"Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-30

Глава 1

…Я проснулся от грохота, который сотряс все в округе. В первую секунду подумал, что взорвались остатки нашего пороха, но это было невозможно — сейчас он был спрятан очень хорошо. Тут же я услышал крики на стенах. Выскочив на улицу, натягивая на ходу кафтан, и увидел, как в ночном небе над Кашлыком пролетает темный предмет размером с бочонок. Он упал где-то около ворот в крепость, и оттуда взметнулось оранжевое пламя.

— Катапульты! — заорал начальник охраны Лука Щетинистый, пробегая мимо меня. — Кучум горшки с горючим кидает!

Я побежал к стене, где уже собирались казаки. В темноте в татарском лагере ничего не было видно. Земляные холмы, за которыми стояли требушеты, заметить было можно, но достать осадные орудия за ними прямой наводкой невозможно, а они навесным огнем могли легко нас обстреливать.

Еще один горшок пролетел над головами со свистом и грохнулся прямо на крышу амбара. Глиняная посудина разбилась вдребезги, и смола растеклась по кровле, мгновенно вспыхнув. Но огонь не распространялся так быстро, как мог бы — толстый слой глины, которым мы обмазали все строения еще осенью, сдерживал пламя.

Я готовился к такому повороту событий. Знал, что он случился, поэтому, дополнительно к обычным средствам защиты, наподобие глины и зольных растворов, и сделал эдакие средневековые брандспойты — промасленные кожаные рукава с ручными насосами, качавшими воду из Иртыша. Напор, как ни странно, они давали хороший.

Водой горящую смолу заливать нельзя — не потушит, а только разбрызгает огонь на большую площадь. Но если вспыхнет уже строение, то здесь вода очень пригодится.

Казаки разматывали длинные кожаные рукава, промасленные изнутри льняным маслом. Насосы уже стояли на берегу Иртыша — благо, от крепостной стены до воды было очень недалеко. Ворота поэтому не закрывали.

Новый удар — горшок угодил с внутренней стороны прямо в стену. Горящая смола потекла по бревнам, чуть не попав на стоящего рядом казака. Он едва успел отпрыгнуть.

Насосы заработали. Одни казаки качали рукоятки, другие направляли рукава. Первая струя воды ударила в начавшую гореть крышу амбара, и пар взметнулся белым облаком в ночное небо. Но я увидел, как вода попала на растекшуюся смолу, и та разбрызгалась горящими каплями во все стороны.

— Стой! — заорал я. — На смолу не лить! Только на дерево! Смолу песком засыпать!

Татарские требушеты, построенные по чертежам ублюдка-перебежчика, работали методично. Каждые несколько минут в воздухе появлялся новый горшок. Некоторые не долетали, разбиваясь о стены снаружи, другие перелетали и падали в Иртыш с шипением. Но многие попадали точно в цель.

Женщины выбежали из домов, но вместо того чтобы прятаться в погребах, хватали ведра и лопаты. Даже местные татары, которые остались в Кашлыке после взятия города, работали плечом к плечу с казаками.

Горшок упал прямо передо мной, разлетевшись на куски. Горячая смола плеснула мне на сапоги, и я едва успел отскочить. Тут же подбежал молодой казак с лопатой и начал забрасывать горящие лужи землей. Огонь между домами повредить не мог, но лучше, чтоб не было и его.

— Давай, давай! — сюда подбежал еще один казак с лопатой.

— Не дай перекинуться на дом!

Брандспойты работали на пределе. Кожаные рукава дрожали от напора воды, которую качали измученные казаки, меняющиеся каждые несколько минут — эта работа была очень нелегкой.

Особенно страшно стало, когда горшок угодил в конюшню. Лошади заржали в ужасе, начали биться в стойлах. Несколько казаков кинулись выводить животных, а остальные направили струю воды на загоревшиеся ясли. Кони выскакивали из дыма, дикие от страха, и их еле удерживали за уздечки.

— Максим! — крикнул казак, подбегая ко мне. Его лицо было черным от копоти. — Один насос заело!

Я побежал к берегу. Действительно, поршень застрял — видимо, в цилиндр попал песок. Пришлось быстро разбирать механизм. Поглядывал наверх, не летит ли чего на голову, но работал методично — вытащил поршень, прочистил…

Пока я возился с насосом, увидел краем глаза, как местный татарский мальчишка, лет двенадцати, полез на горящую крышу дома с мокрой кошмой. Его мать кричала снизу на своем языке, но парень не слушал — накрывал кошмой горящие участки, сбивая пламя, хотя мог бы этого и не делать — на той крыше был очень толстый слой глины, не думаю, что огонь мог бы пробраться.

— Молодец! — крикнул ему проходивший мимо казак.

Горшки продолжали лететь. Я насчитал уже больше тридцати попаданий. Кашлык пылал в десятке мест, но ни один пожар не разгорелся по-настоящему. Глиняная обмазка делала свое дело, а организованная борьба с огнем не давала пламени распространиться.

Особенно тяжело пришлось, когда загорелся склад досок. Вернее, крыша над ним. Если бы огонь добрался до содержимого — костер бы запылал до небес. Ермак сам прибежал туда с несколькими казаками.

— Оттаскивайте, на что попадет огонь! — скомандовал он. — Живо!

Мы подтащили рукава к складу и начали поливать. Огонь все-таки немного затек на доски, и казаки отбрасывали их подальше, а мы заливали водой то, что оттащить не успевали. Жар был адский, лицо пекло даже на расстоянии. Но все работали как одержимые — понимали, что будет, если разгорится.

Молодая татарка принесла воду в больших кувшинах — раздавала работающим у насосов. Пили на ходу, не останавливая качку. Горло першило от дыма, глаза слезились, но останавливаться было нельзя.

— Гляди! — крикнул кто-то со стены. — Там что-то происходит!

Я побежал на стену и увидел поодаль множество загоревшихся огоньков. Это что вообще значит?

А потом огоньки побежали к нам.

— Рукава на стену! — заорал я. — Все сюда!

Тут же закричали и другие:

— Бегут! Татары бегут к стенам!

В темноте виднелась странную картину — от земляных насыпей, волнами, перебежками двигались фигуры. Они не шли строем, не неслись в атаку с криками, а именно перебегали — от одного укрытия к другому. И у многих в руках что-то тлело.

— Что за чертовщина? — выругался стоявший рядом Иван Гроза. — Штурмовать собрались?

Ермак уже был на стене, всматривался в темноту:

— Нет, не штурм это. Глядите — у них в руках горшки!

Действительно, когда первая группа татар добежала до очередного прикрытия — кучи заготовленных фашин в сотне саженей от стены — стало видно, что каждый тащит глиняную посудину. Некоторые несли по две, привязанные веревками через плечо.

— Ялангучи, — сплюнул стоявший рядом казак — вогул Алып. — Кучум опять их на смерть гонит.

Казачьи стрелы свистели со стен. Один из бегущих татар упал, горшок разбился, и смола растеклась по земле, загоревшись. Рядом с ним падали еще люди. Но остальные продолжали бежать.

Я видел, как молодой татарин, почти мальчишка, выскочил из-за габиона и побежал прямо к стене. Петлял, как заяц. Добежал почти до рва и швырнул горшок прямо в основание стены. Смола плеснула на бревна, мгновенно вспыхнув. Татарин попытался убежать обратно, но стрела все-таки настигла его.

— Пожар! — крикнул я. — Тащите рукава на стену!

Мы с казаками потащили тяжелые кожаные рукава наверх по лестницам. Внизу четверо качали насос, подавая воду с Иртыша. Первая струя ударила в горящее основание частокола, сбивая пламя, пар заклубился, но пока что огонь только расползался шире — смола растекалась между бревнами.

Новая группа татар выскочила из-за брустверов. Человек двадцать, все с горшками. Казаки открыли частый огонь. Я видел, как падали бегущие. Один татарин получил пулю в ногу, но разбил свою бомбу о стену прежде чем вторая стрела оборвала его жизнь.

— На верную смерть идут! — не выдержал молодой казак.

— Кучум им выбора не оставил, — мрачно ответил Иван Кольцо, перезаряжая арбалет. — Или к стенам на наши стрелы, или башка с плеч.

Стена горела во многих местах. Мы направляли струи воды на пламя, пламя сбивалось, но смола упорно горела. Приходилось лить воду на соседние бревна, чтобы они не занялись. Песок и земля помогали лучше, но сыпать их сверху на вертикальную стену было трудно.

Из-за фашин выскочила целая толпа — человек сорок или пятьдесят. Они бежали не кучей, а растянутой цепью, чтобы труднее было целиться. Казаки стреляли без остановки, сквозь дым от горящей стены. Татары падали один за другим.

— Господи, прости их, — перекрестился казак, стоявший рядом. — Не ведают, что творят.

Но татары ведали. Я видел по их лицам — они знали, что идут на смерть. И все равно шли. Некоторые, получив ранение, даже не пытались уползти обратно после броска — просто ждали под стеной, пока казацкая пуля не обрывала их мучения.

Однако мы отбились. Больше татар не было видно. Могучие бревна стены стояли черные, кое-где тлели и дымились, однако устояли и выдержали все. Хотя без пожарных рукавов мы бы ни за что не справились.

Солнце уже поднялось над горизонтом, осветив страшную картину. Земля перед крепостью была усеяна телами погибших ялангучи. Некоторые еще шевелились, пытаясь отползти, но на них никто не обращал внимания — ни с той, ни с другой стороны.

Войско Кучума расположилось широким полукругом около Ермаком Кашлыка. Темная ночь окутала сибирскую землю плотной пеленой, лишь редкие костры татарского стана прорезали мглу неровными языками пламени. Вдалеке от города, укрытый от обстрела казачьими пушками искусственным земляным холмом, возвышался огромный требушет — страшная осадная машина, метающая зажигательные снаряды в захваченный казаками город.

Около исполинского орудия стояли трое. Хан Кучум пристально вглядывался в сторону осажденного города. Рядом с ним находился мурза Карачи, без присутствия которого последнее время хана уже трудно было представить. Третьим был русский инженер Алексей — предатель, перешедший на сторону татар и теперь руководивший осадными работами. Его светлые волосы и бледная кожа резко выделялись на фоне смуглых лиц татарских воинов, делая его чужаком даже среди тех, кому он теперь служил.

Все трое молча смотрели на Кашлык, очертания которого едва угадывались в ночной темноте. Город не полыхал ожидаемым пожаром. Кое-где на деревянных стенах острога еще тлели отдельные очаги возгорания — следы недавнего обстрела зажигательными снарядами и бросков бомб с горящей смолой. Но даже эти небольшие пожары постепенно гасли — можно было различить силуэты казаков, которые сбивали пламя струями воды из хитроумных шлангов.

Требушеты не стреляли. Их расчеты, утомленные многочасовой работой, отдыхали у своих орудий. Массивные деревянные рычаги замерли в ночной тишине, словно гигантские птицы, сложившие крылья после неудачной охоты. Вокруг осадных машин валялись свидетельства ночной битвы — просмоленные тряпки, осколки глиняных горшков, которые еще недавно были наполнены горючей смесью.

Кучум стоял неподвижно, но все его существо излучало недовольство. Брови хана были сурово сдвинуты, челюсти плотно сжаты. Он рассчитывал на быструю победу, на то, что деревянный город вспыхнет как сухая солома под градом зажигательных снарядов. Но Кашлык выстоял. Казаки Ермака оказались готовы к такому повороту событий.

Мурза Карачи, наблюдавший за своим повелителем, решился нарушить тягостное молчание. Его голос прозвучал ровно, но с оттенком разочарования:

— Кашлык не загорелся, — заметил он, констатируя очевидное.

Алексей, стоявший чуть поодаль, развел руками в жесте, выражавшем одновременно и досаду, и некоторое удивление. Инженер понимал, что его репутация зависела от успеха осады. Будучи человеком бухарского хана и лишь временно оказавшийся по его просьбе в лагере Кучума, жизнью в случае неудачи он не рисковал, но все равно было очень неприятно.

