? Потом он отвернулся и ушел.

Аманатов разместили в нескольких избах. Ермак отрядил охрану, но приказал обращаться с заложниками достойно. Молодые татары приняли всё это молча, с каменными лицами. Они знали свою судьбу, но от этого не становилось легче.

Я заглянул к ним позже. Самому младшему было лет четырнадцать, самому старшему — около двадцати пяти. Все они были одеты богато.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил я. Как я уже понял, некоторые говорили по-русски.

Они не ответили. Только один, смуглый юноша с серьгой в ухе, поднял на меня глаза. В его взгляде не было страха — только холодная гордость.

— Мы не нуждаемся в вашей заботе, — сказал он по-русски, почти без акцента. — Делайте, что должны.

Я кивнул и вышел. Охранник за дверями пожал плечами:

— Гордые. Ничего, обвыкнутся.

К вечеру на площади разожгли костры, выкатили бочки с вином. Женщины из местных приготовили еду — мясо, рыбу, каши. Пахло дымом, жареным мясом и праздником.

Я сидел у одного из костров вместе с людьми Мещеряка. Один, уже изрядно захмелевший, рассказывал молодой остячке про наш поход — привирая, конечно, но слушательница внимала ему с восторгом. Сам Матвей сидел чуть поодаль, разговаривая с Иваном Кольцо. Они о чём-то спорили негромко, но без злости — просто два сотника обсуждали дела.

Ермак ходил между кострами, пил с казаками, слушал их разговоры. Он не позволял себе напиться — атаман всегда держал голову ясной, — но и не избегал общего веселья.

Когда он подошёл к нашему костру, я подвинулся.

— Садись, атаман.

— Сиди, Максим, — отмахнулся Ермак. — Я не буду. Хочется походить. Не верится, что с татарами у нас получилось.

Он помолчал, глядя на пламя.

— Хорошо повоевали, — сказал он наконец. — Теперь бы год передохнуть.

— Бухарцы не дадут, — отозвался я.

— Не дадут, — согласился Ермак. — Но это потом. Сегодня — празднуем.

Он отошёл к следующему костру, и я снова остался один со своими мыслями. Вокруг веселились люди — пили, пели, плясали. Кто-то затянул песню. Огни костров отражались в окнах изб, и Кашлык казался совсем уютным.

Часть добычи распределили между казаками. Каждый получил свою долю — по обычаю, равную, независимо от звания. Атаман и сотники взяли столько же, сколько рядовые.

Остальное — большую часть — сложили в общую казну. Оно пойдёт на Русь, на продажу, а на вырученные деньги купим то, что нам нужно позарез.

Я вертел в пальцах серебряную монету. Смотрел на нее и думал, что завтра всё может начаться сначала. Бухара не отступит. Татарские мурзы могут нарушить клятву. Москва может забыть о нас. Столько всего может пойти не так.

Но сегодня мы праздновали. Враг был повержен. Заложники сидели под охраной. Трофеи складывались в кучи, которые казались горами в свете костров. Казаки пили вино и радовались тому, что живы и что победили.

Зима прошла тихо. Так тихо, что порой я сам не верил в это странное, почти неестественное спокойствие.

Шла неделя за неделей, месяц за месяцем — и ничего не происходило. Татар не было видно и не было слышно. То ли они держали клятву, данную на Коране, — признав власть русского царя и самого Ермака, — то ли боялись за жизнь двенадцати аманатов, что жили теперь среди нас. А может, просто поняли, что с Ермаком лучше не связываться.

Весть о нашей победе разошлась по всей округе быстрее, чем я ожидал. Люди удивлялись, качали головами, передавали друг другу рассказы о том, как горстка казаков разбила войско хана. С каждым пересказом история обрастала новыми подробностями — одни говорили, что у нас огненные трубы, мечущие гром, другие — что боги воюют на нашей стороне. Пусть говорят. Страх — тоже оружие.

Некоторые племена остяков и вогулов пришли сами. Пришли с дарами — с мехами, вяленой рыбой, шкурами. Поздравляли Ермака с победой, кланялись, признавали его силу. Ермак принимал их сдержанно, с достоинством, не унижая и не возвышая. Еще раз давал понять: мы здесь надолго.

Мы посовещались — Ермак, сотники, я — и решили так: с некоторыми родами остяков и вогулов договориться о союзе. В случае войны они выступают на нашей стороне. Взамен мы немного снизим им ясак и раздадим часть трофейных татарских луков со стрелами и другого оружия. Татарские составные луки были куда лучше тех, что имелись у лесных охотников.

Так мы получили ещё около двухсот воинов. Почти в полтора раза увеличили свою армию! Конечно, из пушек остяки и вогулы стрелять не будут — это не их. Но ножи и стрелы — тоже грозная сила, и они умеют с ними обращаться.

А я провёл остаток зимы всё в той же работе.

Делал оружие. Лил железо и бронзу. Готовил порох — смешивал селитру, серу, уголь в нужных пропорциях, следил за качеством. Дни были похожи один на другой.

Зима в Сибири долгая. Долгая и тёмная. Солнце едва показывалось над горизонтом, а потом снова пряталось, и мир погружался в серую мглу. Казаки жались к кострам, грели руки, травили бесконечные байки.

Аманаты жили среди нас. Двенадцать заложников — молодые, гордые, хмурые. Они не пытались бежать. Ели нашу еду, сидели у наших костров, молчали. Иногда я ловил на себе их взгляды — внимательные, изучающие. Но заговорить со мной они не решались.

Бухарцы себя никак не проявляли. Не показывались в наших краях. Ни купцов, ни послов, ни лазутчиков. Тишина.

Но все мы знали — это затишье перед бурей.

Весна пришла на Иртыш бурно, с треском ломающегося льда и гулом талых вод. Река вздулась, посерела, понесла к низовьям коряги, вывороченные с корнем деревья и целые островки прошлогоднего камыша. К середине апреля лёд сошёл окончательно, и мы впервые за долгую зиму могли смотреть на воду без ощущения, что она сковала нас здесь, как узников.

Я стоял на стене Кашлыка, когда дозорный неподалеку от меня что-то заметил на реке.

— Лодки! — крикнул казак вниз, во двор. — Четыре штуки, с запада идут! Кто — не поймешь!

Кашлык мгновенно ожил. Казаки, только что лениво грев¬шиеся на первом тёплом солнце, хватали пищали и сабли. Прибежавший Мещеряк уже отдавал команды, расставляя людей по стенам. Ермак пришел к нам на стену.

— Что там? — спросил он у меня.

— Непонятно пока, атаман. Идут с запада, от русской стороны. Но мало ли кто…

Лодки приближались, и я мог разглядеть их лучше. Они напоминали наши струги, но были построены иначе — шире в корпусе, с более высокими бортами. Хорошие лодки, добротные, явно не наспех сколоченные. На каждой сидело по полтора-два десятка человек. Пушек не видно, но пищали у людей были. Вооружены хорошо, не налегке отправились.

— Наши, похоже, — сказал Ермак. — Но быть готовыми к бою!

Перестраховывался. Слишком мало народу в лодках, ничего они нам не сделают. Не самоубийцы же, в самом деле.

Лодки подошли к берегу ниже крепости, туда, где мы устроили причал для наших стругов. Люди в них — русские, не татары и не бухарцы. Часть из них одета очень хорошо, по-купечески. На носу передней лодки стоял крупный мужчина в дорогом суконном кафтане, отороченном мехом.

— Эй, на стенах! — закричал он, сложив ладони рупором. — Не стреляйте! Мы от Строгановых! Свои!

Казаки на стенах переглянулись.

— От Строгановых, говоришь? — крикнул атаман в ответ. — Ну хорошо!

— От тех самых Строгоновых, от тех самых! — весело отозвался человек в дорогом кафтане. — Открывайте ворота, поговорим!

Ермак помолчал, разглядывая прибывших. Наконец он кивнул.

— Отворяй!

Тяжёлые ворота Кашлыка со скрипом распахнулись. Ермак вышел им навстречу, за ним — я, Мещеряк и ещё несколько сотников. Мы остановились шагах в десяти от лодок, не приближаясь к самой воде.

Человек в дорогом кафтане соскочил на берег первым, увязнув сапогами в раскисшей глине. Он был немолод, лет сорока пяти, с окладистой немного рыжеватой бородой, хитрыми маленькими глазками и тем особым выражением лица, какое я замечал у людей, привыкших считать себя выше других. За ним на берег выбрались ещё несколько человек — тоже одетые по-купечески, но попроще.

— Ермак Тимофеевич! — провозгласил рыжебородый, раскинув руки, будто собирался обнять атамана. — Вот радость-то! Живой! Здоровый! А мы уж и не чаяли!

Ермак не двинулся с места. Лицо его оставалось каменным.

— Ты кто таков будешь?

— Я-то? — Рыжебородый картинно поклонился. — Лука Фомич Вяхирев, приказчик Строгановых. По особым поручениям хозяев езжу, дела важные решаю. А это вот что же получается — встречаете гостей с такой кислой рожей? Негоже так, негоже!

Он хохотнул, обводя взглядом хмурые лица казаков.

— Гостей, говоришь? — Ермак шагнул вперёд. — Странные вы гости, Лука Фомич. Что-то не было вас видно раньше, когда мы здесь околевали без пороха, без свинца, без хлеба. Когда татары нас со всех сторон жали. А теперь, как мы сами всё наладили, — вот они, гости, тут как тут.

Вяхирев развёл руками с таким видом, будто Ермак сказал что-то несуразное.

— Так ведь дорога неблизкая, атаман! Пока вести дошли, пока собрались… Да и зимой разве поплывёшь? Вот, по первой воде и отправились. Радоваться надо! А ты серчаешь.

— Радоваться, — повторил Ермак без выражения. — А зима у вас два года длилась, что ли? Долго ждали первой воды! Ладно. Коли прибыл — говори, зачем. Здесь поговорим или в избу пойдём?

— В избу, в избу, — закивал Вяхирев. — Дело серьёзное, не для чужих ушей.

Мы прошли через ворота и направились к совещательной избе.

Вяхирев уселся на лавку, огляделся с хозяйским видом.

— Ну, атаман, — начал он, положив руки на колени. — Слухи до нас дошли, что ты тут хорошо устроился. Даже, сказывают, татар побил?

— Есть такое, — коротко ответил Ермак.

— Самого Кучума, говорят, со свету сжил? А потом и тех, кто после него, заставил подчиниться?

— И это было.

— Ну вот! — Вяхирев хлопнул себя по коленям. — Вот это дело! Молодец, атаман, молодец!

Он помолчал, склонив голову набок, разглядывая нас всех.

— Да вот беда, атаман. Забыл ты, похоже, кому всем этим обязан.

— И кому же? — изумился Ермак такой дерзости.

— Как кому? Строгановым, конечно! Они тебя сюда направили, они снарядили, они на путь наставили. Кем ты был до них, атаман? Уж прости за прямоту — почти разбойником. С Волги, говорят, бежал! Готов был в любое дело ввязаться, лишь бы прокормиться. А нынче — хозяин земель сибирских! Большой человек! Целое царство под тобой!

Я видел, как белеют костяшки пальцев Ермака, сжимающих край стола. Мещеряк встал со стула, положил ладонь на рукоять ножа.

— И что с того? — спросил Ермак ледяным голосом.

Вяхирев вздохнул, качая головой, будто объяснял неразумному дитяте прописные истины.

— Дело простое, атаман. Строгановы тебя сюда отправили, стало быть, ты перед ними в долгу. Они вложились в твой поход, и теперь хотят получить своё. Передаю тебе их слова: отныне ты должен отдавать им половину всего, что здесь добудешь. Половину мехов, половину серебра, если найдёшь, половину всего прочего. А ещё — весь ясак с местных племён.

— Весь ясак? — переспросил Ермак.

— Весь, весь. Строгановы сами его царю передадут, как положено. А то ты ведь и про ясак забыл небось? Сидишь тут царём, а государю своему законному ничего не шлёшь.

Вяхирев погрозил пальцем с притворной укоризной.

— Взамен Строгановы будут время от времени присылать лодки с порохом и прочими припасами. Не дадут тебе пропасть.

— Не дадут, значит, — мрачно повторил Ермак, покрутив головой.

— Не дадут, не дадут. А вот если заартачишься… — Вяхирев вздохнул, разводя руками. — Тогда быть беде, атаман. Строгановы на тебя разозлятся, это раз. А они люди влиятельные, до самого царя дотянутся. Царь тоже разозлится, это два. Ты же ему ничего не шлёшь! И объявят тебя и весь твой отряд разбойниками. Придут царские войска, схватят всех и закуют в кандалы. Оно тебе надо?

Он замолчал, глядя на Ермака с видом человека, который только что сделал исключительно выгодное предложение и ждёт благодарности.

Ермак поднялся. Медленно, тяжело, как поднимается человек, готовый к драке.

— Вон отсюда, — сказал он негромко.

— Что? — Вяхирев моргнул.

— Я сказал — вон. Убирайся. И радуйся, что я тебя не повесил.

— Атаман, ты подумай…

— Я уже подумал. — Ермак шагнул к нему, и Вяхирев невольно отшатнулся. — За что я должен отдавать половину Строгановым? За то, что они нас сюда бросили? За то, что мы здесь кровью умывались, пока они в тепле сидели? Они и пальцем не шевельнули, чтобы помочь! А теперь явились требовать?

— Ермак Тимофеевич, это неразумно…

— А с царским ясаком, — продолжал Ермак, не слушая, — я сам разберусь. Без тех, кто половину его по дороге сворует. Я знаю вашу породу, Строгановских прихлебателей. Вы своего не упустите.

— Ты пожалеешь об этом, атаман!

— Вон! — рявкнул Ермак.

Мещеряк схватил Вяхирева за шиворот и поволок к двери. Тот пытался вырваться, выкрикивал что-то про царский гнев и неминуемую расплату, но его никто не слушал. Затем приказчик полетел с крыльца в весеннюю грязь.

Он поднялся, отряхивая дорогой кафтан, лицо его пылало яростью.

— Пожалеешь, атаман! — закричал он, отступая к лодкам. — Строгановы этого не забудут! И царь узнает, как ты с государевыми людьми обращаешься!

— Убирайся, пока цел! — крикнул Мещеряк.

Вяхирев и его люди погрузились в лодки. Вёсла ударили по воде, и суда начали отходить от берега. Приказчик стоял на носу, оборотившись к крепости, и грозил кулаком.

— Вернёмся! — доносился его голос.

Мы стояли на берегу, глядя, как лодки удаляются вверх по течению. Затем Ермак повернулся и медленно побрёл обратно к воротам.

— Пришла беда, откуда не ждали, — сказал он.

Я шёл рядом с ним, и мне нечего было возразить. Мы столько сил потратили на татар, столько крови пролили, столько людей похоронили. А теперь оказалось, что враги могут прийти и со своей стороны. И эти враги, пожалуй, опаснее остальных.

Глава 19

Гонец прибыл в Бухару на исходе зимнего дня, когда над минаретами Калян догорал холодный закат. Стражники у ворот дворца пропустили его без задержки — по лицу всадника, по загнанной лошади (он сменил трёх за путь от Иртыша) было ясно, что промедление невозможно.

Абдулла-хан принял гонца в малом зале для аудиенций. Эмир сидел на возвышении, устланном текинскими коврами, перебирая янтарные чётки. По правую руку от него находился визирь Кулбаба-кукельташ, по левую — начальник артиллерии, присланный из Стамбула турок Мехмед-ага.

Гонец пал ниц и заговорил, не поднимая головы.

Известия были скверными.

Кутугай-мирза, на которого эмир возлагал немалые надежды, потерпел сокрушительное поражение. Казаки атаковали его главный стан зимой, в самое неожиданное время. Подкрались незамеченными — никто из дозорных не поднял тревоги. Первым знаком беды стал грохот пушечной пальбы. А до него татарский стан мирно спал.

Абдулла-хан слушал молча, и только пальцы его всё быстрее перебирали янтарные бусины.

Глубокий снег, продолжал гонец, не позволил татарам быстро сблизиться с позициями казаков. Те расстреливали их из пушек и пищалей, как баранов в загоне. По тому же глубокому снегу уйти далеко было невозможно. Да и куда уходить? Бросить стан означало оставить коней, припасы, оружие — обречь себя на гибель в зимней степи. Сопротивляться — значило погибнуть под картечью.

Поэтому Кутугай сдался.

Чётки в руках эмира замерли.

— Сдался? — переспросил Абдулла-хан негромко.

— Да, повелитель. Поклялся на Коране стать вассалом русского царя. Дал аманатов. Заложники сейчас в Кашлыке.

Визирь Кулбаба-кукельташ едва заметно качнул головой. Мехмед-ага, державший ладони на коленях, сжал кулаки.

— Что с оружием? — спросил турок.

— Всё досталось казакам, господин. Пищали, сабли, кольчуги. И пушки.

— Пушки?

Гонец помедлил.

— Те, что мы передали Кутугаю, господин.

Абдулла-хан встал. Чётки со стуком упали на ковёр.

— Проклятый Кутугай!

Голос эмира сорвался на крик, эхом прокатился по залу, заставив гонца вжаться лицом в пол.

— Мы дали ему пушки! Мы послали к нему людей! Мы верили, что он сможет остановить этого разбойника, этого бродягу с берегов Волги! А он… он сдался!

Эмир сделал несколько шагов, резко развернулся.

— Все считали его хитрым! Говорили — Кутугай умён, Кутугай коварен, Кутугай обведёт казаков вокруг пальца! А он сам себя перехитрил, шакал!

Визирь осторожно кашлянул.

— Повелитель…

— Как⁈ — Абдулла-хан обернулся к нему с перекошенным лицом. — Как можно позволить врагу подойти к собственному стану⁈ Где были его дозорные? Где были его воины? Они что, ослепли⁈ Оглохли⁈ Весь отряд казаков с пушками подкрался незамеченным — такое возможно только если ты глуп, как осёл, или твои люди спят!

Гонец, не поднимая головы, заговорил снова:

— Повелитель, казаки использовали хитрость. Они надели белые одежды поверх обычных. На белом снегу их невозможно было разглядеть, пока не подошли на расстояние выстрела.

— Белые одежды? — эмир остановился.

— Да, повелитель. И никто не ожидал нападения в такую пору. Зимой, в глубоких снегах… Люди Кутугая считали себя в безопасности.

Абдулла-хан медленно вернулся на своё место. Подобрал чётки, повертел в пальцах.

— Хитро, — проговорил он наконец, уже спокойнее. — Признаю, хитро. Этот Ермак не просто разбойник… он думает как полководец.

Визирь осмелился заговорить:

— Ермак воевал на западных рубежах московского царства, повелитель. Он знает военное дело.