— Да, не вышло, — признал Алексей, стараясь говорить спокойно. — Тот казак, который придумал лить воду через трубы, очень умный. Он достойный противник. Наверное, мы его недооценили.

В словах русского инженера слышалось невольное уважение к неизвестному изобретателю из стана Ермака. Алексей понимал, что создание системы пожаротушения в осажденном городе требовало не только инженерной смекалки, но и умения организовать людей, заставить их работать слаженно в условиях обстрела. Это был противник, которого следовало воспринимать всерьез.

Кучум повернул голову к инженеру. В свете костров блеснули его темные глаза, в которых читался немой вопрос и плохо скрываемая угроза. Хан не привык к неудачам, особенно когда речь шла о возвращении своей столицы.

— И что теперь? — мрачно спросил Кучум.

Алексей выпрямился. Он понимал, что Кучум не будет ссориться с Бухарой и не обрушит на него свой гнев, однако чувствовал исходящую от хана скрытую угрозу.

— Будем действовать согласно нашего плана, — ответил инженер, стараясь вложить в голос убедительность. — С хода сжечь город не получилось, но ведь это был не главный наш замысел. Дальше примемся обстреливать город потихоньку, и готовить основной удар. Обстрелы не дадут казакам понять, что происходит.

Кучум некоторое время молчал, обдумывая услышанное. Ночной ветер шевелил полы его богатого халата, расшитого золотыми нитями. Где-то вдалеке выл волк, и этот одинокий звук казался зловещим предзнаменованием. Наконец, хан медленно кивнул.

— Хорошо, — произнес он коротко, давая понять, что разговор окончен.

Кучум развернулся и направился прочь от требушета. Его походка была размеренной и величественной, несмотря на неудачу этой ночи. Мурза Карачи последовал за своим повелителем, бросив на Алексея короткий взгляд.

Алексей остался стоять у огромной осадной машины один. Он смотрел на темный силуэт Кашлыка, думая о том неизвестном казаке, который сумел организовать оборону против зажигательных снарядов. Где-то там, за стенами острога, находился достойный противник, и это одновременно тревожило и вызывало профессиональный интерес инженера.

Ночь постепенно шла к концу. На востоке едва заметно посветлел горизонт, предвещая рассвет. Татарский стан начинал просыпаться — слышались голоса часовых, ржание лошадей, звяканье оружия. Скоро начнется новый день осады, и Алексей должен был подготовить все для осуществления главного замысла.

Русский инженер в последний раз окинул взглядом требушет, проверяя его состояние. Могучая машина была готова к новым залпам. Земляной холм надежно защищал ее от ответного огня казачьих пушек. Все было подготовлено для продолжения осады.

Глава 2

Я стоял на почерневшей от копоти стене Кашлыка и смотрел на город. Обстрел почти прекратился — после той адской ночи, когда горящая смола лилась на нас непрерывным потоком, сейчас раз в несколько часов прилетал одинокий снаряд. Очевидно, чтоб не расслаблялись. Я поднял обугленную щепку, отколовшуюся от бревна, растер между пальцами. Сажа въелась в кожу так, что руки я, наверное, не отмою.

Огонь после падения зажигательной бомбы теперь распространялся не так быстро, как ночью. Я присмотрелся к глиняным осколкам последнего снаряда — в горшках скорее всего была уже чистая древесная смола, без животного жира. Она меньше растекалась, хуже горела. Видно, запасы жира у Кучума подошли к концу. Живицу-то можно собирать с деревьев сколько угодно, а вот жир… Откуда его взять в таком количестве? Он заставляет смолу растечься, стать не такой густой. Но теперь татары наверняка разжигали костры и топили в котлах смолу перед тем, как залить в горшки. Опасное занятие — одна искра, и сам сгоришь заживо.

Я прошелся вдоль стены. Бревна почернели, местами обуглились на половину ладони в глубину. Запах гари стоял такой, что першило в горле. Внизу, перед стенами, валялись десятки трупов — татары, которые ночью пытались подобраться и поджечь частокол напрямую. Стрелы казаков не давали промаха в упор. Тела так и останутся лежать до конца осады — никто не придет их собирать. Вороны уже слетались.

Но меня больше беспокоило то, что произойдет дальше. Всю ночь, пока мы тушили пожары, татары работали как муравьи. Теперь перед Кашлыком высился земляной вал в рост человека, а то и выше. Я видел, как они таскали землю в корзинах, как утрамбовывали насыпь. За валом образовались глубокие рвы — землю-то брать приходилось оттуда. Получилось двойная защита. Теперь наши стрелы не доставали до татарских лучников, и те могли спокойно стоять за насыпью… если, конечно, не пытались высунуться. Тогда шансы получить из арбалета прямо в лоб были очень велики.

Кучум превратил своих воинов в землекопов. Никто никогда раньше не видел, чтобы татары так окапывались. Обычно они полагались на быстроту и натиск, а тут… Кто-то явно подсказал хану новые приемы ведения осады.

Я спустился со стены и прошел к тому месту, где мы вбили в землю ряд колышков с зарубками. Проверил каждый — пока все стояли ровно, метки на месте. Подкопа не было. Я знал, что это одна из опасностей. Если враг пророет туннель под стеной, он может либо пробраться внутрь, либо обрушить часть укреплений. Правда, наши стены из толстых бревен, скрепленных между собой, так просто не завалишь. Даже если выбить опору из-под части стены, бревна могут повиснуть, держась за соседние. Но как бы лучше не рисковать!

Меня настораживало еще и то, что татары натащили к своим позициям множество досок. Вроде бы делали из них переносные щиты, усиливали габионы — плетеные корзины с землей. Но досок было слишком много. Не готовят ли они крепления для подземных ходов?

У нас были заготовлены «подарки» для незваных подземных гостей. Небольшие корзинки, наполненные смесью трутовика, сухой хвои и навоза. Если поджечь и бросить в туннель, дым будет такой, что все живое оттуда выскочит или задохнется. В замкнутом пространстве подземного хода эта штука работала убийственно эффективно. Да и огнеметы наши оставались в рабочем состоянии. Главное — обнаружить подземный ход.

Дни тянулись в странном напряжении. Боевых действий почти не было, но покоя — тоже. Горшки со смолой прилетали по расписанию. Иногда татары запускали стрелы навесом, через стену. Те падали на улицы, втыкались в землю или крыши. Толку от такой работы лучников — никакого. Ни в кого не попадали, да и вероятность попасть была ничтожная. Город большой, людей на улицах мало, все по укрытиям сидели.

Это выглядело просто смешно. После того как мы справились с адским огнем от требушетов, обстрелы из луков казались детской забавой. Падает такая на землю и горит себе, пока не погаснет. Поджечь — не подожжет ничего. К тому же наши казаки уже стали настоящими мастерами тушения пожаров.

Я мысленно предложил Кучуму кинуть нам улей с пчелами. В Европе такое практиковали при осадах — пчелы злые, жалят всех подряд, вносят панику. Только пусть уж сразу с медом кидает, иначе нечестно. Пчел мы как-нибудь передавим, а мед пригодится. Сладкое хорошо помогает от стресса, а его у нас сейчас хватает.

…Хуже всего было то, что татары не давали спать. День и ночь из-за вала доносился шум — гудели рожки, били барабаны, кричали воины. Иногда казалось, что они специально по очереди сменяются, чтобы шум не прекращался ни на минуту. Мы пытались спать, накрывая головы шкурами. Первые ночи вообще глаз сомкнуть не могли, потом немного привыкли.

Опасность была в том, что, прячась от шума, можно было не услышать сигнал тревоги. Хотя наш колокол звучал громче всех татарских барабанов — мы проверяли. Но на всякий случай выставили специальные команды. В случае ночного нападения они должны были бегать по дворам, колотить в двери, поднимать людей.

…Я устало опустился на лавку возле печи, наблюдая, как Даша перебирает в руках стеклянные бусы. Синие и зеленые стекляшки поблескивали в свете лучины, переливаясь, словно капли росы. Даша редко носила их, но вечерами рассматривала при свете лучины, отвлекаясь от постоянных обстрелов.

— Что-то происходит, я чувствую, — тихо проговорила Даша, не поднимая глаз от бус.

Я вздохнул и потер переносицу. За окном слышались приглушенные голоса дозорных на стенах, где-то лаяла собака. Выли татарские рожки. Обычные звуки осажденного города.

— Мы можем защищаться, — ответил я, стараясь вложить в голос уверенность. — Отбились в прошлый раз, отобьемся и сейчас. И это будет концом для Кучума. Второго поражения он не переживет.

Даша подняла на меня глаза. Темные, как омут, в котором плескалась тревога.

— Нет, я чувствую… что-то идет не совсем так. Это не затишье. Враг что-то готовит.

— Что? — спросил я, хотя и сам последние дни действительно не мог отделаться от ощущения, что татары слишком уж странно ведут осаду. Будто выжидают чего-то.

— Пока не понимаю, — Даша покачала головой.

Я встал с лавки, открыл дверь и выглянул на темную улицу. Несколько казаков у ворот острога стояли, задрав голову — ждали очередного прилета.

— Понятно, что они готовятся, но мы тоже готовимся! — повернулся я к Даше. — Что бы они ни придумали, мы их встретим! Что ты предлагаешь сделать?

Даша молча покачала головой, продолжая перебирать бусы. Стекляшки тихо постукивали друг о друга.

— Не знаю, — наконец выдохнула она.

Я подошел к ней и положил руку на плечо. Даша была не из пугливых, но что-то ее действительно задевало.

— Не волнуйся, ложись спать, — сказал я как можно мягче.

В этот момент раздался знакомый уже грохот — очередной горшок с зажигательной смесью врезался во что-то неподалеку. Даша и не вздрогнула. За несколько дней мы все привыкли к этому звуку.

Я вышел на крыльцо. В двух десятках саженей от нашей избы на земле растекалась огненная лужа — горшок промахнулся мимо построек. Несколько казаков уже стояли там с лопатами, деловито засыпая пламя землей. Никакой паники, никакой суеты — отработанные за эти дни движения.

Когда я вернулся, Даша уже убрала бусы в деревянную шкатулку и расстилала на лежанке шкуру.

— Давай спать, — повторил я.

— Хорошо, — кивнула она.

Мы легли, и я притянул Дашу к себе, чувствуя, как напряжены ее плечи. Лучина догорала, отбрасывая на стены пляшущие тени. За окном слышались приглушенные голоса — смена караула на стене. Где-то скрипнула калитка, прокричал петух, спутав время.

Я закрыл глаза, пытаясь заснуть, но чувствовал — Даша не спит. Ее дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым. Она лежала, уставившись в темноту, и думала о чем-то своем. О том, что чувствовала, но не могла объяснить словами.

Я обнял ее крепче, и она прижалась ко мне спиной. Но сон не шел ни к ней, ни ко мне. Мы лежали в темноте, слушая, как за стенами нашей избы тихо шуршит ветер, прорываясь сквозь проклятый визг татарских рожков. И оба думали об одном — что ждет нас завтра?

Печь потихоньку остывала, отдавая последнее тепло. В щели между бревнами просачивался холодный воздух. Даша натянула шкуру до подбородка, но я знал — дело было не в холоде. Ее тревога передавалась и мне, расползалась по телу, как утренний туман по реке.

Холодная сибирская ночь окутывала степь возле Кашлыка. Войско хана Кучума расположилось полукругом вокруг захваченной казаками столицы Сибирского ханства. В темноте, освещаемой лишь редкими кострами, возвышалась громада требушета — огромной осадной машины, привезенной по частям и собранной здесь, на месте. От казачьих пушек ее защищал искусственно насыпанный земляной холм, который татарские воины возводили несколько дней, таская землю в корзинах и мешках.

Неподалеку от требушета стоял Алексей и внимательно следил за тем, как в большом железном котле, подвешенном над костром, подогревалась смола. Татарские воины длинными черпаками помешивали густое содержимое котла. От жара смола становилась более жидкой и пригодной для использования.