— Я знаю. — Эмир снова сжал чётки. — Но хитрость хитростью, а Кутугай всё равно виноват! Умный человек должен быть предусмотрительным. Должен ждать удара откуда угодно и когда угодно. Особенно если враг уже показал, на что способен.

Он помолчал, глядя на догорающий в жаровне огонь.

— Что с нашими людьми?

Гонец замялся.

— Говори!

— Большие потери, повелитель. Многие из наших, кто находился среди татар… многие погибли при обстреле.

Абдулла-хан закрыл глаза. Когда он заговорил снова, голос его был холоден, как иртышский лёд.

— А скажи мне вот что. К нам… к нашему городу на Иртыше… к Эртиш-Шахру… — он повернулся к Мехмеду-аге, — могут так же подойти казаки?

Турок встретил взгляд эмира без тени смущения.

— Нет, повелитель.

— Почему ты так уверен? Вот так же, зимой? Или летом? Подкрасться и начать палить из пушек?

Мехмед-ага поднялся, поклонился.

— Повелитель, у Кутугая был кочевой стан. Шатры. У нас — крепость с высокими стенами. Вокруг города постоянно ходят дозорные, их гораздо больше, чем было у Кутугая. Дозоры постоянно сменяются, днём и ночью.

— Этого мало, — отрезал эмир.

— Это не всё, повелитель. В городской крепости стоят большие пушки, которые стреляют гораздо дальше казацких. Если казаки подойдут на расстояние своего выстрела — они уже будут в пределах нашего. И артиллерийские позиции прикрыты от картечи. Казаки выбили пушкарей Кутугая именно картечью — у нас такое невозможно.

Абдулла-хан слушал, постукивая чётками по колену.

— Невозможно, говоришь…

— Да, повелитель. Эртиш-Шахр — это не татарский стан.

Эмир долго молчал, глядя на огонь в жаровне. Визирь и турок ждали, не смея нарушить тишину. Гонец по-прежнему лежал ниц.

Наконец Абдулла-хан заговорил:

— Хорошо. Но я хочу быть уверен, что «невозможно» останется невозможным. Срочно пошлите людей в Турцию. Закупите ещё орудий, да помощнее, и установите их в Эртиш-Шахре.

— Слушаюсь, повелитель.

— И делать всё как можно быстрее! Не через год, не через полгода — быстрее!

Эмир резко поднялся. Огонь в жаровне вспыхнул ярче, отбросив на стену его длинную тень.

— Как достроим город — пойдём завоёвывать Сибирь. И клянусь Аллахом — ни русский царь, ни этот его разбойник Ермак меня не остановят!

Яков Аникеевич Строганов ждал в приёмной палате уже третий час. Это не было оскорблением — для встречи с Борисом Фёдоровичем Годуновым и больше ждали. Купец сидел на дубовой скамье, обитой потёртым бархатом, и перебирал в уме слова, которые готовил всю дорогу от Сольвычегодска до Москвы. Слова должны были лечь правильно, один к одному, как кирпичи в печной кладке.

За высокими окнами догорал декабрьский день. В палате пахло воском, дымом и чем-то кислым — то ли щами из дальней поварни, то ли немытыми телами просителей, которых здесь перебывало за день немало. Строганов брезгливо поморщился и плотнее запахнул шубу. Шуба была лисья, не соболья — негоже купцу являться к царскому шурину в соболях, это и дурак поймёт. Но и в овчине не придёшь. Лиса — самое то: достаток показать, но не кичиться.

Дверь в глубине палаты отворилась, и молодой дьяк с бледным, словно мукой присыпанным лицом кивнул Строганову:

— Борис Фёдорович ждёт.

Яков Аникеевич поднялся, одёрнул кафтан под шубой и двинулся вслед за дьяком по узкому переходу, пахнущему сыростью. Годунов принимал не в Кремле, а в собственных палатах — так было проще, без лишних глаз и ушей. Строганов это ценил.

Борис Фёдорович сидел за столом, заваленным грамотами и свитками. При появлении гостя он не встал — только поднял голову и указал рукой на скамью у стены. Лицо царского шурина, обрамлённое аккуратной тёмной бородой, выглядело усталым, под глазами залегли тени. Последние годы дались Годунову нелегко: царь Фёдор Иоаннович, во всей своей набожности и кротости в делах государственных не смыслил ровным счётом ничего, и вся тяжесть правления легла на плечи шурина. Хотя многие поговаривали, что именно этого Годунову и надо. Пусть много работы, зато и много власти. А тот, кто получил власть, ни за что не захочет с ней расставаться.

— Здравствуй, Яков Аникеевич, — произнёс Годунов негромко. — Давненько в Москве не бывал.

— Здравствуй, Борис Фёдорович. — Строганов поклонился в пояс, как и положено купцу перед князем. — Дела не пускали. Да и дорога неблизкая.

— Садись. — Годунов кивнул на скамью. — Чего стоишь? Разговор, чую, долгий будет.

Строганов сел, сложив руки на коленях. Руки были большие, с узловатыми пальцами, привыкшими и к перу, и к счётам, и, по молодости, к рукояти сабли.

— Долгий не долгий, — начал он осторожно, — а важный. Потому и приехал сам, не стал грамоту слать.

Годунов откинулся на спинку кресла, прищурился.

— Говори.

— Про Ермака хочу говорить.

Что-то мелькнуло в глазах Годунова — не удивление, скорее тень раздражения, будто ему напомнили о застарелой зубной боли.

— Про атамана казацкого? Который за Камень ходил?

— Про него. — Строганов вздохнул, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Беда с ним, Борис Фёдорович. Большая беда.

— Так он же вроде бы татар побил, — медленно проговорил Годунов. — Поход удался, надо думать, что делать с этим дальше.

— Удался, — согласился Строганов с горечью в голосе. — Ещё как удался. Только вот незадача: татар-то он побил, а теперь сам там сидит. И никому не подчиняется.

Годунов нахмурился.

— То есть как — не подчиняется?

Яков Аникеевич развёл руками — жест получился почти искренним.

— А вот так. Закрепился в Сибири, правит там, как хочет. С остяков да вогулов ясак берёт, городки ставит. На нас, Строгановых, которые его туда снарядили, не глядит вовсе. Бросил нас, можно сказать.

Последние слова он произнёс с тщательно отмеренной обидой — не слишком много, чтобы не показаться жалким, но достаточно, чтобы Годунов понял: Строгановых задели за живое.

— Бросил? — переспросил Годунов. — Как это понимать?

— А так и понимать. Мы его снаряжали, мы ему людей давали, припасы, пищали, порох. Думали — дело общее делаем, для государя стараемся. А он взял, ушёл за Камень — и всё. Теперь сам там царствует.

Строганов умолчал о том, как казачий гонец приходили к нему, как просил помощи. Умолчал о том, что он отказал, рассудив холодным купеческим умом: дело, похоже, совсем рискованное, затратное, а проку никакого. Пусть сами справляются, коли такие удалые. И о том, что с тех пор всякое сообщение с Ермаком прервалось — тоже умолчал. К чему ворошить прошлое?

Годунов долго молчал, постукивая пальцами по столешнице. Потом заговорил — тихо, словно сам с собой:

— Знаешь, Яков… К нам ведь тоже гонец от него приходил. От Ермака то есть.

Строганов вскинул голову, изображая удивление:

— Гонец?

— Сотник какой-то, не помню, как его звали. Привёз грамоту, меха, просил войска и припасов. Сибирь, говорил, под руку государеву кладём, только помогите удержать.

— И что же?

Годунов поморщился, словно от кислого.

— Отказали. Решили — баловство всё это. Казаки побуянят год-другой, татары их перебьют, и делу конец. Незачем людей и казну тратить на пустое.

— Разумно, — осторожно заметил Строганов.

— Разумно, да вот похоже, что ошиблись. — Годунов резко встал и прошёлся по палате. — Если Ермак там закрепился, если татар держит… Это уже не баловство. Это сила. А сила без узды — это опасность.

Строганов молчал, давая Годунову самому прийти к нужным выводам. Ждать пришлось недолго.

— Выходит, он и царю теперь не подчиняется? — В голосе Годунова прорезалось что-то жёсткое, металлическое.

— Истинно так, Борис Фёдорович. — Яков Аникеевич развёл руками. — Ему теперь никто не указ. Ни я, ни ты, ни сам государь. Сам себе голова.

Годунов остановился у окна, глядя на замерзающий двор. Свет уже почти угас, и лицо царского шурина утонуло в тени.

— Неужто Ермак хочет стать сибирским царём? — спросил он с недоверием в голосе, но Строганов уловил под недоверием нечто иное — холодную, расчётливую злость человека, который не терпит соперников.

— Не знаю, чего он хочет, — ответил Строганов негромко. — Но выходит так, что делает он именно это. Сидит на бывших Кучумовых землях, собирает ясак, держит войско. Это если не царство, то что тогда?

Годунов резко повернулся.

— Казак — царём? — В его голосе мелькнуло презрение. — Разбойник волжский?

— Времена меняются, Борис Фёдорович. Сегодня разбойник, а завтра — основатель династии. Кто знает?

Это было рискованно — напоминать Годунову о зыбкости любой власти. Но Строганов рассчитал верно: царский шурин не обиделся, а задумался. Сам Борис Фёдорович прекрасно понимал, что значит вырасти из ничего. Его собственный род был не из знатных, а вот поди ж ты — по сути правит Русью.

— Хорошо, — сказал Годунов наконец. — Вижу, дело нешуточное.

Он вернулся к столу, сел, побарабанил пальцами по дубовой столешнице.

— Поговорю с царём. Благословение нужно, без него никак.

Строганов кивнул, не говоря ни слова.

— Назначим воевод сибирских, — продолжил Годунов, думая вслух. — Двоих. Первого воеводу — главного, и второго — ему в помощь. Потому как одному человеку в наше время нельзя много власти давать. Сам видишь, чем это кончается.

Строганов позволил себе тонкую улыбку, но промолчал.

— Дам им войско, — говорил Годунов. — Пусть идут по реке, по Тоболу. Людей возьмём из стрелецких полков, они к порядку приучены. Не то что казачья вольница.

— А если Ермак не согласится? — спросил Строганов негромко. — Если упрётся?

Годунов поднял на него тяжёлый взгляд.

— Если будет сопротивляться — в кандалы его. Или казнить на месте, коли иначе никак. Бунт есть бунт, тут церемониться некогда.

— А если согласится?

— Тогда пусть служит. — Годунов пожал плечами. — Пусть помогает воеводам, он там места знает, связи с инородцами имеет. Оставим ему небольшой отряд — десятков пять, не больше. А большую часть казаков распустим. Отправим по домам или куда сами пожелают. Казакам доверия нет, они сегодня тебе служат, а завтра глотку режут.

Строганов медленно кивнул.

— Хорошая мысль, Борис Фёдорович. Мудрая.

— Не мудрость это, Яков, — устало отозвался Годунов. — Необходимость. Сибирь нам нужна — и меха, и путь к восточным землям. Но нужна под рукой государевой, не под казацкой саблей.

Он помолчал, потом добавил:

— А ты, выходит, обиду на Ермака затаил?

— Не обиду. — Строганов покачал головой. — О державе пекусь. Мы, Строгановы, три поколения Русь на востоке крепили. Соль варили, железо плавили, рубежи держали. Не для того трудились, чтобы какой-то атаман всё себе забрал.

Годунов усмехнулся — криво, одним углом рта.

— Понимаю. Деньги вложили, а прибыли не видите. Обидно.

— И это тоже, — не стал отпираться Строганов. — Но главное — порядок. Без порядка ни торговли, ни мира.

— Это верно. — Годунов встал, давая понять, что разговор окончен. — Ступай, Яков. Жди вестей. Как решим с царём — дам знать.

Строганов поднялся, поклонился.

— Благодарю, Борис Фёдорович.

Уже у двери он обернулся:

— И вот ещё что… Если воеводы пойдут — может, и нам, Строгановым, чем-то помочь? Провиант поставить, людей на перевалах разместить? Мы те края знаем, нам сподручнее.

Годунов смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул:

— Да, поможете. Поговорим.

Строганов вышел в тёмный коридор, и дверь за ним закрылась с мягким стуком. Он шёл по переходу, кутаясь в лисью шубу, и думал о том, что всё сложилось даже лучше, чем он рассчитывал. Годунов клюнул на приманку, как голодный окунь на червя. Теперь оставалось ждать. А с воеводами, сколько бы их не прислали, мы договоримся. Москва далеко, а они захотят жить в тепле, сытости и при деньгах, которых от царя никак не дождаться.

А в палате Борис Фёдорович Годунов стоял у окна, глядя в темнеющее небо. Ермак. Казак. Разбойник. Теперь — хозяин Сибири. Мало ему было волжских грабежей, захотел царства.

Что ж, подумал Годунов, царства на дороге не валяются. Их нужно заслужить. Или взять силой. А у Ермака силы мало. Казаки — не войско. Орда — не держава.

Он сел за стол и потянулся к колокольчику, чтобы вызвать дьяка. Нужно было писать грамоту царю и готовить указ о назначении воевод.

А потом Годунов встал, оттолкнув резное кресло. Прошёлся вдоль стены, увешанной коврами персидской работы. Остановился у окна, глядя на Москву, тонущую в вечерних сумерках. Купола церквей ещё горели закатным золотом, а внизу, в переулках, уже сгущалась тьма.

— Не доверяю я купцам, — произнёс он негромко, словно пробуя слова на вкус. — У них главное — деньги. Всё прочее — так, для видимости.

Яков Строганов сидел вон там, в углу, на лавке, крытой алым сукном, и жаловался. Голос у него был елейный, глаза — масляные, а речи — ядовитые. Ермак-де взбунтовался. Ермак-де Сибирь захватил и теперь царём сибирским себя мнит. Ермак-де государю не подчиняется, своевольничает.

Годунов усмехнулся, глядя в тёмное стекло, в котором отражалось его собственное лицо — полное, с аккуратной бородой, с глазами умными и усталыми.

— Хитрит что-то Строганов, — сказал он своему отражению. — Ох, хитрит.

Он помнил, как это было. Строгановы сами Ермака наняли, сами снарядили, сами отправили за Камень — воевать Кучума, отбивать свои соляные промыслы от татарских набегов. А потом? Потом бросили. Когда стало туго, когда понадобились припасы, порох, люди — отвернулись. Решили, видно, что дело гиблое, что сгинет атаман в сибирских снегах, и концы в воду.

— Если б не бросил Ермака, — Годунов повернулся от окна, заложил руки за спину, — глядишь, и не отказался бы он под ним ходить. А так — конечно. Любой откажется.

Он снова прошёлся по палате, половицы скрипели под его тяжёлыми шагами.

— Любой откажется иметь дело с тем, кто оставил его погибать, — добавил он тише.

Да и сами они, признаться, хороши. Он помнил тот день, когда к государю явился посланник от Ермака. Казак, простой, обветренный, с глазами волчьими. Кланялся низко, говорил прямо. Просил помощи. Честно просил, без хитростей купеческих. Мол, земли новые под царскую руку подводим, а сил не хватает, людей мало, припасов нет.

И что? Порешили — дело мертвое. Сибирь далека, татары злы, а казаки — кто их знает, сегодня служат, завтра в разбой подадутся. Не послали помощи. Отмахнулись.

— А он выстоял, — проговорил Годунов, остановившись посреди палаты. — Выстоял ведь, чёрт бы его драл. И теперь Сибирь держит.

А Строганов жалуется. Царём сибирским, говорит, себя мнит. А что ему оставалось? Его бросили все — и купцы, и Москва. Он сам себе хозяин стал. По нужде стал, не по злому умыслу.

Годунов подошёл к столу, взял со стопки верхнюю грамоту, повертел в руках, не читая.

— Что-то здесь не так, — пробормотал он. — Что-то Строганов не договаривает.

Может, хочет, чтобы Москва Ермака убрала, а земли ему, Строганову, отдала? Чтобы он там хозяйничал, меха брал, соль варил? Торговый человек, ему прибыль нужна, а не слава воинская.

Годунов бросил грамоту обратно на стол.

А впрочем, думал он, назначать воеводу сибирского в любом случае надо. Не какому-то казачьему атаману землями заведовать. Пусть даже и храброму, пусть даже и удачливому. Государевы земли должны быть под государевой рукой.

Он снова подошёл к окну. Москва внизу совсем потемнела, только кое-где мерцали огоньки. А там, за тысячи вёрст, за Камнем, лежала Сибирь — огромная, неведомая, страшная.

— Кто знает, что в тех землях творится, — сказал Годунов тихо. — Богаты они, да злы и холодны.

Глава 20

Весна выдалась ранней. Уже в начале апреля снег сошёл почти полностью, обнажив чёрную сибирскую землю. Я стоял на высоком мысу, где Тобол впадает в Иртыш, и смотрел на расстилавшуюся передо мной равнину. Здесь будет город. Не острог, не зимовье, не укреплённый лагерь — настоящий город, столица русской Сибири.

Кашлык своё отслужил. Бывшая ставка Кучума годилась для того, чтобы перезимовать, отбиться от набегов, переждать трудные времена. Но строить на его основе что-то серьёзное было бессмысленно. Низкое место, плохо защищённое от весенних разливов, тесное, неудобное. Скорее большое татарское село, чем город. А нам нужен именно город. Настоящий. С мощными укреплениями, способными выдержать не только налёты степняков, но и осаду с применением артиллерии. Бухарское ханство не дремлет, и рано или поздно оттуда придет серьёзное войско с пушками.

Ермак отнёсся к моей затее с одобрением. Атаман понимал, что сидеть в Кашлыке вечно нельзя, что нужна настоящая опора для дальнейшего продвижения. После того как Кутугай был разбит, признал нашу власть и обещал мир, стало полегче. Стало можно оттянуть большинство сил на строительство.

Я получил под своё начало три сотни казаков из тех, кто помоложе и покрепче. К ним добавилась полсотни работных людей из числа тех, кто пришёл в Сибирь за казаками. Эти землю копать умели лучше, чем саблей махать, что меня вполне устраивало.

Но главное — местные. За обещание платить тканями и железом удалось нанять три сотни остяков и вогулов из ближайших стойбищ. Они поначалу смотрели на дело с недоверием, но когда увидели первые выданные топоры и отрезы ткани, потеплели. Работники из них были неплохие, особенно по части заготовки леса. Сибирских татар набралось с сотню, в основном из тех родов, что враждовали с Кучумом и теперь предпочитали держаться поближе к новой власти.

И наконец, Кутугай сдержал слово (а куда ему было деваться). Пятьсот человек — мужчин из его улусов, присланных «на работы», как было оговорено при заключении мира. Смотрели они волками, особенно поначалу, но деваться им было некуда. Их старшины получили чёткие указания, а ослушаться Кутугая не рискнул бы никто. Хотя присмотр за ними был. Мало ли что, хоть они и без оружия.

Итого — больше тысячи человек. Армия. Трудовая армия, способная свернуть горы. Или, по крайней мере, построить город.

Мыс при слиянии рек — это классика фортификации, об этом знали ещё древние. Две водные преграды защищают с двух сторон, основное — укрепить сухопутный периметр. Но я замахнулся на большее. Город должен был занять квадрат со стороной в версту (раньше планировал чуть меньше), с полноценной стеной по всему периметру.

Сорок башен. Я понимал, что это звучит безумно. Сорок башен для города, который ещё не существует, в земле, где до сих пор с горем пополам строили только деревянные остроги. Но я знал, что делаю. Башни — это основа обороны. Они позволяют вести фланкирующий огонь вдоль стен, они служат опорными пунктами при штурме, они давят на противника одним своим видом. Высокая каменная башня заставляет задуматься даже самого отчаянного.

Деревянные башни не годились. Дерево горит, дерево гниёт, дерево не выдерживает пушечного ядра. Каменные — слишком долго, да и каменщиков настоящих у меня не было. Оставался бетон. Железобетон, если точнее.

Я не стал бы даже пытаться делать современный портландцемент. Это требовало обжига при температурах, которых я здесь не мог достичь, требовало точных пропорций и контроля качества, требовало времени на испытания и доработку. Но римляне строили из бетона акведуки и порты, которые стоят две тысячи лет. Римский бетон — известь, смешанная с пуццоланом, вулканическим пеплом. Вулканов в Сибири нет, зато есть кое-что другое.

Зола. Шлак из наших кузниц. Пережжённая глина. Всё это содержит силикаты и алюминаты, которые при смешении с гашёной известью дают реакцию, похожую на ту, что происходит в пуццолановом бетоне. Не совсем то же самое, но достаточно близко. Я проверял ещё зимой, делая пробные замесы. Получалось медленнее, чем хотелось бы, твердело долго — но твердело прочно.

А арматура превращала этот бетон в нечто совсем иное. Железные прутья, скобы, решётки — они принимали на себя растягивающие напряжения, которые бетон переносил плохо. Римляне не знали армирования, а я знал.

Известняк мы давно нашли в нескольких местах — выходы были по берегу Иртыша, в нескольких вёрстах выше по течению, и ещё один карьер у Тобола. Известняка хватало. Это была главная удача, без которой вся затея не имела смысла.

Когда все работники собрались на месте — а это заняло почти две недели, пока подтянулись дальние отряды и люди Кутугая — я разбил их на бригады. Каждая получила своего старшего из числа казаков, знавших ремесло. Переводчиков катастрофически не хватало, приходилось объясняться жестами, показывать на пальцах, учить основные слова.

Три бригады отправились на заготовку известняка. Ломали его кирками, грузили в волокуши, тащили к реке. Там его перегружали на плоты и сплавляли к стройке. Работа тяжёлая, неблагодарная, но без неё никуда.

Ещё две бригады занялись печами для обжига. Я сам размечал места, сам показывал, как класть стенки. Печи требовались большие, вместительные — нам предстояло пережечь сотни пудов известняка. Дрова для обжига заготавливала отдельная команда, они же рубили лес для опалубки.

Обжиг известняка — дело долгое и капризное. Огонь должен гореть ровно, несколько дней подряд, поддерживая нужную температуру. Слишком слабо — известняк не прокалится, останутся непрожжённые куски. Слишком сильно — известь перегорит, потеряет вяжущие свойства. Первые две загрузки я испортил, пока не приноровился. Потом дело пошло.

Из печей вынимали комковую негашёную известь — белые, дымящиеся на воздухе куски. Её сваливали в специально вырытые ямы и заливали водой. Известь шипела, бурлила, разогревалась так, что вода кипела. Гашение занимало несколько дней, после чего получалась густая белая каша — известковое тесто, готовое к употреблению.

Параллельно с производством извести работали мельницы. Я поставил четыре штуки, все с конной тягой — тяжёлые жернова, вращаемые лошадьми, ходившими по кругу. На этих мельницах мололи всё подряд: известь, которую требовалось добавлять в бетон, кузнечный шлак, золу из наших печей, пережжённую глину. Чем мельче помол, тем лучше бетон, тем однороднее смесь, тем прочнее результат. Мололи почти до состояния муки, и пыль стояла над мельницами такая, что работники ходили с мокрыми тряпками на лицах.

Золу собирали везде — из очагов, из обжиговых печей, из костров. Шлак свозили из кузниц, которые работали без перерыва, готовя арматуру. Глину копали у реки, формовали в кирпичи и пережигали в отдельных печах до красно-бурого цвета. Всё шло в дело, ничего не пропадало.

Кузнецы работали в три смены. Железа у нас хватало с запасом. На арматуру шло не лучшее, для этого годился и низкосортный металл, лишь бы не ломался на изгибе. Ковали три вида изделий: продольные прутья длиной в полторы сажени, поперечные скобы в форме буквы П, и решётки из перекрещённых полос. Прутья шли в углы и рёбра конструкции, скобы связывали слои бетона между собой, решётки укладывались горизонтально для распределения нагрузки.

Я сам проверял каждую партию, гнул прутья, бил молотком по скобам. Брак отправлял обратно в горн. Кузнецы ворчали, но делали.

Разметку фундаментов под башни начали делать почти сразу. Сорок башен по периметру квадрата — по десять на каждую сторону, плюс угловые. Угловые я сделал крупнее, они должны были выдерживать особую нагрузку. Расстояние между башнями — около ста саженей, как раз чтобы перекрывать огнём всё пространство перед стеной.

Копали ямы под фундаменты все вместе. Тысяча человек с лопатами и кирками — это сила. Земля здесь была не самая лёгкая, глина перемежалась с песком и галькой, попадались крупные валуны, которые приходилось обкапывать и вытаскивать на верёвках. Каждая яма — пять саженей в поперечнике, глубиной в сажень с четвертью.

Две недели мы только копали. Люди выматывались до предела, руки стирали в кровь, спины не разгибались.

На дно каждой ямы укладывали слой крупного камня — бут, собранный по берегам рек. Камни утрамбовывали деревянными колотушками, засыпали щебнем, снова трамбовали. Потом заливали первый слой бетона — жидкий, чтобы протёк во все щели между камнями. Бетон схватывался медленно, приходилось ждать по пять-шесть дней, прежде чем продолжать.

Опалубку делали из досок, сколоченных в щиты. На каждую башню требовалось несколько сотен досок, и лесопилка работала без перерыва. Пилили вручную, продольными пилами на козлах — адский труд, от которого лопались ладони и болели плечи. Но другого способа не было.

Щиты опалубки скрепляли между собой клиньями и верёвками, выставляли по отвесу и шнуру. Я требовал точности — кривая башня не просто выглядит уродливо, она и стоит хуже, и держит нагрузку неравномерно. Каждую выставленную опалубку проверял лично, заставлял переделывать, если хоть что-то казалось сомнительным.

Внутрь опалубки сначала укладывали арматуру. Продольные прутья ставили вертикально, по углам и вдоль рёбер, втыкая нижние концы в ещё не застывший бетон фундамента. Скобы привязывали к прутьям на разной высоте, через каждые две-три четверти. Решётки укладывали горизонтально, на уровне будущих перекрытий. Вся эта железная паутина должна была превратить бетонную массу в единый монолит, способный работать и на сжатие, и на растяжение.

Потом начиналась заливка. Бетон месили в больших деревянных ящиках — известковое тесто, песок, молотый шлак, зола, вода. Мешали лопатами, ногами, просто руками. Консистенция должна была быть как густая сметана — не слишком жидкая, чтобы не расслаивалась, не слишком густая, чтобы текла в опалубку. Каждый замес я проверял сам, иногда заставляя добавить воды, иногда — сухой смеси.

Готовый бетон таскали вёдрами и носилками, поднимали по настилам, вываливали в опалубку. Каждый слой — не больше двух четвертей толщиной. После заливки слоя его полагалось штыковать — протыкать длинными палками, чтобы вышел воздух и бетон лёг плотнее. Потом ждали день-два и заливали следующий слой.

Работа пожирала время и силы. Я вставал затемно и ложился заполночь, обходя участки, проверяя качество, решая бесконечные мелкие проблемы. Сломалась ось у мельницы — чинить. Кончился шлак — посылать людей в кузню. Известь перегорела — выбрасывать и жечь новую. Остяки поругались с татарами из-за места у костра — разводить, пока не дошло до драки.

Еды не хватало. Я договорился с местными родами о поставках рыбы и дичи, но на тысячу человек требовалось столько, что охотники не справлялись. Пришлось организовать артели для рыбной ловли, благо обе реки были полны рыбой. Весенний ход — стерлядь, осётр, нельма — спас нас от голода. Рыбу коптили и вялили впрок, варили уху в огромных котлах.

Болезни косили людей. Животы крутило от сырой воды — я приказал пить только кипячёную, но уследить за всеми было невозможно. Простуды, ушибы, порезы. Один остяк погиб под обвалившимся откосом ямы, другого насмерть зашибло оборвавшимся бревном. Двух татар нашли с перерезанными глотками — кровная месть из-за какой-то давней истории.

Но работа двигалась. День за днём, неделя за неделей. Башни росли медленно, но росли. Серые бетонные коробки поднимались над землёй на аршин, на два, на сажень. Опалубку наращивали, вбивали новые колья, привязывали новые щиты. Арматура торчала из застывшего бетона, ожидая следующего слоя. Люди привыкли к тяжёлой работе, притёрлись друг к другу, научились понимать без слов.

Скоро я позволил себе поверить, что успеем. Двадцать башен уже достигли полной высоты — десяти саженей от уровня земли. Страшные серые колонны, непохожие ни на что виденное прежде в этих краях. Остальные двадцать отставали, но ненамного.

Июнь выдался жарким, и это помогло — бетон схватывался быстрее. Я гнал людей, понимая, что осенние дожди остановят работу. Лили без перерыва, в две смены, при свете костров. Мельницы молотили круглые сутки, печи дымили не переставая.

Скоро закончили последнюю башню. Сорок штук, ровным прямоугольником по периметру будущего города. Я обошёл их все, трогал шершавые серые стены, проверял отвесом вертикальность.

Три месяца. Девяносто с лишним дней каторжного труда. Тысяча человек, согнанных со всей округи. Сотни пудов извести, железа, песка. Реки пота и крови.

Но мы справились.

Я стоял на вершине угловой башни и смотрел на открывавшуюся панораму. Иртыш блестел на солнце, Тобол нёс свои воды к месту слияния. Внизу, в очерченном башнями квадрате, копошились люди, разбирая опалубку, унося мусор. Дальше, за пределами стройки, тянулись леса и болота, а ещё дальше — бесконечная сибирская равнина, которой теперь предстояло стать русской.

Сорок башен молча стояли по периметру, мрачные и неприступные. Серый бетон, кое-где ещё влажный, темнел пятнами. Ни одна армия в этих краях не видела ничего подобного. Это было что-то новое.

Такого Сибирь ещё не видела.

Но башни без стен — это зубы без челюсти. Красиво, грозно, бесполезно.

Периметр — без малого четыре версты. Толщина стены — два метра. Высота — шесть. Объём землебита выходил чудовищный. Я исписал несколько листов цифрами, прикидывая количество рабочих рук, телег, инструмента. Выходило страшно. Выходило почти невозможно.

Но я уже строил невозможное — и эти сорок башен тому доказательство.

Работу я разделил на шесть артелей, каждая отвечала за свой участок. Первая артель — заготовка материала. Вторая — установка опалубки. Третья — трамбовка. Четвёртая — армирование. Пятая — плотницкая, для устройства боевого хода и кровли. Шестая — подвоз и общие работы.

Опалубку делали из толстых досок, стянутых верёвками и деревянными клиньями. Доски у нас были — лесопилка работала без остановки уже давно. Я показал плотникам, как собирать щиты, как выставлять их строго по отвесу, как крепить распорки. Щиты ставились попарно, между ними — ровно две сажени. В это пространство и укладывался землебит.

Самое важное — правильная трамбовка. Я велел изготовить множество чугунных трамбовок — каждая пуда на полтора. Для тех, кто послабее — деревянные бабы с железной оковкой. Землю засыпали слоями в четыре вершка, каждый слой проливали водой и били трамбовками до тех пор, пока земля не начинала звенеть под ударами.

— Бей, пока не запоёт! — учил я работников. — Глухо бухает — бей дальше. Звенит — переходи на следующий участок.

Это была каторжная работа. Руки отваливались от бесконечных ударов. Пыль забивала глотки. Люди сменялись у опалубки каждые два часа, но всё равно валились от усталости.

После каждого аршина утрамбованной земли наступал черёд армирования. Я заранее заготовил связки лиственничных веток — молодые, гибкие, толщиной в палец. Их укладывали крест-накрест поверх утрамбованного слоя, вминали в землю, засыпали следующим слоем. Через каждые три аршина высоты шёл ряд лиственничных брёвен — не цельных, а распиленных вдоль на половины. Плоской стороной вниз, горбылём вверх. Эти брёвна работали как кости в теле — держали всю конструкцию, не давали стене расслоиться под ударами.

Лиственница — дерево особое. В воде не гниёт, со временем только твердеет. Я видел лиственничные сваи, простоявшие в земле триста лет — их едва топором брали. Для армирования лучшего материала не найти.

Между башнями, там где стена примыкала к бетону, я делал особую связку. В каждой башне ещё при отливке были оставлены гнёзда — отверстия, куда входили концы лиственничных брёвен. Получалась единая конструкция: башня и стена работали вместе, усиливая друг друга.

Скоро мы закончили первый участок стены между двумя башнями. Пятьдесят саженей землебита, утрамбованного до каменной плотности. Я ходил вдоль этой стены и простукивал её обухом топора. Звук шёл ровный, глухой, плотный — никаких пустот, никаких слабых мест.

— Ну как, Максим? — спросил Ермак. — Крепко ли?

— Крепко, — ответил я.

Он кивнул и пошел дальше. А я смотрел на стену и думал: получилось. Первый участок — но получилось.

Потом появились и новые проблемы. Дожди размывали грунт, приходилось укрывать рогожей.

Я ввёл ночные смены. Трамбовка шла при свете костров. Днём работали в карьерах и на заготовке брёвен, ночью — на стене.

Каждый вечер я обходил стройку, проверяя качество работы. Были и халтурщики — находились умельцы недобить слой, схитрить с армированием. Таких я отстранял от работы на стене и переводил в карьер, на самую тяжёлую и грязную работу. Вести быстро разнеслись — со мной лучше не ругаться.

— Максим, — жаловались мне, — невмоготу так биться! Руки отсыхают!

— Руки новые вырастут, — отвечал я. — А стена один раз строится. На века.

Я строил не сарай — я строил крепость, которая должна была простоять столетия. И каждый недобитый слой, каждое пропущенное бревно армирования — это брешь, в которую когда-нибудь ударит вражеское ядро.

К июню стена замкнулась в кольцо. Четыре версты сплошного землебита, сорок башен. Но это было ещё не всё — теперь предстояло устроить боевой ход и кровлю.

Боевой ход я делал шириной в полторы сажени — чтобы двое могли разойтись, чтобы можно было протащить раненого или подвезти заряды к пушке. Настил из лиственничных плах, перила по внешнему краю. С внутренней стороны — лестницы, пологие, широкие, по которым легко подняться даже с грузом.

Бойницы я устраивал двух видов. Для ручного огня, узкие, расширяющиеся внутрь, и для пушек, широкие. Каждая пушечная бойница имела сток для воды — я не забывал, что здесь зимой наметает снега по самую крышу.

О крыше разговор особый. Многие крепости стоят с открытым боевым ходом — и защитники мёрзнут, мокнут, страдают. Я решил иначе. Над всей стеной я велел возвести навес — двускатный, крытый. Широкий, с выносом по обе стороны. Дождь, снег, ветер — всё это теперь не касалось защитников на стене.

Поэтому опоры — столбы из лиственницы, врытые в тело стены ещё при трамбовке. Стропила — лёгкие, но прочные, с запасом на снеговую нагрузку. Крыша — в три слоя, с промазкой смолой. Такая простоит десятилетия без ремонта.

Плотники работали в две смены. Стук топоров не смолкал от рассвета до заката. Пахло свежей древесиной, смолой, потом. Люди уставали, но уже не жаловались — видели, как растёт стена, как обретает законченный вид. Это была уже не груда утрамбованной земли — это была крепость.

В середине июня случилось небольшое испытание. Ночью налетела гроза — страшная, с градом размером с голубиное яйцо. Дождь лил, как из ведра. Я не спал до утра, сидел под навесом и слушал, как грохочет небо. Утром обошёл всю стену. Ни единой промоины, ни единой трещины.

— Крепка твоя стена, Максим, — сказал Мещеряк. — Что ей гроза — ей и пушки не страшны.

— Посмотрим, — ответил я. — Вот достроим кровлю — тогда и проверим.

Двадцатого июня крыша была закончена. Я прошёл по всему периметру, проверяя каждый участок. Стена стояла монолитом — массивная, мрачная, увенчанная тёмной крышей. Бойницы смотрели на все стороны света. Лестницы вели на боевой ход через равные промежутки. Всё было готово.

Оставалось последнее — испытание огнём.

Я велел выкатить одну из наших тяжёлых пушек и установить её в ста саженях от стены. Зарядили полным зарядом, чугунным ядром. Целились в середину стены — там, где нет ни башен, ни ворот, чистый землебит.

Выстрел ударил по ушам. Ядро врезалось в стену — и увязло. Я подбежал, осмотрел место попадания. Воронка глубиной в четверть аршина, не больше. Несколько веток армирования обнажилось, торчали из стены как сломанные кости. Но сама стена стояла.

— Ещё раз, — скомандовал я. — В то же место.

Второе ядро попало рядом с первым. Воронка расширилась, но не углубилась. Третье ядро — то же самое. Землебит крошился, но не поддавался. Лиственничные брёвна и ветки внутри распределяли удар, не давая разрушению распространяться.

— Хватит, — сказал Ермак. Он стоял рядом, наблюдая за испытаниями. — Вижу — крепка стена. Крепче каменной.

— Каменная бы раскололась, атаман. А эта только мнётся. Её можно бить день, два, неделю — и она выстоит.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Добрый город ты нам строишь, Максим. Такой не стыдно столицей назвать.

Я молча кивнул. Город ещё не был готов — оставались дома, улицы, храмы, склады. Но главное было сделано. Стена стояла — четыре версты неприступной твердыни, сорок бетонных башен, тысячи пудов утрамбованной земли и лиственничных брёвен.

Тобольск обретал свои стены.

Той ночью я впервые за несколько месяцев спал крепко, без снов. Руки ныли от бесконечной работы, спина не разгибалась — но на душе было светло. Я строитель, я построил. Это простое и древнее чувство, знакомое каждому, кто когда-либо возводил что-то своими руками.