Вокруг костра были расставлены десятки глиняных горшков одного размера. К ним то и дело подходили татары, неся в кожаных бурдюках свежую живицу — липкую смолу, собранную с надрезов на соснах и елях в окрестных лесах. Они осторожно выливали тягучую жидкость в горшки, наполняя их доверху. Каждый такой сосуд становился смертоносным снарядом, готовым обрушить огненный дождь на головы защитников Кашлыка.

Алексей поднял руку, и татарские воины, управлявшие требушетом, замерли в ожидании команды. Инженер прищурился, оценивая направление ветра и расстояние до крепостных стен. Затем он указал на один из только что наполненных горшков. Двое татар осторожно подняли его, засунули в сплетенную из прутьев корзину, которая должна была смягчить нагрузку при выстреле и установили снаряд в кожаную пращу метательной машины. Третий воин прикрепил к горшку тлеющий фитиль — пропитанную жиром веревку, которая должна была запалить смолу после того, как горшок разобьется при падении.

— Давай! — скомандовал Алексей на татарском языке.

Десяток воинов навалились на огромное колесо-ворот. Толстые канаты заскрипели, натягиваясь. Массивное плечо требушета начало медленно опускаться, а противовес — огромная корзина, набитая камнями, — поползла вверх. Когда натяжение достигло предела, старший расчета выдернул стопорный клин.

С глухим ударом противовес рухнул вниз. Длинное плечо требушета взметнулось вверх с такой силой, что вся конструкция содрогнулась. Праща раскрылась, и глиняный горшок полетел в ночное небо, описывая высокую дугу. На его боку мерцала крошечная оранжевая точка — огонек фитиля.

В этот момент из темноты появилась фигура в богатом халате и меховой шапке. Это был мурза Карачи. Его узкие глаза блестели в отсветах костров, а лицо выражало удовлетворение.

— Все очень хорошо! — произнес Карачи, подойдя к Алексею.

О чем он говорил, постороннему наблюдателю было непонятно. Но Алексей посторонним не являлся.

Русский инженер обернулся к нему, на мгновение оторвавшись от наблюдения за полетом снаряда.

— Да? — коротко спросил он, явно понимая, что имел в виду мурза.

— Именно так! — улыбаясь, подтвердил Карачи, кивнув головой.

Алексей тоже улыбнулся.

— Когда начнем? — спросил он.

Карачи засмеялся, его губы еще сильнее растянулись в хищной усмешке.

— Очень скоро! Я скажу тебе! — ответил он, глядя куда-то в сторону Кашлыка. — Да ты и сам узнаешь!

С этими словами мурза развернулся и растворился в темноте так же внезапно, как и появился, оставив Алексея стоять у своего требушета. Пока они разговаривали, издалека донесся глухой удар — горшок со смолой достиг цели. На мгновение ночь озарилась оранжевым всполохом пламени.

Я проснулся от тишины. Той самой, что бывает перед грозой — когда даже сверчки замолкают, чувствуя беду. Привычного гвалта под стенами не было. Никаких барабанов, воплей, визга рожков — ничего. Только треск догорающих углей в печи да мерное дыхание Даши рядом. Она спала, подложив ладонь под щеку, и в слабом свете луны, пробивавшемся сквозь слюдяное оконце, её лицо казалось совсем детским.

Я лежал, вслушиваясь в ночь. Может, Кучумовы псы отступили? Нет, не похоже. За три недели осады они ни разу не давали нам передышки по ночам. Специально орали, чтобы измотать, не дать выспаться. А тут — тишина.

Сердце забилось чаще. Я осторожно приподнялся на локте, стараясь не разбудить жену. Доски под соломенным тюфяком предательски скрипнули. Даша пошевелилась, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Я замер, выжидая. Потом медленно спустил ноги на холодный пол.

Я встал и оделся.

«Успокойся, Максим», — сказал я себе. — «Просто устал. Нервы ни к чёрту после стольких дней осады. Всё в порядке. Стены крепкие, ворота на засовах, часовые на местах.»

Но тревога не отпускала. Я прошёл к двери, прислушался. Тишина.

И в этот момент где-то снаружи раздался крик. Не громкий, скорее сдавленный, но в ночной тишине он прозвучал как гром.

Я вскочил, сердце ухнуло вниз. Прислушался. Снова тишина. Может, показалось?

И вдруг — голос казака, охрипший от ужаса:

— Татары в городе!

На миг я оцепенел. Как? Как они могли пробраться? Стены целы, люди готовы…

А затем ночь взорвалась новыми криками, лязгом оружия, топотом бегущих ног. Где-то заржала в ужасе лошадь.

Я кинулся к стене, где висело оружие. Схватил свой трофейный колесцовый пистолет — он у меня всегда заряжен, готов к бою. Саблю выхватил из ножен — лезвие холодно блеснуло в темноте.

Даша проснулась, села на лежанке, ошалело глядя на меня:

— Максим? Что происходит?

Я подскочил к ней, взял за плечи:

— Слушай внимательно. Татары как-то пробрались в Кашлык. Сиди здесь и пока никуда не выходи! Запри дверь на засов, как только я уйду. Никому не открывай, кроме меня. Поняла?

Она кивнула.

Я снял со стены свой арбалет.

— Держи, — сунул арбалет Даше. — Ты умеешь с ним обращаться. Если кто ломиться будет — стреляй.

Она взяла арбалет.

Снаружи крики усилились. Кто-то бежал мимо нашей избы — тяжёлый топот множества ног. Звякнула кольчуга. Чей-то голос выкрикнул что-то по-татарски.

Я поцеловал Дашу в лоб.

— Всё будет хорошо. Я вернусь.

Рванул дверь, выскочил наружу в морозную темноту. Позади услышал, как Даша задвинула засов.

Впереди, у главных ворот острога, полыхало зарево — что-то горело. В его свете мелькали бегущие фигуры. Крики, звон металла, чей-то предсмертный хрип.

Я выбежал из ворот острога, держа пистолет в левой руке, а в правой — саблю, и из темноты на меня кинулись две фигуры. Низкие, в островерхих шапках, с кривыми саблями наголо.

Татары.

Глава 3

…Как они оказались внутри крепости? Но времени думать не было. Я вскинул пистолет и выстрелил в ближайшего — тяжелая свинцовая пуля снесла ему половину черепа, и он рухнул, даже не вскрикнув. Второй уже замахивался кривой саблей. Я едва успел парировать удар, звон стали разнесся по ночному воздуху.

Татарин был опытным воином — каждый его удар нес в себе силу, каждое движение выверено годами набегов и сражений. Но я тоже умел драться. Отбив очередной выпад, я провел обманное движение влево, а когда противник клюнул на финт, резко ушел вправо и полоснул по незащищенному боку. Татарин захрипел, схватился за рану, из которой хлынула черная в лунном свете кровь, и второй удар саблей в сердце заставил его повалился на утоптанную землю.

Колокол продолжал бить, и теперь я видел — повсюду на улицах Кашлыка шли жестокие схватки. Казаки и татары сцепились в смертельной рукопашной. Сталь звенела о сталь, раздавались крики раненых и предсмертные хрипы. Как они прорвались? Что за чертовщина?

Впереди мелькнула знакомая фигура — Ермак в своих знаменитых доспехах, из-за которых он не так давно едва не утонул. Тяжелые латы блестели в свете факелов, делая атамана похожим на былинного богатыря. Я видел, как он одним могучим ударом снес татарину голову и скрылся за домом, откуда доносились звуки боя.

И тут раздался новый крик:

— Татары бегут на штурм! На стены! Все на стены!

Я бросился к частоколу, перепрыгивая через тела убитых и раненых. Взлетел по лестнице на боевой помост и замер. В призрачном свете луны я увидел черную массу людей, накатывающую на Кашлык подобно морской волне. Тысячи татар неслись к нашим укреплениям, и их боевые кличи сливались в единый леденящий душу рев.

Ситуация была критической. Некоторые забрасывали ров плетеными корзинами, наполненными камнями и землей, другие просто лезли через ров. Железные крючья с веревками летели на стены, цепляясь за бревна частокола. Татары карабкались по ним с ловкостью обезьян, и первые из них уже показывались на гребне укреплений.

Но тут ожили наши огнеметы. Струи горящей смеси вырвались из железных сопел, обдавая штурмующих адским пламенем. Воздух наполнился запахом паленой плоти и воплями горящих людей. Казаки рубили топорами веревки с крючьями, сбрасывали со стен тех, кто успел вскарабкаться.

Многие татары набрасывали на себя пропитанные глиной войлочные накидки, но огнеметы все равно наносили страшный урон.

Однако защитников на стенах было заметно меньше, чем полагалось. Бой шел еще и внизу, в самой крепости. Но откуда там взялись татары? Стены были целы, я это ясно видел.

Спрыгнув с помоста, я побежал обратно. У амбаров наткнулся еще на одного татарина — молодого воина с тонкими усиками. Он выскочил из-за угла, пытаясь ударить меня сбоку, но я успел развернуться. Наши клинки скрестились раз, другой, третий. Юнец был быстр, но неопытен. Дождавшись, когда он слишком широко замахнется, я шагнул внутрь его защиты и вогнал саблю ему под ребра. Парень выронил оружие, схватился за лезвие моего клинка обеими руками, словно пытаясь вытащить его из себя, и медленно осел на землю.

Рядом пробежал казак с окровавленной бердышом.

— Откуда они? Как прорвались?

— Подкоп! — выкрикнул он, тяжело дыша. — Они прокопали подземный ход! Вон там, за избами!

Я выругался и побежал в указанном направлении. За крайними избами, почти у самой стены, я увидел невероятное зрелище. Земля там словно взорвалась изнутри — дыра зияла в том месте, где еще вчера была ровная площадка. Из этой дыры, словно муравьи из потревоженного муравейника, лезли татарские воины.

Несколько десятков казаков во главе с сотниками пытались сдержать этот поток. Рубились отчаянно, но враги продолжали лезть, не считаясь с потерями. Трупы громоздились вокруг входа в подкоп, но по ним карабкались все новые и новые бойцы.

— Тащите огнеметы! — заорал я во всю глотку. — Сюда, быстро!

— Они все на стенах! — откликнулся кто-то из казаков. — Там основной штурм!

Проклятье! Действительно, все огнеметы сейчас поливали пламенем штурмующих стены.

Но как татары могли незаметно прокопать такой ход? Я же лично расставлял по периметру крепости сигнальные столбики и регулярно проверял их положение! Любые подземные работы неизбежно вызвали бы проседание грунта, столбики накренились бы или ушли в землю. Но все они стояли ровно еще вчера вечером, я сам проверял!

Впрочем, сейчас было не время для размышлений. Нужно было действовать, и быстро, и я побежал на склад с «дымовыми бомбами» из высушенного трутовика, смолистой хвои и конского навоза. При горении эта адская смесь выделяла такой едкий дым, что дышать и смотреть становилось невозможно.

Какого черта никто не подумал о них без меня — второй вопрос. Возможно, я виноват сам — предполагалось, что мы встретим «кротов» в спокойной обстановке, а оказалось вон что!

Добежав до склада, я схватил целую связку этих бомб и вернулся к подкопу. Казаки дрались как одержимые, но татары продолжали лезть. Протолкавшись поближе к дыре, я поджег первую бомбу и швырнул ее прямо в черный зев подземного хода. За ней полетела вторая, третья, четвертая…

Эффект превзошел ожидания. Из подкопа повалил густой дым, от которого слезились глаза даже на расстоянии. Те татары, что пытались вылезти, выкатывались наружу уже полузадохнувшимися, хватая ртами воздух и не способные даже поднять оружие. Казаки добивали их быстрыми ударами.

— Есть еще одна дыра! — крикнул подбежавший казак. — Там, у крайней кузницы!

Оставив небольшой отряд сторожить задымленный подкоп, мы с основными силами ринулись к указанному месту. Картина там была похожей — еще один подземный ход, еще одна отчаянная схватка. Но теперь мы знали, что делать.

Связав в схватке уже вылезших татар, казаки дали мне возможность забросать дыру дымовыми бомбами, и вскоре оттуда тоже повалил удушливый дым. Больше из подкопов никто не показывался — те, кто остался внутри, либо задохнулись, либо повернули назад, спасаясь от ядовитых испарений.