Утром я снова стоял на холме и смотрел на город. Стена охватывала его защитным кольцом — серая, массивная, вечная. Башни высились над ней как стражи. Иртыш нёс свои воды внизу, сверкая под утренним солнцем.

Здесь будет столица. Здесь будет жить Сибирь.

Глава 21

— Лодки! Три лодки! — закричал кто-то.

Я приложил ладонь козырьком ко лбу. Действительно, показались три больших судна приближались к Тобольску, в котором сейчас был и я, и Ермак. Размером они походили на наши струги, но конструкция была несколько иной — борта повыше, нос более острый. Шли они под парусами и на вёслах, довольно резво для гружёных судов. На похожих до зимы приплывал строгановский приказчик.

Не он ли снова явился? Еще раз захотел быть брошенным мордой в грязь?

Ермак скоро был на пристани. Рядом с ним стояли сотники — Иван Кольцо, Матвей Мещеряк и другие.

— Что скажешь, Максим? — спросил Ермак, не отрывая взгляда от приближающихся судов.

— Не татары, понятное дело, — ответил я, пожалев, что нет с собой подзорной трубы. — Но кто именно — разглядеть не могу.

Мы спустились к берегу. Казаки уже высыпали на стены, многие с оружием. Пушкари заняли свои места — после разгрома Кутугая мы не слишком расслаблялись.

Лодки подошли ближе, и я разглядел на переднем судне стяг с двуглавым орлом. Государев стяг!

— Из Москвы, — нахмурился Иван Кольцо. — Вот уж кого не ждали.

Три судна причалили к берегу, выбросили сходни. С переднего судна первыми сошли стрельцы в красных кафтанах — человек двадцать, при бердышах и пищалях. За ними появились двое в богатых одеждах.

Первый — худощавый мужчина средних лет в тёмном суконном кафтане, отороченном мехом. Лицо умное, внимательное, с аккуратно подстриженной бородкой. Глаза цепкие, оценивающие — сразу видно человека, привыкшего замечать всё и делать выводы.

Второй — помоложе, широкоплечий, в кафтане стольника. Этот держался по-военному прямо, рука привычно лежала на рукояти сабли. Стрельцы выстроились за его спиной, ожидая приказов.

Ермак шагнул вперёд. Я последовал за ним вместе с сотниками.

— Кто такие будете? — грубовато спросил атаман.

Худощавый ответил. Негромко, спокойно.

— Думный дьяк Посольского приказа Василий Яковлевич Щелкалов. Прибыл по государеву указу к атаману Ермаку.

— Стольник Дмитрий Петрович Салтыков. Отряжен по государеву делу для охраны посольства.

Ермак кивнул, будто каждый день встречал таких высоких гостей. Никакого удивления на лице. Хотя на деле от таких новостей глаза должны на лоб полезть. Думный дьяк Посольского приказа — фигура важная до безумия.

— Ермак — это я. Добро пожаловать в Сибирь, гости московские. Коли от государя — милости просим.

Щелкалов огляделся, и я заметил, как его глаза расширяются при виде стен и башен. Он владел собой, но удивление чувствовалось.

— Благодарствуем за привет, атаман. Долог был путь, но, вижу, не напрасен. Слухи о делах твоих сибирских до Москвы доходили, но и слухам не веришь, пока своими глазами не увидишь.

— Увидишь, — сказал Ермак. — Пойдём, покажу, что мы тут построили.

Мы повели московских гостей вдоль стены. Я наблюдал за их лицами и с трудом сдерживал удовлетворение. Щелкалов и Салтыков старались сохранять невозмутимость, но получалось у них не всегда хорошо.

— Что за камень такой? — спросил Щелкалов, проведя рукой по серой поверхности башни. — Не видал прежде. Не кирпич, не тёсаный камень.

— Литой камень, — ответил я. — Из песка, извести и иных составов. Застывает крепче природного.

Щелкалов посмотрел на меня долгим взглядом:

— А ты кто будешь?

— Максим, — сказал Ермак. — Мастер. Без него ничего этого не было бы.

Дьяк кивнул, запоминая. Я видел, что он отмечает каждую деталь — и башни, и пушки на стенах, и все остальное. Не знаю, зачем он явился, но что попутно в его обязанности входит разведка и установление «что тут и как», однозначно.

Мы поднялись на стену. Отсюда открывался вид на внутренность города. Жилых построек внутри пока было немного — казармы, кузницы, литейки, склады и прочее. Большая часть людей пока жила в шатрах и во времянках. Строительство продолжалось.

— Жителей пока мало, — сказал Ермак. — Те, кто работает, да казаки. Но место готовим для многих. Город должен стоять крепко.

Щелкалов заметил среди работников людей в татарской одежде.

— А это кто трудится? — спросил он. — Татары?

— Татары, — подтвердил Ермак. — Мурза Кутугай прислал. После того как мы его войско разбили и он покорность принял.

— Кутугай? — Щелкалов чуть наклонил голову. — Это кто же такой? А что с Кучумом?

— Убит Кучум, — ответил Ермак. — Войско его разбили, самого порешили. Кутугай после него главным среди татар остался. Но теперь он под нашей рукой ходит.

Щелкалов покрутил головой. Вижу — не ожидал он такого. Кучум для Москвы был главным противником в Сибири, о нём годами докладывали. А тут — убит, и всё. Хотя, может, и знал он про Кучума, а удивление он делает, чтоб Ермаку комплимент получился. Недаром в посольстве работает, знает, как разговаривать с самыми разными людьми.

Мы спустились со стены и направились в острог, к новой избе, которую недавно достроили для совещаний. Внутри было просторно, пахло свежим деревом. Длинный стол, лавки вдоль стен. Эта изба побольше, чем та, которая была для этих целей в Кашлыке. Нам принесли угощение — не богатое по московским меркам, но сытное.

Когда расселись, Щелкалов заговорил:

— Атаман Ермак Тимофеевич, великий государь Федор Иванович и боярин Борис Фёдорович Годунов шлют тебе свою милость. Дела твои сибирские дошли до государевых ушей, и доволен государь службой твоей. Повелено мне передать тебе — жалует государь тебя своей милостью и желает видеть тебя в Москве. Явиться должен ты пред государевы очи для получения приказов, для награждения за службу верную и для того, чтобы своими устами поведать, что творится в Сибири. Государь и Борис Фёдорович желают услышать всё из первых рук.

Повисла тишина. Я посмотрел на лица сотников. Иван Кольцо нахмурился, Мещеряк переглянулся с Саввой. Видно было — не нравится им такой поворот.

Первым заговорил Кольцо:

— В Москву, значит? Атаман, не езди. Засада это.

— Верно говорит Иван, — поддержал Мещеряк. — Не отпустят тебя назад. А то и в кандалы закуют. Наверняка купцы да бояре царю и Годунову что-то нашептали. Строгановы, к примеру.

Савва кивнул:

— Мы тут кровь проливали, жизни клали, а как дошло до наград — так в Москву явись? Нет, атаман, не езди. Пропадёшь.

Щелкалов поднял руку, нахмурился.

— Негоже так отзываться о государе и Борисе Фёдоровиче. Не ведаю я воли государевой в полной мере, но передаю то, что велено. Награждение обещано, не кандалы.

— А почём нам знать? — не унимался Кольцо. — Ты, дьяк, человек посольский, говоришь, что велено. А что на деле будет — кто скажет?

Я молчал, наблюдая за происходящим. Ситуация была непростой. С одной стороны, вызов в Москву — дело обычное. Царь хочет видеть человека, который творит такие дела на окраине державы. С другой — опасения сотников не были беспочвенными. Ермак всё-таки бывший разбойник, вольный казак, а теперь держит целую область. Для московских властей это могло быть поводом для беспокойства. Да и что там еще Строгановы наговорили…

Ермак долго молчал, потом сказал:

— Хорошо. Поеду.

— Атаман! — начал было Кольцо, но Ермак остановил его жестом.

— Поеду, — повторил он твёрдо. — Но скажи мне, дьяк, знает ли государь и Борис Фёдорович, что тут творится в Сибири?

Щелкалов чуть приподнял бровь:

— А что тут творится? Вижу — взял ты, Ермак, Сибирь под свою власть. Крепость строишь, татарских мурз под руку привёл. Чего ещё?

Ермак покачал головой:

— Кучума разбили, это верно. Кутугая тоже. Но Сибирь не пуста. В двухстах верстах отсюда вниз по Иртышу Бухара ставит свой город. Сильный город, с войском. Бухарский хан готовится завоевать Сибирь и забрать всё, что мы взяли.

Щелкалов откинулся назад:

— Не может быть. Бухара далеко. С чего бы им сюда лезть?

— Сибирь — земля богатая, — ответил Ермак. — Меха, рыба, железо. Бухарцы торгуют со всей Азией. Им Сибирь нужна. Кучум был их ставленником, а теперь они сами пришли.

Дьяк и стольник переглянулись. Салтыков, до этого молчавший, спросил:

— Видел ли кто этот город? Или слухи одни?

— Видели, — сказал Ермак. — Наша разведка доходила. Город строится на холме у реки. Стены деревянные, но высокие. Внутри войско — тысячи три, а то и больше. И это только начало. С юга ещё подходят.

Щелкалов постучал пальцами по столу:

— Бухарцы в Сибири. Вот уж новость для государя.

— Потому и говорю, — продолжил Ермак. — Поеду в Москву, но с условием. Ты, дьяк, стольник и те, кого захотите взять — пойдёте со мной и моей разведкой вниз по Иртышу. Поглядим вместе на город бухарский. Осторожно, чтобы не заметили. Хочу, чтобы вы своими глазами увидели и свидетелями были перед государем. Чтобы знал царь — не обманываю я, не выдумываю, а стою здесь, чтоб Русь от иноземцев защищать.

Снова повисла тишина. Щелкалов смотрел на Ермака, оценивая его слова. Потом повернулся к Салтыкову. Стольник чуть кивнул.

— Дело опасное, — сказал Щелкалов. — Коли правда твоя, атаман, то бухарцы нас не помилуют, если поймают.

— Не поймают, — ответил Ермак. — Мои люди Иртыш знают. Подойдём, поглядим и уйдём. Ты, дьяк, человек посольский — понимаешь, что такое свидетельство. Одно дело — мои слова передать государю. Другое — самому видеть и подтвердить.

Щелкалов помолчал ещё, потом медленно кивнул:

— Разумно говоришь, атаман. Хорошо. Согласен. Пойдём, поглядим на город бухарский. Но людей возьму — стольника Дмитрия Петровича и десяток стрельцов. Негоже без охраны ходить.

— Договорились, — сказал Ермак.

Я смотрел на них и думал: вот она, политика. Москва хочет знать, что творится в Сибири. Ермак хочет доказать, что угроза реальна. Обе стороны нуждаются друг в друге — но доверия между ними нет. Поход к бухарскому городу должен был это изменить. Или хотя бы дать Москве понять, с чем мы тут столкнулись.

Сотники переглядывались, но молчали. Решение было принято. Теперь оставалось готовиться к походу.

Мы вышли на рассвете следующего дня после разговора. Три лодки — маленькие, лёгкие, на шесть-восемь человек каждая. В первой — Ермак, я и четверо казаков-разведчиков. Во второй — Мещеряк с пятью своими людьми. В третьей — Щелкалов, Салтыков и шестеро стрельцов.

Стрельцы были отборные — рослые, крепкие, в добрых кафтанах. Пищали у них были московской работы. Но смотрели они по сторонам с опаской — Сибирь для них была краем света, дикой землёй, где за каждым кустом может таиться враг. И что интересно, в этом они были абсолютно правы.

Плыли осторожно, держась берега. Ермак посадил на нос лодки казака с подзорной трубой — высматривать опасность.

Щелкалов, когда впервые посмотрел в такую трубу, долго молчал. Потом спросил:

— Откуда это?

— Сами делаем, — ответил Ермак.

Дьяк покачал головой. Ничего не сказал, но я видел — запомнил. Как такое не запомнишь!

Первые дни прошли спокойно. Иртыш нёс нас вниз по течению — широкий, неторопливый, ещё мутный от весеннего половодья. По берегам тянулся лес — сосны, берёзы, местами кедрач. Изредка встречались рыбацкие стойбища — остяки выходили на берег, смотрели на наши лодки, но не приближались.

Потом Ермак приказал идти только ночами. Днём прятались в заводях, под нависающими ветвями. Дьяк не спорил — понимал, что атаман знает своё дело.

Щелкалов оказался человеком неожиданного характера. Не чванился, не требовал особого обхождения. Ел то же, что и казаки, — вяленое мясо, сухари, разваренную крупу. На привалах сидел у костра, слушал казачьи разговоры. Иногда задавал вопросы — короткие, точные. Про Кучума спрашивал, про битвы. Ермак отвечал скупо, но от ответов не уклонялся.

— А этот Кутугай, — спросил как-то дьяк, — что за человек?

— Очень хитрый и умный.

— И ты его заставил присягу принести?

— Заставил. Шерть на Коране принёс. Аманатов дал. Оружие сдал. А что ему было делать, коли в ловушке безвыходной оказался.

— Выходит, Сибирь взята, — улыбнулся Щелканов.

Ермак усмехнулся — невесело, одними губами.

— Не все так хорошо. Скоро сам увидишь, Василий Яковлевич.

На пятую ночь мы достигли места. Лодки спрятали в густых зарослях ивняка, в версте от города. Дальше пошли пешком — через лес, стараясь не шуметь, постоянно оглядываясь.

Вышли на пригорок, поросший соснами, когда небо на востоке уже начало сереть. Внизу, в широкой речной долине, раскинулся город.

Я слышал, как Щелкалов втянул воздух сквозь зубы. Салтыков рядом с ним тихо выругался.

Город был огромен. Не по нашим, сибирским меркам — по любым меркам. Деревянные стены тянулись на версту, а то и больше. Башни стояли через каждые сто саженей — массивные, в три яруса. За стенами виднелись крыши домов, поднимался дым из многих труб. На реке, у пристаней, теснились лодки и большие плоскодонные суда — не один десяток.

Ермак молча протянул дьяку подзорную трубу. Тот приложил её к глазу, долго смотрел.

— Пушки видишь? — спросил атаман.

— Вижу. — Голос Щелкалова был глухим. — Большие. Шесть на этой стороне… нет, семь.

— На каждой стороне столько же. Всего — около тридцати. Литые, бронзовые. Не чета тем, что у Кучума были.

Дьяк опустил трубу, посмотрел на Ермака.

— Откуда? Откуда у бухарцев такое?

— Из Турции везут. По степи, на верблюдах. Долго везут, тяжело — но везут. — Ермак взял трубу, сам посмотрел на город. — Людей видишь? Вон там, у стены?

Я тоже смотрел. Видел воинов — много, сотни. Видел, как отряд конницы выехал из ворот и ушёл куда-то на юг. Видел работных людей — они тащили брёвна, копали землю, что-то строили у самой воды.

— Мастера там есть, — продолжал Ермак. — Из Хивы, из Самарканда. Пушки лить умеют. Порох делать умеют. Это не Кучумовы татары, Василий Яковлевич. Это другое.

Щелкалов молчал. Смотрел на город — теперь уже без трубы, просто смотрел.

— Сколько их там? — спросил наконец.

— Тысячи три, а может, и больше. И ещё будут — летом караваны из степи пойдут. Год-два — и двинутся на нас. На Тобольск, на Искер, на всё, что мы взяли.

— Почему сейчас не двинутся?

— Не готовы ещё. Город достроить надо, припасы завезти. И ждут, наверное. Смотрят, что мы будем делать.

Стольник Салтыков подошёл ближе.

— А если ударить сейчас? Пока не готовы?

Ермак покачал головой.

— Малыми силами — сгинем. У меня пятьсот казаков. А там — тысячи. За стенами, с пушками.

— Так что же делать?

— Подкрепление нужно. Люди, пушки, порох. Много. Чтобы не они к нам пришли, а мы к ним. И не через год-два, а скорее.

Мы смотрели, как живёт город, как движутся по улицам люди, как дымят кузни, как разгружают лодки у пристаней. Щелкалов смотрел больше всех — молча, сосредоточенно. Я видел, как шевелятся его губы — считал, должно быть. Считал башни, пушки, воинов.

Обратно шли так же тихо. До лодок добрались без происшествий. Отплыли уже ночью, когда совсем стемнело.

Путь вверх по течению занял девять дней. Гребли посменно, останавливались только на короткий отдых. Щелкалов почти не разговаривал — думал о чём-то. Только раз, на четвёртый день, подсел ко мне у костра.

— Ты, — сказал он, — не казак. Вижу.

Я хмыкнул.

— Ну как, не казак… казак!

— А откуда?

— Издалека. Долгая моя история. Но больших грехов на мне нет.

Дьяк помолчал. Потом спросил:

— Подзорные трубы — твоя работа?

— Моя.

— И пушки новые?

— И пушки.

Он смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул — сам себе, каким-то своим мыслям.

— Добро.

Больше ничего не спросил.

На пристани нас встречали. Я видел лица казаков — тревожные, напряжённые. Все ждали, что будет дальше.

Ермак собрал круг в тот же вечер. Говорил коротко: едет в Москву, как приказано. С ним — сотник Черкас Александров и трое казаков. Остаётся старшим Мещеряк.

— А вернёшься ли, атаман? — спросил кто-то из толпы.

— Вернусь.

Но я видел его глаза. Он не был уверен.

Потом, уже в темноте, Ермак подозвал меня к своему костру.

— Останешься с Мещеряком, — сказал он. — Делай своё дело. Пушки лей, порох готовь. Может статься, скоро понадобятся.

— А если не вернёшься?

Он усмехнулся — той же невесёлой усмешкой.

— Тогда Мещеряк решит, что делать. Он атаман добрый, справится.

Ночь перед отплытием я не спал. Сидел на берегу, смотрел на чёрную воду. Думал о том, что ждёт Ермака в Москве. Строгановы — враги, это известно. Годунов — человек расчётливый, холодный. Царь Фёдор — тень своего отца, во всём слушает шурина. Что они сделают с атаманом? Наградят? Казнят? Сошлют?

Щелкалов нашёл меня там, на берегу. Сел рядом, долго молчал.

— Что будет с ним? — спросил я наконец.

— Не ведаю, — ответил дьяк. — Воля государева мне неизвестна. И воля Бориса Фёдоровича — тоже.

— Но ты же видел. Видел город. Видел, что Ермак прав.

— Видел. И государю доложу, и Борису Фёдоровичу. Что дальше будет — не в моей власти.

— Ты можешь замолвить за него слово.

Щелкалов повернулся ко мне. В темноте я не мог разглядеть его лица, но голос был усталым.

— Могу. И замолвлю, если случай выйдет. Ермак — человек полезный, это я вижу. И дело сибирское нужное — тоже вижу. — Он помолчал. — Но я не знаю, как что будет. Я не государев родич.