На стенах все еще гремел бой, но одна опасность миновала. Без поддержки изнутри обычный штурм был обречен. Я немного стоял, тяжело дыша, весь в чужой крови, и смотрел на дымящиеся дыры в земле. Хитрый план врага провалился, но вопросы остались. Как им удалось прокопать эти ходы незамеченными? И главное — попытаются ли они повторить этот трюк?

Так и ничего не придумав, я бросился обратно на стену.

…Крючья летели на стену с глухим стуком. Железные когти цеплялись за бревна, веревки натягивались. Снизу полезли татары — быстрые, ловкие, многие укрытые войлочными накидками. В полумраке они казались какими-то чудищами из старых сказок.

— Руби веревки! — кричал Иван Кольцо.

Казак рядом со мной направил раструб огнемета вниз, двое других начали качать меха. Струя горящей смеси вырвалась из трубы с шипением. Смесь, содержащая селитру и железные опилки, пылала и искрилась. Температура была такой, что даже мне, стоящему в стороне, стало жарко. Войлочная накидка татар, на которые попадала струя, не спасала. Крики боли разрывали ночную тишину. Горящие фигуры татар падали вниз, на головы тех, кто шел вслед за ними.

— Вот так-то! — крикнул рядом один из казаков и выпустил арбалетную стрелу.

Татар становилось все больше, но огнеметы были по-прежнему эффективны — промазанные глиной татарские накидки помогали слабо. Многие татары, когда к ним приближалась струя пламени, просто-напросто прыгали вниз, на землю, рискуя переломать себе ноги.

…Кучумовцы дрогнули. Их атака начала выдыхаться. Те, кто лез по лестницам, все чаще срывались вниз под ударами казачьих топоров. Крючья с веревками летели все реже. Внизу, у рва, скапливались мертвые, раненые и обожженные.

…Татары явно не ожидали такого отпора. Рассчитывали на внезапность, на прорыв через подкопы, на панику среди защитников. Но подкопы были блокированы, огнеметы с новой смесью оказались смертельно эффективными, а казаки дрались как черти.

Где-то вдали протяжно запел рог. Потом еще один. Сигнал к отступлению.

— Отходят! — крикнул кто-то справа. — Татары отходят!

И правда — штурмующие начали отползать от стен, утаскивая раненых. Лестницы оставались брошенными у рва, веревки с крючьями болтались на стене. Последние струи огня из огнемета осветили отступающие спины врагов.

— Внимательнее! — рявкнул Ермак, появляясь на стене. Его кольчуга была вся в крови — надеюсь, не в его, а в татарской.

— Может, они вернутся!

Но татары не вернулись. Мы стояли на стенах, тяжело дыша, вглядываясь в предрассветную темноту. Постепенно небо на востоке начало светлеть. Серая полоска рассвета показалась над горизонтом.

Я огляделся. Стены были забрызганы кровью, кое-где торчали стрелы. Несколько казаков сидели, перевязывая раны. Но мы выстояли. Отбили ночной штурм войска Кучума.

Иван Кольцо подошел ко мне.

— Хорошо дерешься, Максим. И огненные штуки твои — дело. Без них туго бы пришлось.

Я кивнул, не в силах говорить. Адреналин схлынул, оставив после себя страшную усталость. Руки дрожали. Я присел прямо на деревянный настил и посмотрел на восток, где разгоралась заря нового дня.

Рассвет медленно разливался по небу, окрашивая облака в розовые и золотые тона. Внизу, за стенами, в утреннем полумраке были видны тела погибших татар. Кое-где еще дымились обугленные останки тех, на кого попал усовершенствованный огненный состав.

Ермак прошел по стене, похлопывая казаков по плечам, проверяя раненых. Остановился рядом со мной.

— Отбились, — сказал он.

— Не вернутся? — спросил я.

Ермак покачал головой, глядя на светлеющий горизонт.

— Не нынче. Кучум хитер, но сегодня просчитался. Думал, подкопами возьмет, но не вышло. Остальное войско, поди, в засаде держал. Но не вышло.

Снизу донеслись голоса — казаки открывали ворота, выходили собирать брошенное оружие и проверять, нет ли живых врагов. Утренний ветер с Иртыша принес запах реки и горелого дерева.

Солнце поднималось все выше, заливая золотым светом стены Кашлыка. Ночной штурм был отбит, но война продолжалась.

Утреннее солнце едва поднялось над частоколом, когда я добрался до места первого подкопа. Ночная атака отбита, но цена была высока — десять убитых, двадцать два раненых. И это при том, что большинство татар так и не прорвалось в острог. Задохнулись в своих норах, как кроты.

— Тащите осторожнее! — крикнул я двум казакам, которые волокли за ноги очередное тело из узкого лаза. Татарин был молод, лет двадцати, не больше. Лицо посиневшее, рот открыт в последнем хватке за воздух, которого не хватило. Дымовые бомбы сработали как надо — дали густой и едкий дым, который заполнил подземные ходы быстрее, чем враги успели понять, что происходит.

Я опустился на колени у входа в подкоп и заглянул внутрь. Ход был узким, едва ли в три локтя шириной, но выкопан умело — стены укреплены досками, кое-где даже распорки стояли. Татары готовились основательно, это была не импровизация, а хорошо продуманный план.

— Сколько уже вытащили? — спросил я у Саввы Болдырева.

— Из этого — восемнадцать душ, — ответил он, утирая пот со лба. — И со второго два десятка.

— Давайте быстрее, пока вонь не пошла. И надо проверить, нет ли в глубине ответвлений.

Один из казаков покачал головой.

— Нет. Ход идет прямиком к ним на позиции. Но сейчас они почти все отошли от Кашлыка.

Я кивнул и повернулся к остальным:

— Начинайте заваливать. Камни сначала, крупные, потом мелочь засыпайте. Бревна еще вставим и землей забросаем. Чтоб даже мысли не было еще раз тут копать.

Казаки принялись за работу. Камни стаскивали от реки, благо Иртыш был рядом, и округлых валунов на берегу хватало. Я же отошел в сторону, к тому месту, где стояли наши сигнальные колышки. Вот они — ровная линия тонких березовых кольев, воткнутых в землю на расстоянии сажени друг от друга по всему периметру острога. Идея была простая — если кто снизу копает, земля просядет, колышек накренится. Мы бы сразу заметили.

Но колышки стояли ровно. Все до единого.

Я подошел к тому месту, где подкоп выходил на поверхность с татарской стороны, прикинул направление, вернулся к нашей линии обороны. Вот здесь должны были пройти под колышками. Присел, внимательно осмотрел землю вокруг. Никаких следов проседания. Колышек стоит как вкопанный. Хотя нет, не как вкопанный — он и есть вкопанный, но абсолютно вертикально, будто его вчера только поставили.

Я выдернул колышек, осмотрел. Обычная березовая палка, заостренная снизу. Но что-то было не так.

— Эй, Семен! — окликнул я казака из охраны, который сейчас стоял на стене как раз над этим местом. — Ты когда в дозор заступал, колышки проверял?

— Как положено! Каждый день! Все на месте были, ровнехонько стояли!

— А ты их трогал? Шатал, проверял?

Семен замялся:

— Так… глянул, что стоят ровно, и ладно. Чего их шатать-то? Задача ж была смотреть, не покосились ли.

Я выругался сквозь зубы.

Несколько тел татар уже лежали в ряд у частокола. Я подошел, осмотрел их. Воины, судя по одежде и оружию. У одного даже кольчуга была — не простой человек. На вид — опытные бойцы, не юнцы. Такие в авантюры не бросаются, им приказали.

— Максим! — окликнул меня один казак. — Атаман требует!

Я махнул рукой, что понял, но не спешил идти.

Солнце поднялось уже довольно высоко. Работа кипела — первый подкоп уже наполовину завалили камнями, ко второму притащили здоровенное сосновое бревно, и засовывали его в отверстие.

— Давай, навались! — командовал Савва. — Взяли!

Бревно с грохотом ухнуло в подкоп, подняв облако пыли. Его проволокли дальше, а следом полетели камни поменьше, потом песок и земля. Татары хорошо постарались, но зря. Все их усилия — насмарку. Хотя если бы не дымовые бомбы… Я представил, как они вылезли бы ночью прямо в середине острога, началась бы резня. В темноте, в панике, когда не разберешь, где свой, где чужой.

— Максим, — тихо окликнул меня кто-то.

Я обернулся. Казак Никифор стоял в нескольких шагах, теребил в руках шапку. Он был тихий, незаметный. В бою себя показывал храбрым, но больше молчал, держался особняком.

— Чего тебе?

Никифор огляделся по сторонам, подошел ближе:

— Можно словцо сказать? Только чтоб никто не слышал.

Я кивнул. Мы отошли в сторону, к стене, где никого не было. Никифор снова огляделся, потом заговорил совсем тихо, почти шепотом:

— Я знаю, из-за кого мы не поняли, что татары копают.

Глава 4

Первая реакция моя была, конечно, безмерное удивление. Мало того, что какой-то казак вдруг раскрыл эту тайну, так еще и пришел сообщить мне ее «под страшным секретом». Я, вообще-то, в отряде Ермака «не по этим вопросам». Сделать что-то, дать указание плотницкой мастерской, ответственным за сушилку или за кузницу — вот что в моей компетенции, хотя Ермак постоянно советовался со мной по всем вопросам, понимая, что голова у меня соображает.

Хм, я сам ответил на свой вопрос. Именно из-за уважения Ермака ко мне Никифор сюда и пришел. Но тот же Лиходеев, в ведении которого находится как разведка, так и противодействие вражеским диверсиям, тоже уважаемый человек!

Я нахмурил брови и серьезно посмотрел на казака.

— Из-за кого? И что он сделал такого, из-за чего мы не поняли?

Никифор съежился от моего взгляда, но продолжил:

— Гази-Али, татарин местный. Который после нашего первого взятия Кашлыка тут остался, к нам примкнул вроде как. Я видел… не сразу понял… Дурак, наверное. Когда татары с катапульты жгучими горшками кидали, пожары по всему острогу начались. Все бегали, тушили, воду таскали. И Гази-Али тоже вроде как помогал. Только я заметил — он все около колышков крутится. Подойдет якобы головешку затоптать или водой плеснуть, а сам на колышки смотрит. И трогает их будто невзначай, поправляет что-то. Я сначала не понял, думал — совпадение. Но он каждый раз, как пожар случался, именно к тем местам шел, где мы метки ставили.

— Погоди, — перебил я его, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты хочешь сказать, что он во время пожаров специально к колышкам подходил?

— Так точно, Максим. И старался это делать, когда никого рядом нет. Я на это особого внимания не обращал, не до того было, когда татары лезли, а потом как сложилось все в голове… Он же знал, для чего метки стоят! И знал, что с ними надо делать. Значит, когда татары подкоп рыли, он колышки обратно выравнивал, чтобы мы ничего не заподозрили.

Я встал, прошелся туда-сюда, обдумывая. Все сходилось. Колышки были на местах, ровные, как я их и ставил, а подкоп татары все равно провели. Значит, кто-то действительно их поправлял после того, как земля от рытья сдвигалась.

Кто такой Гази — Али, я вспомнить не мог. В Кашлыке было много татар, оставшихся после захвата его Ермаком и даже пришедших сюда позже. Кто чем из них занимался. А когда полетели зажигательные бомбы из требушета, все население огонь тушило, и за людьми никто особо не следил.

Не за этим ли инженер-ублюдок на службе у Кучума и вел обстрел? А мы-то думали… Теперь все сходится. Под предлогом борьбы с огнем их лазутчик мог появляться где угодно, и в суете переставлять метки, чтоб никто из нас не заметил просевшей земли.

Хотя никто и не думал всерьез о подкопе. Слишком фантастично казалось. Как же мы ошиблись.

Да, за всем этим стоит Алексей. Ну и мурза Карачи. У них головы соображают. А Кучум, хоть и хан, на такие комбинации неспособен. Для него это слишком сложно и непонятно. Нет, доберусь я как-нибудь до вас. Обязательно доберусь.