Я молчал. Что тут скажешь?

— Однако вот что, — продолжал Щелкалов. — Город тот, что мы видели, — это важно. Это — угроза. Борис Фёдорович угрозы понимает.

На рассвете большие лодки делегации отчалили от пристани. Ермак стоял на корме первой — высокий, широкоплечий, в старом кафтане. Махнул рукой казакам на берегу. Те ответили криками.

Я смотрел, как лодки уходят вверх по течению. Смотрел, пока не скрылись за поворотом.

Мещеряк подошёл, встал рядом.

— Думаешь, вернётся?

— Не знаю, — ответил я. — Надеюсь.

— Надежда — дело хорошее. Но порох готовь. И пушки лей. На всякий случай.

Я кивнул. Он был прав. Надежда — дело хорошее. Но порох и пушки нужны всегда.

Глава 22

Ермак стоял во дворе Кремля, щурясь на яркое солнце, и ждал, когда его позовут.

Рядом переминались с ноги на ногу трое казаков и Черкас Александров.

— Не нравится мне это, атаман, — негромко сказал он. — Заманили нас сюда, а теперь что? В железа да в Сибирь обратно, только уже не хозяевами?

Ермак не ответил. Этот вопрос задавался постоянно, он и сам не переставая думал о том же, хотя виду не подавал. Когда думный дьяк прибывает на край света, чтобы передать приглашение явиться к царю, это точно неспроста.

Не приказ. Приглашение.

Ермак мог отказаться. Мог сослаться на неотложные дела, на угрозы, на строительство Тобольска. Но он понимал, что отказ будет означать одно — открытый разрыв с Москвой. А этого он не хотел.

Поэтому и согласился.

Всю дорогу до Москвы Ермак присматривался к Щелкалову. Дьяк оказался человеком умным, наблюдательным и немногословным. Он не задавал лишних вопросов, не пытался выведать секреты, но Ермак чувствовал, что тот запоминает всё — каждое слово, каждую мелочь. Такие люди опаснее иного войска.

Теперь же Ермак стоял в кремлёвском дворе и ждал решения своей судьбы. Он понимал, что может произойти всё что угодно. Могут наградить, а могут и в кандалы отправить. Царь Фёдор Иванович, говорят, тих нравом и к государственным делам равнодушен — всем заправляет Борис Годунов. А Годунов человек практичный. Если решит, что от казаков больше хлопот, чем пользы — избавится без сожаления.

— Ермак Тимофеевич! — раздался голос от дверей. — Государь ждёт.

Атаман одёрнул кафтан, поправил саблю и пошёл к крыльцу.

— Жди здесь, — бросил он Черкасу через плечо. — Коли до вечера не выйду — возвращайтесь в Тобольск без меня.

Палата была не самой большой, но убранство поражало воображение. Стены обиты золочёной кожей, под потолком — роспись с ликами святых, у дальней стены — возвышение с двумя креслами. В одном сидел молодой человек с бледным рябоватым лицом и тихим, каким-то отсутствующим взглядом. Царь Фёдор Иванович, сын Грозного, последний из Рюриковичей на московском престоле.

Во втором кресле, чуть ниже и левее царского, расположился человек совсем иного склада. Крупный, широкоплечий, с умными внимательными глазами и аккуратно подстриженной бородой. Борис Годунов. Царский шурин, фактический правитель державы.

По сторонам от возвышения стояли бояре и думные дьяки. Ермаку показалось, что он узнал нескольких — вроде видел их на приёмах у Строгановых, когда ещё служил купцам. Лица у всех были непроницаемые, как маски.

Ермак остановился в положенном месте и поклонился — низко, но не до земли. Он всё-таки не холоп, а атаман победоносного войска.

— Здрав будь, государь, — сказал он. — Здрав будь, Борис Фёдорович.

Царь Фёдор слегка кивнул, но промолчал. Годунов же подался вперёд и оглядел Ермака с головы до ног — оценивающе, цепко.

— Здравствуй, атаман, — ответил он. — Наслышаны мы о твоих подвигах. Кучума разбил, Сибирское ханство покорил, города строишь. Похвально.

— Благодарю, Борис Фёдорович.

— Благодарить рано, — Годунов чуть усмехнулся. — Сначала поговорим. Скажи мне, атаман, почему ты бросил купцов Строгановых? Они тебя наняли, снарядили, а ты ушёл за Камень и более к ним не вернулся. Сам все делаешь, не глядя на других. А дело ведь у тебя не простое, государственное.

Ермак сжал зубы. Вот, значит, как. Начинают с обвинений.

— Строгановы меня не нанимали, Борис Фёдорович, — ответил он ровно. — Я им служил, это правда. Но когда мы пошли на Кучума, они нас бросили. Обещали припасы прислать — не прислали. Обещали людей — не дали. Мы там кровь проливали, а они тут барыши считали.

— А что же ясак в Москву не шлёшь? — продолжил Годунов. — Сибирь, говоришь, для Руси завоевал, а от сибирских мехов в казне последние годы ни шкурки не видали.

— Так и Москва нам не помогает, — Ермак позволил себе лёгкую горечь в голосе. — Мы там сами по себе выживаем. Людей мало, порох был на исходе, свинца не хватало. Каждую пулю беречь приходилось. Ясак собирали, да только не было возможности обозы в Москву отправлять. Только сейчас, совсем недавно, с божьей помощью смогли кое-как укрепиться, теперь и о ясаке можно подумать. А раньше, если струги на Русь отправить, татары только этого бы и ждали. И струги бы разграбили, и на крепость напали, потому что силы наши разделились.

Годунов помолчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Ходят слухи, атаман, — произнёс он негромко, — что ты там, в Сибири, вообразил себя царём. Что московской власти более не признаёшь, живёшь своим умом, суд да расправу чинишь сам, а на государя нашего и не глядишь.

В палате повисла тишина. Бояре замерли, некоторые переглянулись. Обвинение было серьёзным — за такое и головы лишиться недолго.

Ермак выпрямился.

— Это ложь, Борис Фёдорович, — сказал он твёрдо. — Я Сибирь для Руси завоёвывал, для государя нашего. Каждый острог, который мы ставили, ставили от имени царя московского. Каждый народец, который под руку приводили, приводили под царскую руку. Кучума я бил не для себя, а для державы. И Тобольск строю не для себя.

— Где же Кучум теперь?

— Мёртв. А преемник его, мурза Кутугай, уже присягнул московскому царю. На Коране клялся. Аманатов дал.

Годунов кивнул.

— Что ж, это хорошо. Это разумно. Раз так, то вот каково будет наше решение. — Он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. — В Сибирь отправится войско из Москвы. Стрельцы, пушкари, воеводы. Они возьмут управление в свои руки. Отряд твой будет распущен — казаки вольны вернуться на Дон или остаться на службе, как пожелают. А тебе, атаман, за твои заслуги, государь наш жалует вотчину в Рязанской земле. Будешь жить там хорошо, ни в чём нужды зная. До старости. Заслужил.

Ермак молчал. В палате по-прежнему стояла тишина — все ждали его ответа. Вотчина в Рязанской земле. Поместье. Покой. Никаких больше походов, никаких сражений, никаких ночёвок на холодной земле. Не жизнь, а сказка.

— Нет, — сказал Ермак.

Тишина стала оглушительной. Кто-то из бояр охнул.

— Что⁈ — Годунов приподнял бровь.

— Не приму, Борис Фёдорович. Благодарю государя за милость, но не приму.

По палате прошёл шёпот. Бояре переглядывались — открыто, уже не скрываясь. Кто-то смотрел на Ермака как на безумца, кто-то — с невольным уважением.

— Ты понимаешь, что перечишь государю? — голос Годунова похолодел.

— Понимаю. Но не могу иначе.

— Почему же?

Ермак шагнул вперёд, насколько позволял этикет.

— Потому что Кучум — это ещё не всё. Там, в Сибири, появился новый враг. Бухарское ханство. В двухстах верстах от Тобольска, вниз по Иртышу, они уже построили город. Не острог, не зимовье — настоящий город, со стенами, с башнями. И в нём — тысячи воинов.

Годунов нахмурился. Причем как-то странно. Ермак это заметил своим острым взглядом. Будто притворно. Хотя кто его знает. Если б видел Годунова каждый день, мог бы отличить, когда он искренен, а когда играет.

— Бухара? Откуда бы?

— Не знаю откуда, но они там. Я сам видел. И войско из Москвы с ними не справится. Стрельцы хороши против татар, против Литвы. Но не против Бухары. Те воюют иначе.

— Сказки рассказываешь, атаман.

— Не сказки. Дозволь вызвать Василия Яковлевича Щелкалова. Он со мной ездил на разведку. Своими глазами видел тот город.

Годунов переглянулся с царём. Фёдор Иванович едва заметно кивнул — первое его движение за всю аудиенцию.

— Позвать дьяка Щелкалова, — распорядился Годунов.

Почти сразу в палату вошёл Василий Яковлевич. Поклонился царю, встал рядом с Ермаком. Ждал, получается, за дверью? Знал, что разговор за Бухару зайдет? И Годунов это знал? Очень похоже на то. Не мог дьяк заранее не встретиться с Годуновым и не рассказать ему о том, что видел. Но тогда для кого это все? Для царя, для бояр? Тонкие нити плетет Борис Фёдорович, ох и тонкие…

— Скажи нам, Василий Яковлевич, — обратился к нему Годунов, — правду ли говорит атаман? Видел ли ты бухарский город на Иртыше?

Щелкалов помедлил, но лишь на мгновение.

— Видел, Борис Фёдорович, — ответил он. — Всё так, как атаман сказывает. Город велик и крепок. Стены — не чета нашим дальним острогам. Воинов много, тысячи. И много пушек.

— И что же ты думаешь?

Дьяк вздохнул.

— Думаю, что трудно будет воевать с Бухарой, Борис Фёдорович. Очень трудно. Город тот не взять наскоком. А Бухара богата — наверняка ещё и пушки пришлют, и людей добавят. Если мы сейчас не управимся, потом только хуже будет. Пойдут они в Сибирь. Не просто так город- опору построили.

Годунов откинулся в кресле, задумчиво глядя на Ермака.

— И ты, атаман, полагаешь, что твои казаки справятся там, где московское войско не сможет?

— Да, — просто ответил Ермак. — Мы там уже давно. Знаем землю, знаем реки, знаем, как воевать в тех краях. Местные народцы нас уважают — кто по доброй воле, кто из страха. Стрельцам же придётся всё начинать сначала. А время дорого.

— Смело, — Годунов чуть усмехнулся. — Очень смело. Ты понимаешь, что если не справишься — головой ответишь?

— Понимаю.

Годунов повернулся к царю. Они обменялись взглядами — долгими, молчаливыми. Наконец Фёдор Иванович снова кивнул. И что значит этот кивок? Подтверждение того, о чем они с Годуновым разговаривали ранее?

— Быть по сему, — произнёс Годунов. — Победишь Бухару — станешь воеводой Сибирским. От царского имени будешь править, суд и расправу чинить, ясак собирать. Проиграешь — пеняй на себя. Государь наш на то согласен.

Царь Фёдор тихо произнёс:

— Согласны.

Ермак поклонился — на этот раз ниже, почти до земли.

— Благодарю, государь. Не посрамлю.

— Ступай, — махнул рукой Годунов. — Московское войско с тобой не пойдёт. Коль победил татар — по силам тебе и бухарцы.

Ермак поклонился ещё раз и направился к выходу. Уже у самых дверей он услышал своим чутким лесным слухом голос Годунова, тихий, обращённый к кому-то из бояр:

— Упрямец. Но, может, такой там и нужен.

Черкас Александров ждал во дворе, меряя шагами каменные плиты. Когда Ермак вышел на крыльцо, сотник замер, вглядываясь в лицо атамана, пытаясь угадать исход.

— Ну? — выдохнул он.

Ермак спустился по ступеням. Троица казаков уже стояла рядом — напряжённые, готовые ко всему.

— Возвращаемся в Тобольск, — сказал атаман.

Черкас моргнул.

— Так тебя… отпустили?

— Отпустили. И ещё воеводой обещали сделать, если Бухару побьём.

Казаки переглянулись. Один из них, седоусый, неверяще покачал головой.

— Воеводой? Тебя, атаман? Да как же…

— А вот так, — Ермак позволил себе улыбку. — Идём. Нечего тут стоять. Дела ждут.

Он пошёл через двор к воротам. Казаки двинулись следом — всё ещё ошеломлённые, но уже расправляя плечи. Черкас нагнал атамана, пошёл рядом.

— Я уже не думал тебя увидеть, — признался он тихо. — Решил — всё, сгинул атаман в царских палатах.

— Почти сгинул, — отозвался Ермак. — Хотели в Рязань сослать, поместье дать. Доживай, мол, свой век в покое.

— А ты?

— А я отказался.

Черкас присвистнул.

— Отказался? Царю? И живой вышел?

— Как видишь.

Они миновали ворота и оказались на улице. Москва шумела вокруг — торговцы кричали, колёса телег грохотали по мостовой, где-то звонили колокола. Обычный весенний день в столице.

— Значит, воевать будем, — сказал Черкас. — С Бухарой.

— Будем.

— Ну, тогда и ладно, — сотник ухмыльнулся. — А то я уже думал — неужто на покой? Скучно же.

Ермак не ответил. Он смотрел на московские стены, на купола церквей, на далёкие холмы за рекой. Где-то там, за тысячи вёрст, ждал недостроенный Тобольск.

Эртиш-Шахром поднимался над рекой медленно и неумолимо, как поднимается тесто в тепле — день за днём всё выше, всё внушительнее. Бухарский хан Абдулла, повелитель Мавераннахра, простёр свою длань на север, к диким землям, где татары бились с неведомыми пришельцами — русскими казаками, явившимися неизвестно откуда и засевшими в Кашлыке и Тобольске. Двести вёрст отделяли новую крепость от казачьих гнёзд — расстояние немалое, но река соединяла всё, и по реке враг мог явиться в любой день. И казаки, и враг посерьезнее — московское войско.

Мирза Хушдаур-бек стоял на недостроенной стене и смотрел на Иртыш. Река несла свои воды спокойно, не ведая о том, что скоро станет полем битвы.

— Рахим! — позвал он.

Молодой инженер поднялся к нему по деревянным ступеням. Он видел стены Константинополя, изучал чертежи венгерских крепостей, знал, как строили свои твердыни франки и венецианцы. Теперь всё это знание должно было воплотиться здесь, на краю обитаемого мира.

— Караван с юга показался, — сказал Хушдаур-бек. — К вечеру будут здесь.

Рахим обрадованно поклонился.

К вечеру, когда солнце уже коснулось горизонта, в лагерь строителей вошли первые верблюды. Их было много — тридцать, сорок, но главный груз везли последние десять животных, запряжённых в огромную повозку на низких колёсах. Повозка скрипела и стонала под тяжестью своей ноши, и погонщики то и дело останавливались, чтобы проверить крепления.

Рахим вышел встречать караван вместе с Хушдаур-беком. Когда погонщики откинули войлочное покрывало, молодой инженер непроизвольно задержал дыхание.

Пушка лежала на повозке, как спящий дракон. Бронза её отливала тёмным золотом в закатных лучах. Ствол был длиной в пять с половиной аршин, толщиной у казённой части — не обхватить. На стволе виднелись рельефные узоры — арабская вязь, сплетающаяся с изображениями львов и языков пламени. У жерла оскалилась литая голова шахина — сокола. Рахим узнал, что именно так зовут это орудие в Стамбуле: Шахин-Топ, Соколиная Пушка.

— Её отливали в Топхане, — сказал караван-баши, низко кланяясь. — По личному приказу великого визиря. Мастер Мехмед Зарб-зан с помощниками работал над ней пять месяцев.

Хушдаур-бек обошёл повозку кругом, касаясь бронзы ладонью. Металл был холоден и гладок.

— Сколько она весит? — спросил он.

— Сто сорок батманов, господин. Верблюды едва тянули повозку на перевалах.

Рахим быстро перевёл в уме. Почти сотню пудов. Орудие огромное, но именно такое и нужно для задуманного.

— К стволу прилагаются ядра, — продолжал караван-баши. — Триста штук. И порох — двадцать мешков. Лучший порох из Египта.

Молодой инженер уже осматривал жерло. Калибр был огромен. Такое ядро, выпущенное с должной силой, не просто пробьёт борт казачьего струга — оно по сути разломит лодку надвое.

В ту ночь Рахим почти не спал. Он сидел, рассчитывая, где именно должна стоять пушка, и как ее ставить. Место было выбрано ещё до прибытия орудия. Любой струг, идущий к городу, неизбежно должен был попасть под огонь этой пушки. Но одного выбора позиции мало. Пушку следовало защитить — и от ответного огня, и от возможной вылазки.

На следующее утро работа закипела. Двести человек — каменщики из Бухары, землекопы из местных племён, и другие, — трудились от рассвета до заката. Рахим сам размечал линии, сам проверял каждый камень, который укладывали в основание.

Позиция для пушки вырастала медленно, но верно. Сначала возвели полукруглую стену из дикого камня, скреплённого известью. Камня в округе было мало, но для пушки его нашли. Стена была толщиной в два аршина — никакое орудие казаков не пробьёт такую толщу. В стене оставили амбразуру — узкую, почти ровно настолько, чтобы в неё прошло жерло Шахин-Топа. Снаружи амбразура расширялась раструбом, позволяя орудию бить под углом. Попасть в него с реки на дальнем расстоянии мог разве что сам Всевышний.

Затем начали делать крышу. Рахим настоял на прочном навесе — из бревен, с толстой земляной насыпью поверх.

— Казаки, я слышал, умеют бить навесом, — объяснял он Хушдаур-беку. — Их ядра падают сверху, а не летят прямо. Нужно защититься и от этого.

Мирза не спорил. Он видел молодого инженера за работой и понимал, что тот знает своё дело.

Через две недели позиция была готова. Теперь предстояло самое сложное — установить само орудие. Шахин-Топ весила как небольшое стадо коров, и поднять её на было задачей непростой.

Рахим велел соорудить систему из брёвен и канатов. Восемь толстых столбов вкопали в землю, между ними натянули верёвки, пропущенные через деревянные блоки. Верблюдов запрягли в упряжь, и по команде животные потянули. Пушка дрогнула, качнулась, оторвалась от повозки — и поползла вверх, раскачиваясь на канатах.

Хушдаур-бек стоял рядом, скрестив руки на груди. Его лицо было неподвижно, но глаза следили за каждым движением орудия. Если канат лопнет, если блок не выдержит — работа пойдет прахом.

Но ничего не лопнуло. Шахин-Топ медленно опустилась на свое место.

Лафет пушки был изготовлен ещё в Бухаре, из мореного дуба, с железными оковками. Он позволял наводить орудие и по горизонтали, и по вертикали. Конечно, в разумных пределах.

Рахим сам проверил крепления, сам осмотрел запальное отверстие, сам засыпал первый пробный заряд. Ядро — гладкий чугунный шар размером с голову ребёнка — вкатили в жерло.

— Все назад! — крикнул он.

Фитиль зашипел, побежал к запальному отверстию. Рахим отступил за угол подальше, прикрыв уши ладонями.

Грохот был такой, что с деревьев сорвались птицы. Столб дыма ударил вверх. А ядро унеслось прочь, над рекой, над противоположным берегом — и упало где-то далеко, подняв фонтан земли.

Хушдаур-бек подошёл к пушке, когда дым рассеялся.

— Хорошо, — сказал он с удовлетворением.

— Да, — ответил Рахим, прищурившись. — Но главное — у казаков нет ничего, что било бы так далеко. Мы их уничтожим прежде, чем они смогут что-то сделать.

Хушдаур-бек кивнул. Он подошёл к орудию, положил ладонь на бронзовый ствол, всё ещё тёплый после выстрела.

— Шахин-Топ, — произнёс он задумчиво. — Хорошее имя. Сокол бьёт сверху, и добыча не успевает понять, что умерла.

— Так и будет, господин. Русские увидят вспышку — и через мгновение их струг развалится на куски. Они даже не поймут, откуда пришла смерть.

Рахим начал готовиться к тому дню, когда пушку придётся использовать всерьёз. Он отобрал двадцать человек — лучших, самых толковых — и стал обучать их обращению с орудием. Заряжание. Наведение. Выстрел. Снова заряжание. Они повторяли эти действия снова и снова, пока не научились делать их быстро и слаженно.

Потом Рахим занялся пристрелкой. На противоположном берегу, на расстоянии в пятьсот, шестьсот, семьсот шагов, тысяча, установили мишени — деревянные щиты. Шахин-Топ била раз за разом, и Рахим отмечал, куда ложатся ядра, какой заряд пороха даёт какую дальность, как влияет ветер.

Крепость тем временем росла. Стены поднимались всё выше, башни обретали форму. Эртиш-Шахром становился настоящей твердыней — не степным укреплением, а крепостью, способной выдержать долгую осаду.

Но главной его защитой оставалась она — Шахин-Топ, Соколиная Пушка, затаившаяся за камнем, нацеленная на реку.

Однажды вечером Хушдаур-бек и Рахим стояли на верхней площадке укрытия, глядя на закат над Иртышом. Река золотилась в последних лучах солнца, и казалось невозможным, что по этой мирной воде когда-нибудь поплывут вражеские лодки.

— Думаешь, они придут? — спросил Рахим.

Хушдаур-бек долго молчал.

— Не знаю, — признался он наконец. — Они далеко. У них своих забот хватает — удержать бы то, что захватили. Может, они и не сунутся сюда.

— А если сунутся?

Мирза повернулся к амбразуре, за которой пряталась Шахин-Топ.

— Если сунутся — пусть атакуют, — сказал он, и в его голосе прозвучала усмешка. — Эта пушка будет топить их струги, как ребёнок топит камешки в луже. Они думают, что непобедимы? Они ещё не встречались с настоящей силой.

Рахим кивнул. Он тоже верил в это. Шахин-Топ, укрытая за камнем, защищённая сверху, бьющая дальше любого русского орудия — она была совершенным оружием для этого места и этого времени.

— Хотя они, конечно, сюда не придут, — добавил Хушдаур-бек, отворачиваясь от реки. — Они понимают, что не справятся.

Солнце село за горизонт, и на Иртыш опустились сумерки.

Глава 23

…В общем, если мы разгромим этот город — бухарцы однозначно отменят свои планы и уберутся восвояси. Абдулла-хан умный человек, он не станет тратить людей и золото на безнадёжное предприятие. Один решительный удар — и угроза исчезнет на годы, если не на десятилетия.

А если не разгромим…

Я потёр глаза. Если не разгромим — они пойдут дальше. Шаг за шагом, город за городом, они подберут под себя эти земли. Сначала южные пределы, потом Иртыш, потом доберутся и до Тобольска. А Москва? Что сделает Москва?

Ответ я знал слишком хорошо. Пришлют стрелецкое войско — тысячу, две тысячи человек. Разгонят наш отряд, заменят Ермака каким-нибудь воеводой из московских. И что толку? Стрельцы не знают этой земли, не умеют воевать в тайге. Их перебьют по частям, как уже бывало не раз.

А что будет с нами? С Ермаком, с Иваном Кольцо, с Матвеем Мещеряком, со всеми остальными? В лучшем случае — отправят обратно на Волгу, доживать свой век в безвестности. В худшем… я предпочитал не думать о худшем. И это если мы еще не погибнем в боях.

Нет. Нужно было действовать. Нужно было найти способ разбить бухарцев.

Но так, как мы победили Кучума, еще раз не получится.

Тогда всё решила внезапность. Мы подкрались ночью, расстреляли лагерь из пушек, пока татары ещё не успели понять, что происходит. Паника сделала остальное — они бежали, бросая оружие и добро.

С бухарцами такое не пройдёт. К городу не подкрадёшься — он стоит на открытом месте, его видно издалека. Да и как лезть вообще, нас в десять раз меньше⁈

По воде тоже не подойдём. Я уже выяснил, какие орудия стоят у бухарцев на стенах — тяжёлые крепостные пушки. Они большие, дальность у них выше, чем у наших, это точно. Они начнут стрелять, когда мы ещё будем подходить, а струги — это не тобольские бетонные башни. Одно удачное попадание — и лодка идет на дно.

Я уставился в потолок. Тупик. Куда ни кинь — всюду клин.

Или всё-таки…

Мы сделаем другую пушку. Не такую, как все наши прежние. Совсем другую.

Я вдруг понял, что знаю, что нужно делать. Всё сложилось в единую картину.

Установленная на струге, эта пушка превзойдёт по дальности и точности орудия бухарцев. Мы выбьем их артиллерию с безопасного расстояния, одну пушку за другой. А потом… потом сделаем ещё кое-что.

Первое усовершенствование — ствол. Длиннее и толще обычного. Чем он длиннее, тем дольше пороховые газы разгоняют снаряд, тем выше начальная скорость. Чем толще стенки — тем больший заряд можно использовать без риска разрыва. Простая физика, которую здесь пока не знали.

Второе — состав металла. Тут я подумал о цинке.

Обычная пушечная бронза — это медь с оловом. Хороший сплав, проверенный веками. Но если добавить немного цинка, прочность возрастёт, а текучесть улучшится. Отливка получится качественнее, без раковин и трещин.

Где взять цинк? Цинковой руды у нас нет, выплавлять его негде и некогда. Но есть латунная посуда — её хватает и у нас, и у местных. Латунь — это медь с цинком, обычно от десяти до тридцати процентов. Если добавлять кусочки латуни в расплавленную бронзу…

Цинк кипит при температуре ниже, чем плавится медь. Часть его неизбежно испарится. Но если действовать осторожно, добавлять латунь в уже готовый расплав и сразу перемешивать — несколько процентов цинка останется. Этого должно хватить.

Третье — коническая камора.

Я нарисовал пушку в разрезе. Обычная пушка имеет цилиндрический канал одинакового диаметра по всей длине. Но если сделать казённую часть уже — получится коническая камора. Пороховой заряд в ней уплотняется лучше, сгорает полнее и быстрее. Это даёт дополнительный прирост к начальной скорости, а значит — к дальности.

И четвёртое. Самое главное.

Нарезы в стволе.

Сейчас так не делают ни на Руси, ни в Европе, потому что нарезы быстро изнашиваются. Бронза — мягкий металл, чугунное ядро сотрёт их за сотню выстрелов. Для обычной войны это неприемлемо.

Но нам не нужна обычная война. Нам нужно выбить пушки на стенах крепости. Пусть нарезы выдержат сотню — другую выстрелов, этого хватит с избытком.

Что дают нарезы? Они закручивают снаряд вокруг оси, придают ему вращение. Вращающийся снаряд летит стабильно, не кувыркается в воздухе. Точность возрастает в десятки раз. Рассеивание на предельной дистанции уменьшается с нескольких десятков до нескольких метров. Вместо того чтобы палить наугад и надеяться на удачу, мы сможем попадать туда, куда целимся.

Но для нарезного ствола нужны специальные снаряды.

Круглое ядро не годится — оно не может зацепиться за нарезы, просто провалится в ствол и вылетит без вращения. Нужен вытянутый снаряд, цилиндроконической формы.

Но есть проблема. Чтобы снаряд закрутился, он должен плотно войти в нарезы. А если он входит плотно — как его заряжать? Проталкивать силой? Это долго и неудобно, а ещё есть риск повредить.

Решение я знал — ведущий поясок. Мягкий металлический ободок на корпусе снаряда, чуть большего диаметра, чем сам снаряд. Из свинца он достаточно мягкий.

Как это работает: снаряд входит в ствол свободно, потому что его корпус чуть меньше калибра. При выстреле пороховые газы под огромным давлением сминают мягкий свинцовый поясок, вдавливают его в нарезы. Вращение передаётся снаряду через этот мягкий свинец, который не царапает бронзовые нарезы так сильно, как царапал бы твёрдый чугун. Более того — свинец выступает в роли смазки, дополнительно уменьшая износ. Нарезы прослужат дольше.

Пушка вырисовывалась — длинноствольная, тяжёлая, с коническою каморой и нарезным стволом. Не похожая ни на что, что существовало сейчас.

Но оставалась ещё одна проблема. Даже самая точная пушка не слишком эффективна, если не знаешь расстояние до цели.

Поэтому угломерный дальномер — вот что нужно. Простое устройство: два визира на концах планки известной длины. Смотришь на цель через оба визира, замеряешь угол между ними. Зная длину базы и угол, легко вычислить расстояние — простая тригонометрия.

Конечно, казаки не знают этой науки. Но им и не нужно — я составлю таблицу. Для каждого угла — готовое расстояние. Смотри, сверяй, наводи. Справится любой, кто умеет читать.

Именно таблица заняла у меня остаток дня. К вечеру глаза слезились от напряжения, но результат того стоил. Теперь у меня было всё необходимое — чертежи пушки, расчёты состава металла, конструкция снарядов, угломер с таблицей.

Оставалось только воплотить всё это в металле.

Следующие недели слились в один бесконечный день. Я работал в кузнице с рассвета до заката, а то и больше.

Сначала — металл. Мы собрали всю латунную посуду, какую смогли найти в Тобольске: тарелки, кувшины, подсвечники. Казаки ворчали, но отдавали — Ермак приказал. Латунь пошла в переплав вместе с бронзой.

Я стоял над горном, следя за температурой и временем. Добавлял латунь мелкими порциями. Часть цинка всё равно улетала белым дымом, но я знал, что достаточная доля оставалась в сплаве. Пробные отливки показали — металл получился плотнее и прочнее обычной бронзы.

Потом — форма. Ствол такой длины и толщины требовал огромной опоки. Мы строили её несколько дней, слой за слоем укладывая глину, песок, конский волос. Сердечник для канала ствола я делал сам, добиваясь идеальной геометрии — от этого зависело всё.

Отливка прошла успешно — я до последнего момента боялся, что металла не хватит или он застынет раньше времени. Но нет, бронза заполнила форму ровно, без пузырей и раковин. Когда мы разбили опоку и я увидел ствол — грубый ещё, покрытый окалиной, но цельный — я позволил себе выдохнуть.

Самым сложным были нарезы.

Инструмента для нарезки стволов в этом времени не существовало. Пришлось изобретать. Я сделал что-то вроде протяжки — длинный стержень с резцами, которые можно было постепенно выдвигать. Резцы — из лучшей стали, какую удалось найти, закалённой до звона.

Работа шла мучительно медленно. Проход за проходом, на волос за раз. Резцы тупились, их приходилось перетачивать. Руки сбивал в кровь — рукоятка протяжки стирала ладони. Но постепенно в стволе появлялись канавки — шесть нарезов с постоянным шагом, закрученные слева направо.

Но второй ствол дался легче — я набил руку, инструменты были готовы, мы все знали, что делать.

Две пушки стояли на козлах во дворе кузницы, поблёскивая свежеотполированной бронзой. Длинные, хищные, непохожие ни на что виденное прежде.

Снаряды мы отливали партиями — чугунные болванки вытянутой формы, с аккуратной выточкой под свинцовый поясок. Пояски делали отдельно, из чистого свинца, надевали на снаряды и обжимали.

Угломерные дальномеры получились простыми — деревянные планки с латунными визирами, проградуированные шкалы, таблицы расстояний на отдельных дощечках. Мы сделали их десятки.

И вот настал день испытаний.

Мы вывезли пушки за город, к обрыву над Иртышом. Здесь река делала излучину, и противоположный берег просматривался на много вёрст. Я заранее расставил на том берегу мишени — деревянные щиты, выкрашенные белым.

Ермак стоял молча, сложив руки на груди, наблюдал.

Первый выстрел я сделал сам. Навёл угломер на дальнюю мишень — по таблице выходило около семисот саженей. Выставил прицел, поднёс фитиль.

Грохот был оглушительный. Я следил за полётом снаряда, насколько это было возможно. Далеко впереди, на том берегу, взметнулся фонтан земли — в трёх шагах от мишени.

— Заряжай! — крикнул я.

Второй выстрел лёг точно в цель. Щит разлетелся в щепки.

Мы сделали еще несколько выстрелов. Много не стоит — нарезы в бронзе слабоваты. Но попробовали разные дистанции, разные заряды. Я записывал результаты, корректировал таблицы.

Теперь я знал главное: пушки работали. Дальность — вдвое больше, чем у обычных орудий. Точность — несравнимая. Бухарские пушкари со своими старыми орудиями не успеют понять, что происходит, прежде чем мы разнесём их в клочья.

Но это еще не все.

Я помнил о том, что китайцы применяли боевые ракеты ещё за много веков до нашего времени. Я видел их описания, знал принцип — пороховой заряд в бамбуковой или деревянной трубке, длинная палка для стабилизации полёта. Простейшее оружие, которое, однако, можно было значительно усовершенствовать.

Мы начали делать первые опыты.

Корпуса ракет мы делали из тонкого железа, свёрнутого в трубки и заклёпанного. Деревянные были бы легче, но я опасался, что они разорвутся от давления газов. Каждая большая ракета получалась длиной в полтора аршина, диаметром в три вершка — серьёзное изделие, не игрушка.

Пороховую смесь я составлял сам, тщательно подбирая соотношение селитры, серы и угля. Для ракет требовался порох, который горит медленнее и ровнее, чем тот, что мы использовали в пушках. После многих проб я остановился на составе с увеличенным содержанием угля — семь частей селитры, одна часть серы, две части угля. Такая смесь давала устойчивое горение без резких вспышек.

Главная трудность заключалась в том, чтобы ракета летела туда, куда её направили, а не кувыркалась в воздухе. Китайцы решали эту задачу просто — привязывали к ракете длинный бамбуковый шест, который волочился позади и не давал снаряду переворачиваться. Способ рабочий, но примитивный. Шест увеличивал сопротивление воздуха, снижал дальность, а при ветре всё равно не спасал от отклонения.

Я решил пойти другим путём. Вместо шеста приделать к ракете настоящий стабилизатор — четыре плоских пластины, расположенные крестом на хвостовой части корпуса. Такое оперение работает как у стрелы — смещает центр давления назад относительно центра тяжести, и ракета сама выравнивается в полёте.

Вторым усовершенствованием стало сопло. В простейшем случае ракета — это просто трубка с отверстием сзади, через которое вырываются горячие газы. Чем меньше отверстие, тем выше давление внутри и тем сильнее толчок — но слишком маленькое отверстие не успевает выпускать газы, и ракета взрывается. Нужен баланс.

Однако я знал, что существует форма сопла, которая позволяет извлечь из горящего пороха гораздо больше энергии. Сопло должно сначала сужаться, создавая критическое сечение, где скорость газов достигает скорости звука, а затем расширяться, позволяя газам ускоряться дальше за счёт преобразования тепла в движение. Получается форма песочных часов — узкая талия посередине, расширение в обе стороны.

Я решил отливать сопла из бронзы.

Скоро у нас было готово два десятка больших ракет — тяжёлых, серьёзных снарядов, способных нести в головной части зажигательный состав или картечь. И ещё полсотни малых — для стрельбы с простейших направляющих желобов.

Пришла пора настоящих испытаний.

Первый пуск большой ракеты я запомню надолго. Мы установили деревянный жёлоб на вкопанных столбах, придав ему угол примерно в тридцать градусов к горизонту. Ракету уложили в жёлоб соплом назад, отвели фитиль длиной в пять саженей.

— Отойдите все за насыпь, — скомандовал я. — Фёдор, зажигай и беги.

Казак поднёс тлеющий фитиль к нити, та вспыхнула и побежала искрящейся змейкой к ракете. Мы пригнулись за земляным валом. Несколько ударов сердца — и раздался глухой рёв, совсем не похожий ни на пушечный выстрел, ни на что-либо знакомое. Я осторожно выглянул из-за укрытия.

Ракета уже была в небе — чёрная чёрточка с огненным хвостом, она поднималась всё выше, постепенно выравниваясь в полёте. Стабилизаторы работали как надо. Секунды тянулись медленно, и я мысленно отсчитывал расстояние — двести саженей, триста, четыреста…

Горение прекратилось где-то над серединой реки, и дальше ракета летела по пологой дуге, постепенно снижаясь. Она упала на противоположном берегу, подняв фонтан песка, — не менее тысячи саженей от места пуска.

— Это только начало, — сказал я, стараясь не показать, как сильно колотится у меня сердце. — Давайте следующую.

Второй пуск прошёл ещё лучше — ракета легла на тысячу двести саженей, третья — примерно так же. Из пяти испытанных в тот день только одна отклонилась сильно в сторону, но и она пролетела огромное расстояние, просто не в том направлении. Я сразу понял причину — одна из стабилизаторных пластин согнулась, и ракету повело не туда.

Испытания на воде мы провели через три дня. К одному из стругов прикрепили деревянную раму с тремя направляющими желобами, установив их веером — один прямо по курсу, два под небольшими углами в стороны. Зажигание сделали одновременным, от одного фитиля.

Когда три ракеты с рёвом сорвались с направляющих, струг качнуло, но совсем немного — меньше, чем от выстрела нашей малой пушки. Дым и пламя ушли назад над водой, а три огненных следа прочертили небо над Тоболом, унося смертоносный груз на противоположный берег.

Казаки, наблюдавшие с берега, разразились криками. Кто-то крестился, кто-то хохотал, не веря своим глазам.