Ну а теперь я обязан задать один важный вопрос.

— А почему ты мне это говоришь, а не Ермаку сразу? — спросил я, глядя на Никифора в упор. — Он атаман! А я только делаю всякое оружие!

Никифор потупился, еще сильнее сжал шапку в руках:

— А вдруг я неправ? Может, показалось мне… Ермак — человек хороший, мы за него жизни не пожалеем, но он скор на расправу, вдруг велит повесить, не особо разбираясь… А это будет не по-христиански, безвинного человека на смерть послать. И к тому же… — он замялся, — он и меня может наказать за то, что я не сказал сразу. А я и не подумал поначалу, не сообразил. Только потом, когда уже татар отбили, вспомнил все и понял…

Я посмотрел на него. Никифор был прав — Ермак действительно не любил медлить с наказаниями, а после боя, когда мы чуть не потеряли Кашлык и много наших товарищей полегли от татарских сабель, он ходил очень мрачный и злой.

— Хорошо, — сказал я. — Я поговорю с атаманом. Но ты должен будешь подтвердить свои слова, если спросят.

Никифор закивал и быстро ушел, явно обрадованный, что снял с себя эту ношу.

Я направился к избе, где размещался Ермак. Атаман лежал на лавке, закинув руки за голову. То ли решил подремать после бессонных ночей, то ли задумался. Когда я вошел, он встал.

— Что, Максим? По делу или так, поговорить пришел?

— По делу, Тимофеевич. По важному.

Ермак наклонил голову.

— Говори.

— Только сначала слово дай — человека, который мне это сказал, карать не будешь. Он не виноват, что не сразу сообразил.

Ермак нахмурился:

— Что за тайны? Ладно, даю слово — не трону твоего доносчика, или как его назвать. Теперь говори.

Я пересказал все, что поведал мне Никифор. По мере моего рассказа лицо Ермака темнело, брови сходились к переносице.

— Гази-Али, значит, — процедил он сквозь зубы. — А я ему верил. Думал, прижился, обрусел уже. Я его знаю.

— Может, Никифор ошибается? — предположил я. — К колышкам многие подходили во время пожаров. Все тушили, бегали туда-сюда…

Ермак встал, прошелся по избе:

— Может, и ошибается. А может, и нет. Вчера мы чуть Кашлык не потеряли. Если есть предатель — его нужно найти. Но и безвинного губить негоже… — Он остановился, повернулся ко мне: — Теперь-то я приказ отдам колышки охранять. Пусть стоят часовые, охраняют. А с Гази-Али что делать будем?

Я подумал немного:

— Давай избу его обыщем. Если он действительно с татарами заодно, может, что-нибудь найдем. А не найдем, будем дальше думать.

— Дело говоришь, — кивнул Ермак. — Бери пятерых надежных людей. Я пока Гази-Али задержать велю, чтобы не сбежал.

Через четверть часа мы уже стояли у небольшой избушки на краю Кашлыка. Гази-Али держали двое казаков — татарин, не особо молодой, лет сорока, худощавый, бедно одетый, был бледен, но старался выглядеть спокойным. Я его вспомнил. В основном он работал у нашего старосты Тихона Родионовича, хотя тот, старый лис, ответственные работы татарам не давал — как чувствовал!

— За что схватили? Я верно служил! — возмущался он на ломаном русском. — Я всегда хорошо работал! Я пожары тушил! Я раненым помогал!

— Сейчас проверим, как ты служил, — буркнул один из казаков.

Мы вошли в избу. Внутри было скромно — лежанка, стол, сундук в углу. Гази был холост. Я с казаками начал методично все осматривать. Для холостяцкого жилья дом был очень чистым.

— Под лежанкой гляньте, — велел я.

Двое казаков отодвинули лежанку. Ничего.

Думай, Максим, думай, сказал я себе. Что-то должно говорить о связи хозяина с Кучумом. Интуиция буквально кричала об этом.

И тут один из казаков, самый глазастый, начал ковырять ножом щель между половицами. Вдруг одна доска поддалась, открывая небольшой тайник.

— Максим, ты глянь! — ахнув от удивления, крикнул казак и вытащил завернутый в кожу сверток.

Я развернул его. Внутри лежала кожаная тамга — личная печать хана Кучума, которую давали доверенным людям и особенно лазутчикам, чтобы те могли в случае чего доказать, что они свои, а не предатели, перешедшие к Ермаку, и несколько серебряных монет.

— Вот оно что, — медленно произнес я. — Держал на всякий случай. Если бы татары Кашлык взяли, показал бы им эту тамгу — и его бы не тронули, признали за своего.

Гази-Али, увидев печать в моих руках, обмяк. Понял, что отпираться больше бесполезно.

Мы вернулись к Ермаку, я положил тамгу на стол перед атаманом. Тот долго молча разглядывал её, потом поднял тяжелый взгляд.

— Вешать. На воротах, немедленно. Пусть все еще раз посмотрят, что бывает с предателями. А ты, Матвей, выступи перед народом. Скажи, за что, и покажи кучумовскую тамгу. Сделай это вместо меня. Мне что-то очень не хочется опять рассказывать о таком.

Мещеряк кивнул.

— Понял тебя, атаман.

Затем Ермак повернулся ко мне:

— Спасибо, Максим. И тому твоему Никифору спасибо. Если бы не он… может, еще бы сколько наших полегло из-за этой гадюки. Хотя будь он поумнее, все оказалось бы еще лучше. Ну да не винить же его за это. Сам мог погибнуть вместе с другими.

Я кивнул и вышел из избы. Слышались голоса людей. Сейчас Матвей соберет перед острогом народ, расскажет, что произошло, затем вражеского лазутчика повесят на воротах. Суровые будни осажденного города.

Я подошел к частоколу, посмотрел на колышки-метки. Теперь около них будет стоять охрана. Подкопов больше не будет — по крайней мере, не будет успешных подкопов, о которых мы не узнаем вовремя.

В большом ханском шатре, расшитом золотыми узорами и украшенном мехами соболей, воздух был тяжелым от гнева. Хан Кучум восседал на покрытом коврами возвышении, его темные глаза метали молнии. Перед ним стояли двое — мурза Карачи и русский инженер Алексей.

— Сколько дней! — голос Кучума дрожал от ярости. — Сколько дней мои воины рыли эти проклятые норы! И что? Казаки заперли их в подземных ходах, как крыс в ловушке! Они задохнулись!

Хан ударил кулаком по ковру. Карачи молча склонил голову, признавая вину. Алексей же лишь пожал плечами, что заставило Кучума посмотреть на него в изумлении.

— Так тоже бывает, великий хан, — произнес русский инженер спокойным, почти безразличным тоном, словно обсуждал погоду, а не провал военной операции. — Подкопы — дело рискованное. Казаки оказались умнее, чем мы предполагали.

— Умнее? — Кучум почти зашипел. — Мои воины погибли из-за твоих хитростей, русский!

— Не из-за моих хитростей, а из-за их, — парировал Алексей, лишь на секунду опустив взгляд перед разгневанным правителем. — Они использовали дымовые бомбы… Такое предположить мы не могли. Среди казаков есть кто-то, знакомый с осадным делом не хуже меня.

Мурза Карачи покосился на русского. Любой другой на его месте уже распластался бы ниц перед ханом, моля о прощении. Но этот Алексей, привезенный из далекой Бухары по рекомендации тамошних правителей, вел себя так, словно был равным Кучуму, а не наемным мастером.

— И что теперь? — Кучум сделал глубокий вдох, пытаясь унять гнев. — Твои подкопы провалились. Казаки смеются над нами за стенами Кашлыка!

— Теперь будем действовать иначе. Осадные башни. Высокие, на катках. Подведем их к стенам, и воины смогут перейти прямо на укрепления, минуя ворота.

— Сможем сделать быстро? — спросил Карачи, пытаясь перевести разговор в практическую плоскость, подальше от гнева хана.

— При достаточном количестве рабочих — сможем, — ответил Алексей, продолжая рисовать. — Лес рядом, бревна носить недалеко. Одну башню мы почти целиком перевезли в обозе, теперь надо только собрать. Люди знают, что делать. Зимой мы учились, не теряли времени.

— Делай, — коротко бросил Кучум. — Но если снова провалишься…

— Не провалюсь, — почти перебил его Алексей с той же невозмутимой уверенностью, от которой у хана дергалась жилка на виске. — Осадные башни — проверенный способ. Римляне так города брали, и крестоносцы на Святой земле. С твоего позволения, великий хан, я пойду работать.

Русский инженер наклонил голову в знак прощания — жест, который у любого другого показался бы оскорбительно небрежным, и вышел из шатра. Тяжелый полог за ним опустился, и в шатре воцарилась напряженная тишина.

Кучум смотрел на закрытый вход, не мигая, как змея. Карачи знал этот взгляд — обычно так хан смотрел на тех, кого собирался казнить.

— Этот русский себе слишком много позволяет, — наконец произнес Кучум, и в его голосе звучала опасная тихая ярость. — Как он разговаривает со мной? Как будто не понимает, что одно мое слово, и его голова покатится по земле!

Карачи вздохнул, осторожно подбирая слова. Он знал Кучума много лет и понимал, когда можно возражать, а когда лучше промолчать.

— Великий хан, — начал он медленно, — осмелюсь высказать свое мнение — пока с ним не надо ничего делать. Его привели из Бухары по личной рекомендации эмира. Что-то сделать с Алексеем означает поссориться с ними. А Бухара — наш важнейший союзник.

Лицо Кучума дернулось от гнева, но Карачи продолжил, понимая, что должен высказать все сразу:

— К тому же, великий хан, мы от него зависим. Без его знаний мы будем биться о стены Кашлыка, как волны о скалу. С его изобретениями у нас больше шансов на победу. Да, подкопы не сработали, но неудачи могут быть у всех.

Хан долго молчал, переваривая слова своего мурзы. Наконец он хмуро кивнул:

— Пусть так. Но следи за ним, Карачи. Если его башни тоже окажутся бесполезными…

— Я прослежу, великий хан, — поклонился мурза.

Получив молчаливое разрешение удалиться, Карачи вышел из ханского шатра. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Лагерь кипел жизнью — воины точили оружие, таскали дрова и воду, где-то ржали кони. Вдалеке виднелись стены Кашлыка, неприступные и насмешливые в своей недосягаемости.

Карачи направился к краю лагеря, где Алексей уже распоряжался установкой первых опор для будущих башен. Русский инженер стоял посреди суеты, отдавая четкие приказы на тюркском языке. Несколько татар быстро обтесывали бревна.

— Алексей, — окликнул его Карачи. — Нам нужно поговорить.

Русский обернулся, вытер пот со лба и кивнул. Они отошли в сторону, где их не могли подслушать.

— Слушай меня внимательно, — начал мурза, понизив голос. — Ты ведешь себя с Кучумом слишком дерзко. Это не Бухара, где ты, возможно, пользовался покровительством эмира. Здесь, в степи, власть хана абсолютна.

Алексей вздохнул, что-то хотел сказать, но Карачи продолжил, не дав ему вставить слово:

— Ты в опасности, русский. Я видел, как Кучум смотрел на тебя. Веди себя более подобострастно, иначе не угадаешь, что он сделает. Он может впасть в гнев в любую секунду. Сегодня он сдержался только из-за Бухары, но если ты продолжишь в том же духе… Тебя тогда не спасет заступничество эмира. Кучум прикажет содрать с тебя кожу и повесить ее на стенах Кашлыка как знамя.

Алексей помолчал, глядя на мурзу. В его светлых глазах мелькнуло что-то — если не страх, то понимание.

— Хорошо, — коротко ответил он. — Буду разговаривать по-другому. Спасибо за предупреждение, мурза.

Карачи кивнул и уже собирался уходить, когда Алексей добавил:

— Но мои башни возьмут Кашлык. Вот увидишь.

Мурза обернулся, посмотрел на упрямое лицо русского инженера и покачал головой.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и над лагерем хана Кучума опустилась ночь. Где-то вдали выли волки, а на стенах Кашлыка показались огни. Осада продолжалась.