Следующие две недели мы работали не покладая рук. Я обучал казаков обращению с ракетами, устраивал всё новые испытания. Пробовали разные углы запуска, разные пороховые составы, разные конструкции головных частей. Несколько ракет начинили смесью смолы с серой и селитрой — они падали, разбрасывая вокруг липкое пламя, которое почти невозможно потушить. Другие несли заряды с пороховой мякотью и железными обломками — примитивные шрапнельные снаряды.

Разброс составлял примерно одну пятнадцатую от дальности — то есть на семистах саженях ракета могла отклониться на сорок-пятьдесят саженей в любую сторону. Для прицельной стрельбы плохо, но для обстрела крепости или войскового лагеря — более чем достаточно.

Скоро у нас было шесть десятков больших ракет и почти две сотни малых.

Это было новое оружие. Не просто улучшенная версия старого, а нечто совершенно иное.

Глава 24

…Мы отчалили от Тобольска на рассвете, когда туман ещё стелился над водой молочной пеленой. Сорок стругов вытянулись по Иртышу длинной змеёй. На них было шестьсот человек, считая с остяками и вогулами, которых набралось две сотни. Они разместились на отдельных судах, сжимая в руках татарские луки — те самые, что мы собрали после битвы с Кучумовым войском.

В Тобольске и Кашлыке осталось по полсотни казаков — держать город. Ермак долго думал, прежде чем оставить так мало. Но иначе нельзя. У бухарцев огромный перевес по числу.

Я стоял на носу головного струга, рядом с нарезной пушкой. Вторая такая же пушка была на струге Мещеряка.

Струги пошли по воде, набирая ход.

Первый день прошёл спокойно. Иртыш нёс нас мимо пустынных берегов, поросших тальником и ивняком. Изредка попадались рыбацкие заимки остяков — низкие землянки, крытые дёрном. Жители выходили на берег, смотрели на нашу флотилию молча, без страха. Они уже знали, кто мы такие.

К вечеру закат окрасил небо в бесконечные багровые тона. Я видел подобное не раз, и знал, что это всего лишь игра света в атмосфере, преломление лучей в осенней дымке. Но казаки притихли, переглядываясь. Кольцо перекрестился.

— Кровавое небо, — пробормотал он. — Дурной знак.

Остяки на соседнем струге затянули что-то заунывное — не то песню, не то молитву своим лесным духам. Их шаман, которого взяли в поход, сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого кедра, раскачивался и бормотал, глядя на запад.

— О чём он? — спросил я толмача.

— Духи говорят, много крови прольётся. — перевёл тот.

Мы встали на ночлег у песчаной косы. Развели костры. Не особо прячась — такой большой отряд не может идти незамеченным.

Я проверил ракетные корабли — восемь стругов, на которых мы установили направляющие для моих новых ракет, они внушали особое беспокойство. Каждый струг был обмазан глиной, обложен сырыми шкурами, потому что огонь ракетных двигателей — штука страшная. Направляющие мы замаскировали рогожей — издали не разберёшь, что там такое. Ракеты хранились в отдельных ящиках.

Ночью случилось странное. Я проснулся от голосов — негромких, протяжных, словно кто-то пел вдалеке. Вышел из шатра, огляделся. Казаки у соседнего костра тоже не спали, сидели, прислушиваясь.

— Слышишь, Максим? — шёпотом спросил Гаврила, один из моих помощников. — Будто зовёт кто.

Я прислушался. Действительно — где-то в темноте, за рекой, звучали голоса. Не слова — просто звуки, то поднимающиеся, то падающие. Жутковатые.

— Ветер в камышах, — сказал я, хотя сам не был уверен. — Или птицы ночные. Перед боем нередко что-то мерещится. Вспомни, как на татар зимой ходили.

— Какие птицы? — Гаврила перекрестился. — Это покойники поют. Те, кто тут в земле лежит. Предупреждают.

— О чём?

— Что все помрём. Остяцкий шаман то же говорил.

Я не стал спорить. Какой смысл? Люди верят в то, во что верят. И голоса эти действительно звучали странно — ни на что не похоже. Может, ветер. Может, какой-то акустический эффект от воды и берегов. А может, просто показалось. Нервы у всех натянуты.

На второй день заметили разведчиков.

Первый раз — утром, когда проходили мимо высокого обрыва, поросшего соснами. Я смотрел в подзорную трубу.

На обрыве стоял человек. Один. Смотрел на нас через заросли. Потом исчез в лесу.

— Видел? — спросил Ермак, подходя ко мне. В руках у него была другая подзорная труба.

— Видел.

— Бухарец?

— Скорее всего.

Ермак нахмурился, огладил бороду.

— Значит, знают уже.

— Знают. Но мы и не надеялись подойти незамеченными.

За день мы видели разведчиков ещё трижды. Они появлялись на берегу, смотрели, исчезали. Иногда парами, иногда по одному. В подзорные трубы я различал их отчётливо.

Закаты продолжали пугать. Каждый вечер небо над горизонтом заливалось красным, словно там, впереди, уже шёл бой. Остяки мрачнели. Их шаман совсем перестал есть — сидел на корме своего струга, смотрел в воду и бормотал. Остяк Сенгеп рассказал, что он говорит с духами реки, просит их не забирать души охотников.

— И что духи? — спросил я.

— Молчат, — ответил Сенгеп. — Плохой знак, когда духи молчат.

Казаки тоже приуныли. Ночные голоса продолжали звучать — каждую ночь, с разных сторон. Теперь их слышали все. Кто-то говорил, что это души погибших татар, которых мы побили. Кто-то — что это духи здешних мест, недовольные пришельцами. Кто-то просто молился и старался не слушать.

Через несколько Ермак собрал всех на совет.

— Завтра к вечеру будем у города, — сказал Ермак. — Что скажете, други?

— Скажу, что некоторые напуганы, — ответил Мещеряк. — Эти проклятые голоса по ночам. И закаты эти. Дурные знаки.

— Знаки как знаки, — пожал плечами Ермак. — Перед каждым боем знаки. Живы останемся — добрые были знаки. Помрём — дурные. А про город что думаешь?

— Думаю, что бухарцы нас ждут. Не слепые же.

— Ждут, — согласился Ермак. — Вопрос — как встретят. Они поставили огромную пушку. Река под прицелом. Не хочется под нее попадать.

Я кивнул. Мы уже посылали разведку по берегу — ребята Лиходеева вместе с несколькими вогулами, тихие, как тени, прошли почти до самых стен и вернулись с донесением. Новости принесли не очень веселые. По сравнению с тем, что мы видели, когда появлялись здесь с московскими гостями, ситуация ухудшилась.

— Знаю. Большая. Очень большая. Ствол длинный, значит, дальнобойная. За каменным бруствером стоит — это они специально, чтобы мы её не выбили. Направлена на реку, туда, где фарватер. Калибр серьёзный. Одним попаданием струг на дно пустит. Но придётся идти прямо под выстрел.

Повисло молчание. Атаманы переглядывались.

— А твои пушки? — спросил наконец Ермак.

— В теории должны бить дальше. Нарезка даёт точность и дальность. Но бухарская пушка тоже не простая — это видно. Если они знают своё дело, а они знают, то стреляют далеко и точно.

— То есть непонятно, кто кого перестреляет?

— Непонятно, — честно признал я. — Может, мы их достанем раньше. Может, они нас. Артиллерийская дуэль — это всегда лотерея. Особенно когда не знаешь наверняка, на что способен противник.

— А ракеты? — спросил Мещеряк.

— Ракеты — не по таким целям. Они больше поджечь и по людям. И точность у них хуже.

Ермак долго молчал.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Идём на рассвете. Головные струги — с нашими главными пушками. Максим, твоя задача — выбить их орудие. Ракетные корабли — позади, под прикрытием. Как подойдём ближе — пускаете.

Все закивали. План был не идеальный — любой план не идеален, когда идёшь на крепость с реки. Но другого у нас не было.

Ночь перед боем я почти не спал. Сидел на носу струга, смотрел на звёзды. Голоса снова звучали в темноте — протяжные, тоскливые. Теперь мне казалось, что я даже различаю слова, хотя это было невозможно.

Рядом сел Ермак. Молча. Тоже слушал.

— Как думаешь, — спросил он негромко, — возьмём город?

— Возьмём, — ответил я. — Или погибнем. Других вариантов нет.

— Хороший ответ.

Мы помолчали.

— Эти голоса, — продолжил Ермак. — Ты знаешь, что это?

— Не знаю. Может, ветер. Может, птицы.

— Может.

Он поднялся, постоял, глядя в темноту.

— Но я слышал такое раньше.

— И что делал?

— Молился. И шёл в бой.

Он ушёл. Я остался сидеть, глядя на звёзды. Странное чувство — знать, что завтра, возможно, всё решится. Либо мы возьмём этот чёртов Эртиш-Шахр, либо бухарцы перетопят наши струги, и всё закончится на дне Иртыша. Третьего не дано.

На рассвете мы снялись с якоря. Туман ещё висел над водой, но уже редел — через час растает совсем. Впереди, верстах в десяти, стоял город. Его ещё не было видно, но я знал — он там. Ждёт нас.

Струги выстроились в линию. Головные — два, с нарезными пушками — впереди. За ними — основная масса. Ракетные корабли — в середине строя, под прикрытием. Их время придёт немного позже.

Остяки и вогулы натягивали тетивы, проверяли стрелы. Лица их были спокойны. Охотники, привыкшие убивать, отбросили все мистические страхи прошлых дней и пошли навстречу судьбе.

И вот показались стены.

С реки город выглядел внушительно — высокий частокол, башни по углам, над воротами развевается знамя. Зелёное, с золотой вязью. Бухарское. Работали они бухарцы быстро. Видно, что мастера руководили стройкой хорошие. И рабочих рук хватало.

Я навёл трубу на бруствер. Вот она — пушка. Громадина. Ствол длинный, тяжёлый, на мощном лафете. Где-то за стеной вокруг нее суетится расчёт. Готовятся. А может, уже готовы. С ночи, а то и раньше.

— Видишь? — спросил Ермак.

— Вижу.

— Далеко до них?

— Версты две.

— А наши достанут?

Я вздохнул. По всем расчётам — должна. Нарезной ствол, удлинённый снаряд, усиленный заряд. Но теория — это теория.

— Попробуем, — сказал я.

— А они до нас здесь?

— Не знаю…

Ермак выкрикнул команду, и струги замедлили ход, сбросили якоря.

Сейчас начнётся.

С берега нас давно заметили. Я видел в подзорную трубу, как на стенах бегали люди, как кто-то указывал на реку.

Думаю, они уже наводили орудие.

Струги со сброшенными якорями замерли. Течение здесь было слабым, и нас почти не сносило.

Бухарцы выстрелили первыми.

Грохот ударил по ушам даже на таком расстоянии. Я увидел, как из жерла вырвался столб огня и дыма, как огромное ядро, видимое глазу, по высокой дуге пошло вверх, вверх, вперед… и рухнуло в воду далеко впереди нас, саженях в ста от нас.

— Не достали, — выдохнул кто-то рядом.

— И не достанут, — сказал я, пытаясь произнести это максимально уверенно. — Огонь!

Наша пушка рявкнул. После бухарской ее голос казался почти негромким — резкий, сухой треск вместо утробного рёва. Я следил в трубу за полётом снаряда. Недолёт, сажен тридцать. Разрыв поднял фонтан земли перед укреплением.

— Чуть дальше, — скомандовал я.

Выстрел второй дальнобойной пушки тоже промазал, тоже сделал недолет.

Второй наш выстрел лёг левее, но уже на нужном расстоянии, ударил в деревянную стену и пробил ее. Щепки полетели в разные стороны. От города даже на таком расстоянии донеслись крики — похоже, не ожидали от нас такого.

Выстрел другого нарезного орудия ударил в землю под самой стеной.

Хорошо, но недостаточно.

Бухарцы тем временем перезаряжались. Мы со своими двумя банниками и пороховыми картузами серьезно превосходим их в скорострельности. Это радует!

— Чуть правее. Два пальца. Бей.

Третий снаряд попал точно в основание бруствера. Полетело каменное крошево, но пушка выстрелила еще раз. Сейчас ядро долетело до линии стругов, но легло между ними. Однако всплеск показался нам чудовищным. Будто кит выпрыгнул из воды и плюхнулся обратно.

— Продолжаем, не обращай внимания!

Теперь наши снаряды ложились либо в каменную кладь вокруг бухарского орудия, либо на небольшом отдалении. И мой пушки, и соседней. Бухарцы успели выстрелить еще только раз — опять мимо, и ядро ударило весьма далеко.

А потом наш выстрел пробил уже почти разрушенную каменную защиту и попал в лафет. Дуло бухарской пушки стало смотреть куда-то в сторону, не на нашу речную эскадру.

Наверное, это все. Главное дело сделано.

На стругах заорали — торжествующе, страшно.

— Не время праздновать, — сказал я. — Давим остальные пушки, ломаем стену.

Бухарцы и не пытались отвечать. Малые орудия достать нас не могли никак. Их только откатили вглубь за деревянную стену, которую сейчас били наши выстрелы. Бухарцы хотели дождаться, пока мы высадимся, но дураков среди нас нет. Не спрячетесь. Пока не доломаем стену, чтобы видеть то, что происходит в городе, никакого штурма.

Попытка спрятать свои легкие пушки сослужила врагу плохую службу. Теперь мы, не опасаясь его артиллерии, подвели все струги на расстояние выстрела и начали, не жалея пороха, сносить стену и показывающиеся постройки за ней.

А потом настал черёд ракет.

Иван Кольцо сам вызвался командовать ракетчиками. Ему нравились эти «огненные стрелы», как он их называл. Нравилось, что они воют в полёте, нравилось видеть их огненный полет.

Первая ракета ушла с шипением и свистом, оставляя за собой дымный хвост. Ударила в какую-то постройку — вспышка, взрыв горящей смеси, пламя охватило сухое дерево почти мгновенно.

— Добро, — крикнул Иван. — Ещё давай!

Ракеты уходили одна за другой. Зажигательные подпаливали город, осколочные калечили защитников. Я видел в трубу, как люди мечутся между постройками, как кто-то пытается навести порядок, командовать, как другие в сторону леса за городом и перелезают через стену в попытке спастись.

Эртиш-Шахром горел.

Пламя охватывало постройку за постройкой. Дым поднимался к низкому осеннему небу чёрным столбом, и казалось, что там, на берегу, открылась дверь в преисподнюю.

— Максим! — голос Ермака вырвал меня из оцепенения. — Хватит огня. Пора высаживаться.

Струги ткнулись носами в илистый берег ниже горящего города. Казаки, подбадривая себя криками и руганью, прыгали в мелкую воду, вытаскивали на сушу лёгкие пушки и шли на город. Рядом с ними высаживались союзники — остяки и вогулы. Эти воевали молча, с луками наготове, и лица их были непроницаемы.

Город встретил нас дымом и жаром. Многие постройки ещё пылали, другие дымились, третьи лежали в руинах. Трупы — много трупов. Некоторые обгоревшие до неузнаваемости.

Первых живых бухарцев мы встретили у полуразрушенной мечети. Десятка два, в хороших доспехах — видимо, личная охрана кого-то из начальников.

— Сдавайтесь! — крикнул толмач. — Сдавайтесь, и будете жить!

В ответ прилетела стрела. Она промазала, но намерение было ясным.

— Ну, как хотите, — проворчал Ермак.

Бой был коротким. Бухарцы дрались отчаянно — я отдам им должное, они не бежали, не молили о пощаде, встречали казачьи пули и падали один за другим. Их было слишком мало, и у нас было преимущество в оружии.

Мы продвигались вглубь города, и везде повторялось одно и то же. Небольшие группы защитников — кто с оружием, кто без — выходили из-за углов, из подвалов, из дымящихся развалин. Одни сражались и погибали. Другие, увидев силу казаков, бросали оружие и поднимали руки.

Пленных становилось всё больше.

Остяки и вогулы тоже не стояли без дела. Они прочёсывали окраины, выгоняли прятавшихся, перехватывали тех, кто пытался бежать в лес.

К полудню город был наш.

Мирза Хушдаур-бек вышел сам.

Он появился из здания у пристани — единственного, которое почти не пострадало от пожара. За ним шли несколько человек в богатой одежде, все без оружия, все с опущенными головами.

— Я — Хушдаур-бек, — сказал он по-татарски, и толмач перевёл. — Правитель этого города по воле светлейшего Абдулла-хана. Город пал. Я сдаюсь на твою милость, атаман.

Ермак долго молчал, разглядывая бухарца. Потом спросил:

— Сколько вас здесь было?

— Три тысячи воинов. Сколько осталось — не знаю. Многие убежали в лес.

— Пушки откуда?

— Из Бухары. Великий хан прислал их, чтобы мы закрепились на этой реке.

— Для чего?

Мирза поколебался, потом ответил честно:

— Чтобы взять Сибирь. Сибирь должна была стать частью владений Абдулла-хана.

Ермак усмехнулся — невесело, понимающе.

— Опоздал твой хан, — сказал он. — Сибирь уже взята. И не им.

Он повернулся к своим сотникам, о чём-то переговорил с ними вполголоса. Я услышал обрывки спора — кто-то требовал выкуп, кто-то советовал оставить заложников.

Потом Ермак снова обратился к мирзе:

— Я отпускаю тебя и всех твоих людей, кто жив. Уходите. Возвращайтесь в свою Бухару. Расскажите хану, что здесь видели. И передайте ему вот что: если он пришлёт сюда ещё одно войско, если попытается строить ещё один город на этой земле — мы придём снова. И тогда пощады не будет никому.

Мирза смотрел на Ермака, и в глазах его я видел странную смесь — облегчение, униженность, и что-то похожее на уважение.

— Я передам, — сказал он наконец.

— Передай, — кивнул Ермак. — А теперь убирайтесь.

Бухарцы уходили до вечера. Те, кто мог идти — шли сами. Раненых несли на носилках, которые они соорудили из обломков собственного города. Некоторые оглядывались на дымящиеся руины, некоторые плакали. Большинство просто молча шагали на юг, в сторону степи, откуда пришли.

Я стоял на берегу и смотрел, как они уходят.

Казаки тем временем собирали трофеи. Добыча оказалась богатой — несмотря на пожар, многое уцелело. Пушки погрузили на струги. Малые орудия, в хорошем состоянии, их можно было использовать. Оружие — сабли, щиты, доспехи, луки, немного пищалей. Порох — несколько бочек, не бог весть какого качества по сравнению с нашим (могу я, черт побери, себя похвалить⁈), но сгодится. Инструменты, запасы продовольствия. Латунная посуда! Стратегическое сырье, источник цинка!

Солнце садилось за Иртыш, по-прежнему окрашивая небеса в багровый цвет — но теперь он не страшен. Бой закончился. Дым от пожарища всё ещё поднимался, но уже не таким густым столбом — гореть было почти нечему. От Эртиш-Шахрома остались только обугленные развалины.