Серая полоса рассвета едва пробивалась сквозь кедровые лапы, когда три тени сошлись на поляне в версте от лагеря. Первым из чащи вышел мурза Хаджи-Сарай — тяжелый, словно медведь, с большим животом. Он тяжело опустился на поваленное дерево, вытирая пот со лба широкой ладонью.

Баязит Кара-Тумян появился беззвучно и остался стоять, скрестив руки на груди.

Последним пришел Ходжа-Мурат Уржак — небольшого роста, но крепко сбитый, с живыми, беспокойными глазами, которые постоянно бегали, словно у хорька, выискивающего добычу. Его движения были порывистыми, нервными — он постоянно оглядывался по сторонам.

— Тридцать семь воинов, — хрипло произнес Хаджи-Сарай, не поднимая головы. — Сорок семь моих людей полегло вчера под стенами этого проклятого острога.

— У меня тридцать два, — процедил Баязит сквозь зубы. — Лучшие джигиты. Те, кто мог бы еще двадцать лет служить роду.

— Двадцать восемь, — добавил Ходжа-Мурат, нервно теребя рукоять сабли. — И среди них мой племянник. Шестнадцать зим ему было всего.

Хаджи-Сарай тяжело вздохнул, его массивные плечи поникли.

— Кучум гонит наших воинов на стены первыми. Вчера видел своими глазами — войско Алея стояло в резерве, люди Маметкула прятались за нашими спинами. А мы… мы как овцы на убой.

— Так и знал, что будет, — Баязит сплюнул в сторону. — Хан испытывает нашу верность кровью наших сыновей. Те, кто ближе к его юрте, сидят у костров, а наши роды истекают кровью под русским огнем.

— Дальше будет только хуже, — Ходжа-Мурат присел на корточки.

— Казаки крепко засели. А Кучум будет бросать нас на стены снова и снова, пока от наших родов не останется одно название.

— Что же делать? — Хаджи-Сарай поднял голову, в его глазах читалась безысходность, — уйти не можем — предателями объявит, догонит и казнит. Остаться — значит положить всех своих людей под эти проклятые стены.

— Будем молиться, — мрачно произнес Баязит, — чтобы Аллах призвал Кучума к себе. Хотя я не возражаю, если это сделает шайтан.

— Или хотя бы Карачи, — добавил Ходжа-Мурат с горькой усмешкой. — Этот пес еще хуже самого хана. Вчера видел, как он смеялся, глядя на наших раненых. Смеялся!

— Неужели Кучум не чувствует, что от Карачи исходит опасность? — Хаджи-Сарай покачал головой.

— Похоже, что Кучум постарел и перестал понимать некоторые вещи, — проворчал Баязит. — Раньше он бы первым увидел угрозу. А теперь… теперь он видит врагов только в нас, тех, кто служил ему верой и правдой.

Ходжа-Мурат вскочил, его глаза забегали еще быстрее.

— Вчера мне передали… — он понизил голос до шепота, — после взятия Кашлыка, если Аллах допустит такое безумие, хан хочет избавиться от тех, кого считает недостаточно верным. Не знаю, верить в это или нет.

— И мы в этом списке? — спросил Хаджи-Сарай, хотя ответ читался в глазах всех троих.

— Думаю, мы там первые, — кивнул Ходжа-Мурат.

Долгое молчание повисло над поляной. Где-то вдали прокричала сойка, предупреждая лес о приближении чужаков. Мурзы переглянулись — пора было расходиться.

— Будем смотреть, что дальше, — наконец произнес Баязит, выпрямляясь во весь свой немалый рост. — Сейчас ничего изменить нельзя. Может, русские окажутся крепче, чем думает хан. Может, время принесет перемены.

— Или смерть, — мрачно добавил Хаджи-Сарай, с трудом поднимаясь с бревна.

Они разошлись так же тихо, как и сошлись, каждый своей тропой, унося с собой тяжесть безысходности и предчувствие беды. Лес сомкнулся за ними, скрыв следы тайной встречи, а впереди ждал новый день осады и новые жертвы на алтарь ханского безумия.

Глава 5

Я стоял на валу рядом с Ермаком. Через подзорную трубу виднелись татары, снующие между исполинскими конструкциями, что росли прямо на наших глазах. Осадные башни. Каждая — в три яруса, обшитая сырыми шкурами против огня, с перекидными мостками наверху. Такие я видел только в европейских трактатах, на старинных гравюрах.

— Вон он, собака! — произнес стоящий рядом Иван Кольцо, тыча пальцем в сторону самой высокой башни. — Предатель!

Я тоже видел его. Он расхаживал между работниками, размахивал руками, что-то кричал. Даже отсюда было видно, как татарские мастера прислушиваются к каждому его слову. Он на что-то указывал, объяснял. Соображает, чёрт бы его побрал.

— Максим, — Ермак повернулся ко мне. В его глазах плескалась ярость. — Нельзя ли этого гада застрелить?

Я прикинул расстояние. Верста, не меньше. Нет, это слишком.

— Далековато, Ермак Тимофеевич. Ни пуля, ни ядро не долетят. А если и долетят — не попадут.

Ермак вздохнул. Рядом сгрудились другие сотники — Матвей Мещеряк, Савва, Черкас. Все смотрели на растущие башни с мрачными лицами. Мы понимали, что означают эти махины. Кашлык — не европейская крепость с высокими стенами. К нам попасть будет гораздо проще.

— Смотрите, смотрите! — Савва указал на группу всадников, подъехавших к строительству. — Сам Кучум пожаловал!

Действительно, даже без трубы было видно богатое убранство центрального всадника, блеск золота на одежде. Хан приехал полюбоваться на творение мастера-наемника. Алексей подбежал к нему, поклонился. Кучум, похоже, что-то спросил, указывая на башни. Предатель закивал, начал объяснять.

— Обучили его в Европах, сволочь, — процедил сквозь зубы Мещеряк. — А потом подарили Кучуму, как пса породистого.

— Не пёс он, а змея, — поправил Ермак. — Пёс хоть верность знает, а этот — за злато родную мать продаст.

Я продолжал наблюдать в трубу.

В Европе такие башни называли «гелеполями» — городобратели, потому как с их помощью брали самые неприступные крепости. А уж против наших деревянных укреплений… Дерево, конечно, горит, однако скорее всего башни по нашему примеру обмажут глиной, обтянут мокрыми шкурами. Но все равно, будем пытаться.

— И что будем делать? — Ермак снова обратился ко мне.

— Жечь, — пожал плечами я. — И выбивать тех, кто их катит.

В Европе против такого часто делали вылазки, но это не наш вариант. Слишком большой перевес в числе у татар. Да и толку — если уничтожить башни, новые сделают. Пока татары не понесут огромные потери или не убедятся в собственном бессилии, толку не будет.

Вокруг нас собирались люди. Вести о башнях разлетелись по лагерю уже давно. Люди хмуро поглядывали в сторону вражеского стана, где росли деревянные исполины. Кто-то крестился, кто-то тихо матерился.

— Эх, дай бог дождя, — вздохнул один старый казак. — Развезёт грязь, не подкатят.

— На бога надейся, а сам не плошай, — ответил Ермак.

Я снова поднял трубу. Алексей теперь руководил установкой защитных щитов на средних ярусах башен. Оттуда лучники будут обстреливать стены, пока верхние перекинут мостки. Классическая схема.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая облака в розоватые тона. Башни отбрасывали длинные тени, похожие на пальцы мертвеца, тянущиеся к нашему лагерю. Деревянные чудовища, готовые поглотить нас.

— Всё, хватит глазеть, — скомандовал Ермак. — Расходитесь и занимайтесь тем, чем должны! И готовьтесь к ночи.

Мурза Карачи медленно обходил строительную площадку, расположенную в версте от Кашлыка. Здесь, недосягаемые для оружия казаков, сотни татарских воинов трудились над сооружением осадных башен. Рядом с ним шел русский инженер Алексей.

— Вот здесь, высокородный мурза, — Алексей указал на ближайшую конструкцию, — первая из наших башен. Видишь толщину бревен? Каждое из самой крепкой лиственницы.

Карачи подошел ближе, провел рукой по шершавой поверхности дерева. Башня поднималась высоко над землей, массивная и грозная. Татарские плотники укладывали бревна одно на другое, скрепляя их железными скобами. Внутри уже виднелись перегородки, разделявшие пространство на несколько ярусов.

— Не загорится? — спросил мурза, заглядывая внутрь.

— Вон там месят глину, — Алексей кивнул в сторону. — Все дерево покроем, щели замажем, чтобы ни единой искры внутрь не проникло. А потом еще мокрыми шкурами обтянем — от осколков защита будет. Когда ядро в такую башню попадет, дерево не разлетится щепками, шкуры удержат. Осколки при обстреле — самое опасное. Хуже огня.

Карачи кивнул и двинулся дальше. За первой башней возводились еще четыре такие же — могучие, неприступные твердыни на деревянных катках. Под каждой стояли толстые бревна-катки.

— Сколько человек потребуется, чтобы двигать такую махину? — спросил мурза.

— По тридцать где-то на каждую. Может, и сорок, если земля размокнет. Тяжело, но башни, скорее всего, выдержат обстрел, — заверил Алексей, потирая руки. — Казачьи ручные пищали их не пробьют, даже малые пушки не остановят. А больших орудий у Ермака нет.

Они прошли мимо груды заготовленных шкур — бычьи кожи мокли в длинных корытах. Перед атакой их польют водой из ближайшего ручья. Запах мокрой шерсти висел в воздухе густой пеленой.

— А теперь, мурза, смотри, — глаза Алексея заблестели. Он повел Карачи в дальше. Там возводились еще пять башен.

На первый взгляд они ничем не отличались от настоящих — такие же высокие, такие же грозные с виду. Но когда Карачи подошел ближе и заглянул внутрь, он увидел разницу. Бревна здесь были тоньше. Вместо железных скоб использовались клинья и веревки, а щели между бревнами были большими, зияли черными провалами.

— Обманки, — пояснил Алексей с довольной улыбкой. — Но это не слишком заметно. Промажем глиной и издалека не отличишь от настоящих.

— Тоже на катках, тоже так же тащить? — поинтересовался Карачи.

— Да. Бревна настоящие, чтобы двигались как положено. А в остальном — обман, военная хитрость. Ядра будут пробивать их насквозь, но казаки об этом догадаются не сразу! Будут палить по всем башням одинаково, тратить порох. Если они не смогут пробить ядрами настоящие, то перестанут стрелять и поставят пушки на картечь. А нам это не нужно.

Карачи задумчиво почесал бороду, обходя башню кругом. Татарские воины как раз приволокли несколько бревен и начали прилаживать их к каркасу.

— Хитро придумано, — одобрил Карачи. — Пусть тратят порох на пустышки. У Ермака и так запасов немного осталось.

Работа кипела. Сотни татар таскали бревна, мешали глину, натягивали шкуры. Молотки стучали, пилы визжали. В стороне кузнецы ковали железные полосы для укрепления катков. Дым от костров поднимался к серому осеннему небу.

— Когда будут готовы? — спросил Карачи.

— Через пару дней. Может, больше, если дождь пойдет, помешает работе.

Мурза повернулся к Кашлыку. Карачи знал, что там, за холмами, казаки готовятся к обороне, считают последние запасы пороха и свинца.

— Пусть работают день и ночь, — приказал он. — Чем быстрее закончим, тем скорее возьмем этот проклятый город.

Алексей закивал.

— Еще одно, — добавил инженер. — В первую башню соберем побольше хвороста и соломы. А может, даже в две. Пусть загорятся. Казаки подумают, что выстрелами можно бороться с ними, будут и дальше стрелять, удивляясь, чего же другие никак не загораются.

— Правильно говоришь, — Карачи похлопал русского по плечу. — Военная хитрость — половина победы. Пусть Ермак думает, что мы просто лезем напролом, как дикари. А мы его перехитрим.

Солнце клонилось к закату. Длинные тени от недостроенных башен ложились на землю. Татары разжигали новые костры — работа продолжалась и ночью. Факелы освещали лощину, превращая ее в огромную мастерскую под открытым небом.

Карачи еще раз обошел все башни, проверяя работу. Настоящие росли медленно, но основательно — каждое бревно подгонялось тщательно и густо промазывалось глиной. Легкие собирались быстрее — там не требовалось особой прочности, главное было создать видимость.

Ветер принес запах дыма из Кашлыка — там тоже готовились к бою. Но Карачи был уверен в успехе своего плана. Пока казаки поймут обман, будет уже поздно — порох совсем кончится, и настоящие башни подойдут к самым стенам.

……Я стоял на стене Кашлыка, вглядываясь в татарский лагерь, раскинувшийся под нами словно темное море. Холодный сибирский ветер пробирался под кафтан, но меня больше знобило от того, что я видел. В лагере Кучума кипела работа — сотни людей трудились над исполинскими сооружениями, которые росли прямо на глазах.

— Вишь, лепят и лепят, — проговорил Ермак, стоявший рядом. Его глаза прищуренно следили за работой татар. — Быстро работают.

— Хитро придумал предатель, — буркнул Матвей Мещеряк, подходя к нам. — Соображает, что делает.

— Знает свою работу, — согласился Ермак. — Да только у нас есть чем ответить. Как пойдут эти башни на город, мы их из пушек расстреляем.

Я вздрогнул от этих слов. У нас пороха оставалось едва-едва, какие расстрелы башен!

— Так нельзя! — сказал я.

Все головы повернулись ко мне.

— Порох закончится, а он нам еще нужен!

Ермак посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— А что делать, Максим? — спросил он. — Подпустить их к стенам? И пусть залезают нам на головы?

Я глубоко вдохнул, собираясь с мыслями.

— С осадной башни атака на город будет через перекидной мостик, — начал я, стараясь говорить как можно уверенней. — Посмотрите на конструкцию — они не могут быть шире трех саженей. Туда больше четырех человек в ряд не встанет. Мы поставим напротив башни огнеметы, закроемся щитами, и пехота не сможет пройти. Будем бить еще и из арбалетов, и татарам придется совсем тяжко. Огненной смеси и стрел у нас достаточно — в отличии от пороха.

Иван Кольцо покачал головой, его густые брови сошлись на переносице.

— Опасно подпускать, Максим. Кто знает, что татары еще могут придумать.

— Точно говоришь, Иван, — поддержал его Савва Болдырев. — Наверняка там еще какая-то хитрость. Этот русский самого дьявола облапошит.

Я хотел возразить, объяснить, что башни — просто высокие платформы для штурма, по сути та же лестница, только защищенная, но Мещеряк меня опередил.

— Расстреляем все башни — татары отчаются и пойдут в обычную атаку, — сказал он. — Они нетерпеливые, долгие сражения не любят. Увидят, что башни их не помогли — кинутся на стены с крюками, как в прошлый раз. А там мы их встретим, как надо.

— Верно говоришь, — кивнул Ермак. — Иногда чересчур хитрить — плохо. Пушки у нас для того и есть, чтобы такие махины крушить. На все татарское войско у нас пороха не хватит, а на них достаточно.

Я посмотрел на их лица — суровые, обветренные, уверенные в себе. Эти люди прошли тысячи верст по неведомым землям, брали города, били превосходящего числом противника. Для них пушка была простым и понятным решением — ударить со всей силы, сокрушить угрозу, не дать врагу шанса.

— Послушайте, — попытался я еще раз. — Порох нам еще понадобится. Мало ли что еще может произойти. Чем мы тогда отбиваться будем?

— Казачьей саблей и отвагой, как деды наши, — вздохнул Ермак. В его голосе звучала непреклонность. — Решено, Максим. Как башни подойдут — бьем из всех пушек. Спокойно, наверняка, чтоб ни одна крупинка пороха зря не пропала, но бьем.

Я стиснул зубы. Спорить со всеми я не мог — это было бы неразумно и бессмысленно.

— Хорошо, атаман, — выдавил я из себя.

Ермак кивнул и повернулся обратно к татарскому лагерю. Остальные сотники тоже уставились на растущие башни, обсуждая, куда и с какой скоростью к нам они пойдут, будут ли татары ломать сделанные ими земляные укрепления близ наших стен или пойдут между ними.

…Густая чернота сибирской ночи окутала Кашлык, словно тяжелое войлочное покрывало. Казаки всматривались в непроглядную темноту за рвом. Где-то там, в степи, притаились полчища хана Кучума, и каждый знал — этой ночью враг не будет спать.

…Первыми к рву двинулись ялангучи — те, у кого не было ни коня, ни брони. Босые или в истертых чириках, в рваных халатах, они несли на спинах тяжелые мешки с землей, волокли плетеные корзины с камнями. В темноте их почти не было видно — лишь шорохи, скрип кожаных ремней да приглушенное дыхание сотен людей выдавали приближение татарского войска. Но сейчас они подойдут ближе, и тогда можно будет стрелять.

— Слышь, братцы, — прошептал один из казаков, поглаживая арбалет, — шуршат там, как мыши в амбаре.

По стене пронесся едва слышный приказ:

— Готовимся!

Ялангучи подходили все ближе. Впереди шли самые отчаянные — те, кто надеялся заслужить милость хана. За спинами у них покачивались набитые землей кожаные мешки, оттягивавшие плечи до боли.

Вот они. Черви, вылезшие из темноты.

— Стреляй! — крикнул Мещеряк.

Защелкали арбалетные спуски, зазвенели отпущенные тетивы луков. Первые ялангучи, застигнутые у самой кромки рва, попадали как подкошенные. Тяжелые болты пробивали их жалкие одежды насквозь, стрелы впивались в тело. Но на место павших тут же бросались новые — приказ хана был беспощаден, и страх перед его гневом оказался сильнее страха смерти.

Алексей, наблюдавший за штурмом из лагеря (хотя, вернее будет сказать, слушающий звуки битвы), довольно кривил губы. Его осадные башни, построенные по всем правилам военного искусства, стояли почти наготове, но без засыпанного рва они были бесполезны. Он сам рассчитал, сколько земли и камней понадобится, чтобы создать надежную дорогу для тяжелых сооружений на катках.

— Еще! Неси еще! — кричали татарские анбаши-десятники, подгоняя ялангучи. — Сначала земля до середины, потом камни сверху!

Казаки стреляли не переставая, но в темноте многие стрелы уходили впустую. Порох берегли. Пушки молчали, хотя казаки знали — несколько залпов картечью могли бы страшно проредить толпу врагов.

Ялангучи падали десятками, но ров неумолимо заполнялся. Тела убитых сбрасывали туда же — мертвые помогали живым создать переправу для осадных машин. Кровь смешивалась с грязью, стоны раненых заглушались криками и шумом сыпящейся земли.

Молодой татарин Байтуган, таща очередной мешок, не выдержал его тяжести, споткнулся и упал — как выяснилось, на счастье. Стрела просвистела над ухом, но не задела его. Байтуган свернулся ничком, притворяясь мертвым, но услышал сзади страшный крик анбаши:

— Вставай, собака! Неси!

Пришлось подниматься. Байтуган дополз до края рва, вывалил землю и побежал обратно, каждый миг ожидая, что ему в спину воткнется стрела. Этого не случилось, но пришлось снова возвращаться к крепости с полной камней плетеной корзиной.

Стрелы казаков не прекращали свою смертельную работу, но татары получили приказ — ров должен быть засыпан до рассвета.

К утру вал из земли и камней поднялся почти до краев рва. Последние ялангучи, чудом уцелевшие в этой бойне, укладывали сверху плоские камни, создавая ровную дорогу. Их, наверное, осталось меньше половины от тех, кто начинал эту страшную работу.

На стенах Кашлыка казаки с мрачными лицами смотрели на засыпанный ров. Теперь дорога для осадных башен была открыта.

Глава 6

…Над землей поднимался дым от тлеющих кострищ, и по холодной степи медленно двинулись пять огромных осадных башен. Скрип деревянных катков разносился далеко в воздухе, смешиваясь с гортанными криками татарских воинов и хрипом сотен глоток. Каждую башню, обитую сырыми бычьими шкурами для дополнительной защиты от огня, толкали по тридцать-сорок человек, упираясь в специальные брусья-рычаги. Воины Кучума напрягались изо всех сил.

Башни представляли собой внушительное зрелище — каждая высотой почти в десяток сажень, с ярусами для лучников и площадкой, откуда можно было перекинуть мостки на стены Кашлыка.

Первый пушечный выстрел грянул, когда передняя башня приблизилась на двести саженей к городским стенам. Ядро с грохотом врезалось в верхний ярус, проломив настил и разметав несколько бревен. Татарские воины на мгновение остановились, но окрики десятников заставили их продолжить движение.

— Толкайте, собаки! — кричал татарин в кольчуге, размахивая кривой саблей. — Еще немного, и мы будем на стенах!

Вторая башня получила удар прямо в основание. Тяжелое ядро расщепило часть левой стены, и вся конструкция опасно накренилась. Воины, толкавшие ее, в панике разбежались, когда башня начала заваливаться на бок. С треском ломались перекрытия, сыпалась глина.

На невысоком холме, откуда открывался вид на всю равнину перед Кашлыком, хан Кучум восседал на персидском ковре, разложенном прямо на земле. Его узкие глаза внимательно следили за происходящим, а тонкие губы растянулись в довольной улыбке. Рядом с ним стоял мурза Карачи и Алексей.

— Смотри, о великий хан, как они тратят порох! — воскликнул инженер, потирая руки. — Каждый выстрел — это горсть пороха меньше у Ермака. Пусть стреляют!

Третья башня дошла ближе других — до стен оставалось не больше сотни саженей. Казаки сосредоточили на ней огонь двух пушек. Первое ядро снесло кусок правой стены, второе пробило низ башни по центру, однако башня продолжала двигаться. Толкавшие ее воины упорно шли вперед.

— Твоя хитрость работает, Алексей, — Карачи повернулся к инженеру, решив поддержать его перед глазами Кучума. — Эти башни — приманка для их пороха. Но ты говорил, что сегодня мы победим.

— Думаю, до ночи мы возьмем Кашлык, о великий хан. К тому же на каждый выстрел из пушки уходит фунт пороха. Посчитать — по несколько выстрелов на башню, пять башен… Это уже двадцать фунтов как минимум! После взрыва порохового склада у них скорее всего осталось только то, что было в пушках, и это если они держали их заряженными! А я в этом очень сомневаюсь! Ермак решил, что настал самый решительный момент, но как же он ошибается!

Четвертая башня получила роковой удар, когда до стен оставалось полторы сотни саженей. Ядро попало проломило две стены, и вся махина рухнула вперед, погребя под собой несколько воинов. Крики раненых смешались с треском ломающегося дерева. Уцелевшие татары бросились врассыпную.

— Неважно, — махнул рукой мурза, оглядываясь на Кучума. — Главное — заставить их стрелять. Каждая башня стоит нам только дерева и труда, а им — драгоценного пороха, который не пополнить.

Пятая, последняя башня двигалась медленнее всех — ее толкали уставшие воины, многие из которых перебежали к ней по приказу десятников от рухнувших конструкций. Казачьи пушкари выпустили по ней сразу три ядра. Первое снесло угол, второе пробило стену в самом низу, третье довершило разрушение, расколов башню почти пополам. Она еще некоторое время двигалась под уклоном по инерции, разваливаясь на ходу, пока окончательно не развалилась в груду бревен и досок.

— Великолепно! — с некоторой наигранностью хлопнул в ладоши Карачи. — Видели, сколько выстрелов? Пятнадцать, может, двадцать! Если не все, то большая часть пороха ушла!

Хан Кучум задумчиво почесал бороду, наблюдая, как остатки татарского войска отступают от стен Кашлыка, оставляя на снегу обломки башен. Ему явно не нравилось то, что происходит. Идея заставить Ермака тратить порох была для старого хана слишком необычна.

— А если у Ермака еще есть запас? — с некоторым недоверием спросил он.