Первый бухарский город в Сибири. Первый и последний.

Я сидел на борту струга, свесив ноги к воде, и пытался ни о чем не думать. Рядом возились казаки, укладывая добычу. Кто-то пел — негромко, устало, победную песню, слов которой я не разбирал.

— Максим!

Я обернулся. Ермак.

— Добрый был бой, — сказал он. — Твои придумки сработали.

— Сработали, атаман.

— Отдыхай, — сказал Ермак.

Он ушёл, а я остался сидеть, глядя на догорающий город.

Осень пахла дымом и порохом. Холодный ветер тянул с реки, шевелил волосы, забирался под кафтан. Где-то в темнеющем лесу перекликались совы.

Эртиш-Шахром больше не существовал. Бухарский плацдарм в Сибири уничтожен. Абдулла-хан получит весть о своём поражении через несколько недель, и — я был почти уверен — не станет рисковать повторением. Слишком далеко, слишком дорого, слишком страшный урок.

Сибирь осталась за нами.

Как мы и обещали царю с Годуновым.

Глава 25

Государева палата в то утро была полна так, как не бывала, верно, со времён взятия Казани. Бояре теснились вдоль стен, блестя золотом шитья, переминались с ноги на ногу дьяки и подьячие, а у самых дверей, куда нас пропустили стрельцы, замерли мои товарищи — казаки, пришедшие с Ермаком из далёкой Сибири.

Я стоял чуть позади атамана, между Иваном Кольцо и Матвеем Мещеряком. Справа от меня негромко дышал Черкас Александров, слева — Прохор Лиходеев, чьи глаза и в этой палате с подозрительностью обшаривали каждый угол, каждую тень за колонной. Привычка, от которой он, видно, и на смертном одре не отучится.

Царь Фёдор Иванович сидел на троне, и я, сколько ни пытался, не мог разглядеть в этом бледном, рыхлом лице даже проблеска той силы, что двигала его отцом. Глаза государя смотрели мимо нас, куда-то в угол палаты, где висела потемневшая от времени икона. Губы его шевелились беззвучно — молился, наверное.

Зато Борис Фёдорович Годунов, стоявший по правую руку от трона, был само внимание. Взгляд его тёмных умных глаз скользил по нашим лицам, задерживаясь на каждом, будто взвешивал, оценивал, раскладывал по полочкам. На мне он остановился чуть дольше, и я почувствовал холодок меж лопаток.

Годунов помнил. Годунов всё помнил — и первый разговор с Ермаком, и обещания, которые давал.

Не обманул. Годунов пообещал: разгромите врага — назначу Ермака воеводой сибирским. Законным. С царской грамотой, с печатью, с правом судить и миловать.

Мы разгромили.

Но я-то понимал, глядя на это лицо с аккуратной бородкой — дело не в обещании. Борис Фёдорович был не из тех, кто держит слово из благородства. Он понял простую вещь: кроме Ермака Сибирь не удержит никто. И отряд наш после бухарской войны — такая сила, что лучше иметь её в друзьях, чем во врагах. Сотни бойцов, вооружённых и обученных так, как не снилось ни стрелецким головам, ни воеводам приграничных городов. Пушки, которые бьют втрое дальше московских. Ружья, от которых не спасает самый добрый доспех. Порох, что взрывается с такой силой, будто сам дьявол его готовил.

Умный человек Борис Фёдорович.

— Приступим, — негромко сказал Годунов, и гул голосов в палате стих мгновенно.

Дьяк выступил вперёд, развернул грамоту. Голос у него оказался неожиданно густой, пробирающий до костей:

— Божиею милостию великий государь, царь и великий князь всея Руси Фёдор Иванович…

Дальше пошло перечисление титулов — казанский, астраханский, сибирский и прочая, и прочая. Я ловил себя на том, что перестаю слушать, взглядом скольжу по лицам московских бояр. Вот тут-то и было любопытное.

Князь Мстиславский держался с каменным достоинством, но угол рта едва заметно кривился. Князь Шуйский — которого из них? их тут как собак нерезаных! — откровенно смотрел в сторону, словно происходящее его не касалось. Боярин Романов, кажется, Никита Романович — или уже его сын? — переглядывался с соседом, и в этом взгляде читалось: «Дожили. Казачью голь в воеводы жалуют».

А казачья голь стояла посреди палаты — Ермак Тимофеевич, широкоплечий, уже наполовину седой, в кафтане, что ему пожаловали из царской казны. Кафтан сидел неловко — не привык атаман к такому платью. Но стоял он прямо, не горбясь, глядя на царя без подобострастия, но и без вызова. Так смотрит человек, который знает себе цену и не собирается ни перед кем её занижать.

— … и за службу его верную, за то, что землю Сибирскую под нашу высокую руку привёл, и от ворога оборонил, и крепости там поставил…

Дьяк читал, а я думал о том, как интересно сложилась судьба. Атаман, которого ещё недавно ловили как разбойника, на которого рассылали грамоты по всем городам, — стоит теперь перед царским троном. И не в цепях стоит, а в почёте.

— … жалуем его, Ермака Тимофеевича, воеводой сибирским, с правом суда и расправы, с правом войско собирать, подати брать, остроги ставить…

Иван Кольцо рядом со мной тихо выдохнул. Я покосился на него — глаза атаманского соратника блестели. Не слезами — чем-то другим. Торжеством? Злорадством? Мол, видали, бояре московские? Мы-то, воры да разбойники, — а вы теперь кланяться нам будете.

Или это я приписывал ему свои мысли?

— … и царское жалованье ему положить из казны сибирской, и людей его наградить по заслугам…

Годунов стоял неподвижно, но я заметил, как дрогнули его пальцы, когда дьяк дошёл до слов о награде. Жалованье из казны сибирской — это значит, что Москва платить не будет.

Дьяк закончил читать и отступил. В палате повисла тишина.

Царь Фёдор Иванович моргнул, словно просыпаясь, и посмотрел на Годунова. Тот едва заметно кивнул.

— Жалуем, — сказал царь негромко. Голос у него был мягкий, слабый. — Служи верно, Ермак. Бог тебя благословит.

И всё. Вот так просто. «Служи верно, Бог благословит».

Ермак опустился на колено, склонил голову. Мы, его люди, поклонились в пояс.

А потом начались поздравления.

Первым подошёл сам Годунов. Обнял Ермака, троекратно облобызал — щека к щеке, как положено.

— Радуюсь за тебя, Ермак Тимофеевич. Заслужил. Истинно заслужил.

Голос его был тёплым, почти искренним. Только глаза оставались холодными, расчётливыми. Впрочем, атаман это тоже видел — я заметил, как дрогнул угол его рта в едва заметной усмешке.

— Благодарствую, Борис Фёдорович. Служил государю — и служить буду.

Годунов кивнул, отступил в сторону.

Бояре потянулись к новому воеводе — вереницей, один за другим. Князь Мстиславский, князь Шуйский, бояре Романовы, Головины, Сабуровы. И каждый — с поклоном, с лестными словами, с пожеланиями многих лет и славных побед.

Но лица. Лица их я видел очень хорошо.

— Поздравляю, Ермак Тимофеевич. Дело великое содеял — Сибирь государю принёс.

Это говорил Мстиславский, а сам кривился так, будто лимон разжевал. Казак! Разбойник беглый! А теперь — воевода, почти что им ровня.

— Дай Бог тебе здоровья, воевода. Сибирь — край богатый, рукой твёрдой его держи.

Это уже Шуйский. Лицо каменное, но в глазах — презрение. Едва прикрытое, тщательно спрятанное под маской вежливости, но я видел. Я умею такое видеть.

А что им оставалось? Царь пожаловал, Годунов одобрил — не поздравить нельзя. Но душу-то из себя не выкрутишь. Для них мы так и остались ворами волжскими, разбойниками, которые непонятно как возвысились. Что с того, что мы кровью землю сибирскую поливали? Что полегло наших — не счесть? Что бухарцев отбили, которые московским воеводам и не снились?

Прохор тронул меня за локоть.

— Глянь на того, в зелёном, — прошептал он одними губами. — Второй уж раз мимо проходит, а подойти не решается.

Я посмотрел. Молодой боярин, почти мальчишка, с пухлым румяным лицом. Стоял в стороне, мялся, то делал шаг вперёд, то отступал.

— Кто таков?

— Бес его знает. Из младших, видать.

Наконец боярский сынок решился. Подошёл к Ермаку, поклонился — неловко, слишком глубоко, словно не знал, как именно кланяться казачьему атаману, которого только что в воеводы произвели.

— П-поздравляю, — запинаясь, выговорил он. — Д-дело великое…

Ермак посмотрел на него — без насмешки, с каким-то странным выражением, которое я не сразу понял. Потом понял: жалость. Атаман жалел этого мальчишку, которого притащили в палату старшие родичи и который теперь не знал, как правильно себя вести.

— Благодарю, — коротко ответил Ермак.

Мальчишка отступил, едва не споткнувшись о полу собственного кафтана.

Матвей Мещеряк за моей спиной хмыкнул.

— Вояки, — пробормотал он еле слышно. — С такими Сибирь не возьмёшь.

— Тихо, — одёрнул его Черкас.

Поздравления продолжались. Дьяки, подьячие, какие-то люди, которых я не знал и знать не хотел. Слова лились рекой — сладкие, приторные, фальшивые. «Великое дело», «слава государева», «честь немалая».

А я смотрел на это и думал: вот она, Москва. Вот она, столица. Здесь всё решается — войны, назначения, судьбы. И здесь же всё тонет — в лести, в интригах, в зависти. А мы пришли из Сибири, из края, где слово что-то значит, где человека судят по делам, а не по родословной.

Мы шли на восток, в неизвестность, в битву с целым царством. И победили. А теперь вернулись — за тем, что нам причитается.

Годунов снова оказался рядом с Ермаком. Склонился к нему, заговорил тихо, так что я едва расслышал:

— После приёма — ко мне. Есть о чём поговорить.

Ермак кивнул.

Я подумал: вот оно. Настоящее только начинается. Публичная часть — это так, показуха для бояр. А дела решаются не здесь.

Царь Фёдор Иванович привстал с трона, и все разом поклонились. Государь, опираясь на руку постельничего, двинулся к выходу. Шаги его были медленными, неуверенными — словно у старика, хотя лет ему было немного. Болен? Или просто таким уродился?

Годунов проводил его взглядом, и на миг я увидел в его глазах что-то похожее на усталость. А может, досаду. Тяжело, наверное, править из-за чужого плеча.

Бояре потянулись к выходу. Проходя мимо нас, одни отворачивались, другие бросали короткие взгляды — оценивающие, недовольные, иногда откровенно враждебные. Один только старик с седой бородой — из Романовых, кажется — задержался, посмотрел на Ермака долгим взглядом и вдруг поклонился. Не глубоко, но искренне.

— Дай Бог удачи, воевода, — сказал он негромко. — Дело ты делаешь доброе.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

Ермак смотрел ему вслед.

— Кто это? — спросил Иван Кольцо.

— Не знаю, — ответил атаман. — Но хороший человек, видать.

Прохор тронул меня за плечо.

— Пора, Максим. Нас ждут.

Да, нас ждали. Годунов ждал своего разговора. Москва ждала, когда мы уберёмся обратно в свою Сибирь. А Сибирь ждала своего воеводу — законного, утверждённого царём, с грамотой и печатью.

Мы вышли из государевой палаты — я, Прохор, Иван Кольцо, Черкас, Матвей и другие. Ермак задержался ещё на минуту, принимая последние поздравления.

Солнце било в узкие окна, расчерчивая пол золотыми полосами. Я вдохнул полной грудью, и воздух показался мне свежим — хотя в переходах кремлёвских пахло так же, как во всякой крепости: камнем, воском, людьми.

— Ну что, — сказал Иван Кольцо, и в голосе его звучало злое веселье, — бояре московские. Кланялись нам. Руки жали. А сами небось желчью давились.

— И пусть давятся, — откликнулся Матвей. — Главное — грамота есть. Теперь мы — власть законная.

— Законная, — повторил Прохор задумчиво. — Слово-то какое. Будто от него что меняется.

— Меняется, — сказал я. — Ещё как меняется.

Он посмотрел на меня.

— Раньше мы были — шайка разбойников, которые самочинно в царстве сибирском хозяйничают. А теперь мы — представители государевой власти. Понимаешь разницу?

Иван Кольцо усмехнулся.

— Разницу-то понимаю. Только эмиру бухарскому, небось, без разницы — законные мы или нет.

— Ему — без разницы. А вот людям здешним, сибирским — нет. Князькам остяцким, вогульским. Купцам. Охотникам. Им важно знать, что мы — не самозванцы. Что за нами — Москва.

Матвей хмыкнул.

— Ишь ты. А я думал — важно, сколько у нас пушек да порохового зелья.

— И это важно, — согласился я. — Но одного без другого может и не хватить.

Ермак вышел к нам, и разговор оборвался. Атаман остановился, посмотрел на нас — на каждого по очереди.

— Ну что, воевода сибирский, — сказал Иван Кольцо с ухмылкой. — Как оно — в чинах-то ходить?

Ермак не улыбнулся.

— Тяжело, — ответил он коротко. — Пошли. Годунов ждёт.

И мы пошли — по переходам кремлёвским, мимо стрельцов и дьяков, мимо икон и запертых дверей. Пошли туда, где решалась наша судьба — и судьба края, который мы считали уже своим.

А я думал о том, что видел в палате. О кривящихся лицах бояр. О сладких словах, за которыми прятались зависть и злоба. О том, что нас здесь не любят и не полюбят никогда.

Ничего. Переживём. Мы и не такое переживали.

Москва осталась за кормой — сначала посады, потом колокольни, потом и само марево над городом растаяло в утренней дымке. Я стоял на носу головного струга и смотрел, как берега Москвы-реки медленно расступаются, выпуская нас на волю.

Ермак подошёл неслышно.

— Мне тут тяжко, — сказал он негромко, встав рядом.

Я кивнул. Понимал, о чём он.

— Люди подло на тебя смотрят, — продолжил атаман. — В глаза мёд льют, а за спиной шипят. Думают, казак неотёсанный, не слышит, не видит. А я всё вижу. Бояре эти… Каждый второй прикидывал уже, как бы Сибирь к рукам прибрать. Как бы воеводу сибирского в свою упряжку запрячь.

Он сплюнул за борт.

— А в Сибири много дел. Что думаешь, Максим?

— Очень много, атаман, — ответил я. — Я думаю, надо будет начинать варить сталь. Это тяжело, так просто не получится, но рано или поздно выйдет. И ещё много чего. Казаков ещё набирать — Сибирь с нами, пока мы сильны. Иначе или бухарцы, или ещё кто-то отнимет. А ещё вернее — придёт Сибирь под власть какого-нибудь воеводы московского, так он её бухарцам задёшево отдаст, со всеми богатствами. Ему что — отсидит своё, мошну набьёт да обратно в Москву, в тепло. А нам там жить.

— Верно говоришь. Нам там жить.

Он помолчал, глядя на воду.

— Знаешь, Максим, я ведь когда в Кремль входил, думал — вот она, награда. Царь, почёт, шуба с царского плеча. А вышел и понял, что там другое. Совсем другое.

— Даст Бог, атаман, своё возьмём. Своим умом, своими руками.

— Своими руками, — повторил Ермак. — Это хорошо. Это я люблю.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл к корме, где сидели сотники, негромко переговариваясь.

Я остался на носу. Смотрел, как вода расходится под форштевнем, как берега плывут мимо — всё те же берега, что и месяц назад, когда мы шли в Москву, только теперь они расступались охотнее, словно сама земля подгоняла нас: давай, давай, возвращайся откуда пришёл.

День выдался ясный — небо высокое, без единого облачка, солнце грело по-летнему, но без московского удушья. Ветер дул попутный, ровный, и парус над нами гудел туго, как хороший барабан.

Матвей Мещеряк подсел ко мне ближе к полудню, когда мы уже вышли на широкую воду.

— Хорошо идём, — сказал он, щурясь на солнце. — К вечеру до Коломны дойдём, а там и до Волги рукой подать.

— До Волги — это ещё не до Тобольска.

— До Тобольска доберёмся, — Мещеряк усмехнулся. — Не впервой. А там — эх, Максим, знаешь, о чём я в Москве больше всего скучал?

— О чём?

— О воздухе. Я тут задыхался. Каждый день задыхался. То ли дым, то ли смрад какой-то, то ли просто народу слишком много на одном месте. А у нас в Сибири — встанешь утром, вдохнёшь, и аж в голове звенит от чистоты.

Я кивнул. Он был прав. Москва — это теснота, это запахи, это постоянное ощущение чужих глаз на спине. Сибирь — это простор. Опасный, суровый, но — простор.

— Атаман правильно сделал, что не остался, — продолжал Мещеряк. — Ему тут предлагали же. Дом в Москве, чин при дворе. Сиди, получай жалованье, ни о чём не думай. А он — нет. Обратно.

— Он не смог бы сидеть.

— Не смог бы, — согласился сотник. — Зачахнул бы за год. Я его знаю, Ермака. Ему двигаться надо. Делать что-то. Строить, воевать, командовать.

Он помолчал.

— Ты, вроде, сталь варить собрался?

— Собрался.

— Это как?

— Долго объяснять. Но если коротко — нужна особая печь, особый уголь, особые руды. Всё это в Сибири есть. Надо только найти и наладить.

Мещеряк покачал головой.

— Ты, Максим, иногда говоришь такие вещи…

Я промолчал.

К вечеру мы действительно добрались до Коломны. Встали на ночёвку у берега, развели костры. Казаки варили кашу, пели песни — негромко, без московского надрыва, просто чтобы занять время.

— Не спишь? — Ермак опустился рядом.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что нас ждёт.

Атаман кивнул.

— Меня тоже не отпускает. Всю дорогу думаю — правильно ли сделал? Может, надо было остаться? Почёт, царская милость… А я — обратно, в тайгу.

— Ты бы там умер, атаман.

Ермак посмотрел на меня — долго, внимательно.

— Знаю, — сказал он наконец. — Потому и еду. Лучше на своей земле от стрелы, чем в Москве от тоски.

Он замолчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его глазах — два маленьких костра, два маленьких солнца.

— Сибирь — она наша, Максим. Мы её взяли, мы её удержим. И если придётся — мы за неё умрём. Но не отдадим. Ни бухарцам, ни боярам, никому.

Я молча кивнул.

Это был последний спокойный вечер перед долгой дорогой на восток. Впереди — Волга, Кама, Чусовая, перевалы, волоки, месяцы пути. Впереди — Тобольск, где нас ждала работа, которой хватит на всю жизнь.

Но сейчас было только это — костёр, звёзды над головой, тихий плеск воды за спиной и ощущение, что мы наконец едем домой.