— Ермак может хитрить и что-то приберечь, — сказал Алексей, стараясь показать свое правдолюбие. — Но все равно — потратить столько пороха на деревяшки… Это большая потеря для осажденных. А сейчас пойдут другие башни. Крепкие, настоящие.

Послышался протяжный боевой клич, вперед, словно исполинские черепахи, медленно двинулись пять новых осадных башен.

Они представляли собой уже более грозное зрелище, чем предыдущие.

Каждая была сколочена из могучих стволов лиственницы, скрепленных железными скобами и кожаными ремнями. Толстый слой глины, перемешанной с конским волосом и соломой, покрывал внешние стены, придавая сооружениям серо-бурый цвет засохшей земли. На верхних площадках виднелись бойницы для лучников, а спереди каждую башню защищал навес из сырых бычьих шкур, натянутых на деревянный каркас.

Под основанием каждой башни находилось по восемь массивных катков, вытесанных из цельных сосновых стволов. Десятки татарских воинов толкали в деревянные упоры, медленно продвигая громоздкие сооружения по уже утопанной земле. Лица блестели от пота. Десятники выкрикивали команды, задавая ритм движению. Люди тащили высокие деревянные щиты, прикрывавшие от стрел. Хотя, как уже стало понятно, задержать их они не могли — только сделать так, чтобы огонь стал вестись вслепую, сквозь доски.

На стенах Кашлыка виднелась суета. Пушкари разворачивали орудия в сторону приближающейся угрозы. Казаки понимали, что эти башни будут прочнее предыдущих, и это им явно не нравилось.

Первый пушечный выстрел прогремел, когда башни преодолели большую часть расстояния до городских стен. Ядро с глухим ударом врезалось во фронт башни, выбив фонтан глиняной крошки и щепок, но конструкция устояла.

Следом загрохотали остальные пушки. Воздух наполнился дымом и грохотом. Ядра попадали по целям, но толстые лиственничные бревна, укрепленные поперечными балками и железными стяжками, пока выдерживали удары. Глиняная обмазка осыпалась, обнажая потемневшую от времени древесину, однако башни продолжали неумолимо приближаться.

Самая левая башня двигалась быстрее остальных. Внутри, за толстыми стенами, укрывались лучники и пехотинцы, готовые ринуться на стены, как только башня приблизится вплотную. Сквозь щели в досках они видели, как приближаются городские укрепления, и сжимали оружие, предчувствуя не то победу, не то смерть, а может, и одно, и другое.

Внезапно одна из башен дрогнула. От ударов тяжелых ядер в воздух взметнулись щепки. Видимо, казаки увеличили число пороха, или сказались попадания в одно и то же место. Основание башни оказалось проломлено, конструкция покачнулась и начала медленно заваливаться набок. Татарские воины бросились врассыпную, когда многотонное сооружение с треском рухнуло на землю, подняв облако пыли.

Эта же судьба постигла еще две башни.

Но затем порох, видимо закончился, потому что выстрелы больше не слышались, и две оставшиеся башни беспрепятственно двигались к городу.

В бойницах мелькали татарские лучники, отвечавшие на обстрел защитников.

Поле перед Кашлыком представляло собой странное и завораживающее зрелище. Разрушенные башни лежали среди поля, как поверженные великаны, но две неуклонно приближались к городу, оставляя за собой след из тел татарских воинов, убитых прилетевшими со стен стрелами…

…Я стоял на деревянной стене Кашлыка, вцепившись побелевшими пальцами в грубо обтесанные бревна частокола. Солнце нещадно палило, заставляя щуриться от яркого света, отражавшегося от речной глади Иртыша. Пот струился по спине под кафтаном. Внизу, за стенами, кипела подготовка к штурму — татарские воины сновали в своем лагере, словно муравьи вокруг муравейника.

— Как я и думал, мы понапрасну потратили порох… — процедил я сквозь зубы, наблюдая за двумя уцелевшими башнями, которые медленно, но неумолимо приближались к стенам. — Первые пять башен были остановлены легко, а следующие оказались гораздо крепче. Говорил я Ермаку, что не надо это делать! Наверняка расчет Кучума и инженера-предателя был именно на то, чтоб лишить нас последнего… Но теперь ничего не изменишь.

Понял ли Ермак, что этот Алексей — будь он проклят — специально послал вперед более слабые конструкции, чтобы выманить наш огонь? Но что сейчас об этом говорить.

Башни приблизились вплотную. Я буквально кожей почувствовал, как татары внутри них готовились перекинуть штурмовые мостки. Сердце забилось чаще. Я повернулся к казакам:

— Готовьте огнеметы! Живо! Тащите больше их туда, куда упадут мостики! Должно быть несколько штук на месте! Закончилась смесь в одном, тут же начинает другой!

Казаки суетились вокруг огнеметов. Железные раструбы, похожие на огромные воронки, были направлены в сторону мест, где должны были падать мостки. К каждому раструбу тянулся кожаный шланг от деревянного бочонка с горючей смесью. От вражеских стрел огнеметы закрывались высокими деревянными щитами, обитыми войлоком и шкурами. Здесь это было универсальным средством против стрел.

— Все готово! — крикнул кто-то из казаков.

Но грохот упавших мостков заставил всех все-таки вздрогнуть. Деревянные настилы с глухим стуком легли на край стены. В тот же миг из башен хлынули татарские воины. Первые ряды были закрыты щитами и мокрыми войлочными накидками, промазанными глиной. Они знали о наших огнеметах. Хорошо знали! Оставшиеся в башнях татары выпускали стрелу за стрелой, но пока что раненых не было, хотя некоторые стрелы пролетели прямиком сквозь бойницы.

— Огонь! — заорал я во всю глотку.

Казаки навалились на кузнечные мехи. Воздух с шипением погнал горючую смесь — живицу, смешанную с жиром и маслом — по кожаным шлангам. Горящая смесь вырвалась из раструбов.

Ревущее пламя ударило по штурмующим. Несмотря на мокрый войлок и глину, огонь прилипал к телам, проникал в щели между щитами. Передние ряды татар превратились в живые факелы. Крики горящих людей смешались с треском пламени и грохотом оружия. Запах горелой плоти и смолы ударил в ноздри.

— Не останавливаться! Качайте! — кричал я, видя, как следующие ряды татар лезут по спинам упавших товарищей.

Тут же заработали тяжелые арбалеты. Болты, толщиной с добрый палец, пробивали татарские щиты насквозь, сшибая воинов с мостков. Но на место павших тут же вставали новые.

— Полиболы! — скомандовал я. — Стреляйте!

Стрелометные машины, сконструированные по древним рецептам, начали выпускать одну стрелу за другой, почти как автомат. Мощностью они уступали страшным арбалетам с немецким воротом, но в десятки раз превосходили их по скорострельности.

Татары на мостках падали один за другим, но остальные продолжали лезть с упорством обреченных.

От левой вражеской башни повалил дым. Огонь от наших огнеметов перекинулся на деревянную конструкцию. Несмотря на глиняную обмазку и мокрые шкуры, внутри разрастался пожар.

— Есть! — выкрикнул кто-то из казаков. — Горит, проклятая!

Однако оставшиеся в башне татары, понимая, что деваться некуда, бросились в последнюю отчаянную атаку. Они лезли уже без всякого порядка, просто пытаясь задавить нас числом.

Я выхватил саблю и рубанул татарина, который все-таки сумел проскочить через бревна. Лезвие вошло в шею, и враг рухнул к моим ногам, обливая доски кровью.

— Еще немного осталось! — крикнул я.

Правая башня тоже задымилась. Огонь, несмотря на все предосторожности врага, делал свое дело. Конструкции слишком долго находились под воздействием нашего пламени.

Враги больше не наступали. Желающих лезть в горящие башни, чтобы потом попасть еще и под наши огнеметы, не было. Есть вещи пострашнее гнева хана Кучума.

А затем раздался треск ломающегося дерева. Левая башня накренилась, мостки соскользнули со стены.

— Назад! Назад! — услышал я крики на татарском языке. Кое-какие слова я уже научился понимать.

Враги начали отступать развернулись и побежали обратно, спасаясь от огня и казачьих стрел.

Я опустил саблю и оперся на нее, тяжело дыша. Рубаха промокла насквозь. Руки дрожали от напряжения. Вокруг меня казаки тоже опускали оружие, глядя, как враг отступает от стен.

Обе башни горели теперь в полную силу. Огонь взвивался к небу черными клубами дыма. Конструкции трещали роняя горящие обломки. Татары бежали от них подальше, бросая убитых и раненых.

Мы выстояли и на этот раз. Но что будет завтра? Как будем отбиваться?

Палящее солнце медленно клонилось к закату, окрашивая дым над полем боя в багровые тона. Хан Кучум стоял в весте от стен Кашлыка, его губы дрожали от ярости. Рядом с ним застыли мурза Карачи и Алексей, и еще десяток телохранителей Кучума.

Перед их глазами разворачивалась картина полного провала. Восемь осадных башен, на которые возлагались надежды, лежали разбитыми и искореженными вдоль дороги к крепости. Некоторые были опрокинуты набок, другие развалились на части. Обломки досок, веревок и кожаных щитов усеивали подступы к стенам, словно останки поверженных великанов.

Но самое страшное зрелище представляли две башни, которым все же удалось достичь крепостных стен. Они пылали ярким пламенем, и черный дым от горящей смолы и дерева поднимался высоко в небо.

— Проклятые казачьи псы! — прорычал Кучум, его голос дрожал от бешенства. Он уже забыл про то, что главной целью атаки были заставить Ермака сжечь остатки пороха.

Хан резко повернулся к Алексею, и в его черных глазах плескалась такая злость, что русский инженер невольно отступил на шаг. Старый правитель Сибирского ханства выглядел в этот момент как разъяренный степной волк, готовый разорвать любого, кто попадется ему на пути.

— Ты обещал мне победу, русский! — Кучум ткнул пальцем в сторону горящих башен. — Ты говорил, что твои башни неприступны, что с их помощью мы возьмем Кашлык за один день! А теперь смотри — они горят, как сухая трава в степи!

Мурза Карачи молча наблюдал за этой сценой, его обычно улыбающееся лицо оставалось непроницаемым.

Алексей, однако, сохранял поразительное спокойствие. На его лице даже появилась легкая улыбка, что в данной ситуации выглядело почти безумием. Он поднял руку в примирительном жесте и заговорил ровным, уверенным голосом:

— Погоди гневаться, великий хан. Посмотри внимательнее на поле боя. Да, мы потеряли башни, но разве ты не заметил кое-что важное?

Кучум нахмурился, от ярости не понимая, к чему клонит русский. Инженер продолжил, указывая на крепостные стены:

— Первые башни казаки уничтожили пушечным огнем. Грохот стоял такой, что птицы на версту вокруг разлетелись. Но посмотри на две последние, те, что дошли до стен…

Хан прищурился, вглядываясь в дым и пламя. Карачи тоже повернул голову.

— Главное, что Ермак потратил последний порох! — воскликнул Алексей с торжеством в голосе. — Ты видел, хан, что по двум последним башням уже не стреляли? Все, пушки Ермака замолкли! И скоро в бой вступит наше самое сильное оружие!

Кучум медленно перевел взгляд с горящих башен на лицо инженера. Действительно, две последние башни казаки подожгли уже вручную. Никаких выстрелов, никакого грохота пушек — только огонь и стрелы.

— Ты уверен? — хрипло спросил хан.

— Абсолютно уверен, великий хан, — кивнул Алексей.

На лице Кучума медленно расцвела хищная улыбка. Старый хан выпрямился, расправил плечи.

— Может быть, ты и прав. — медленно произнес он. — Может быть.

Инженер поклонился, скрывая удовлетворение.

Солнце продолжало опускаться к горизонту, удлиняя тени. Дым от пожарищ смешивался с вечерней дымкой, создавая причудливые узоры в воздухе. Где-то вдали раздавались стоны раненых и крики командиров.

Кучум еще раз окинул взглядом поле неудавшегося штурма, затем ушел к своему шатру. За ним поспешили его телохранители.

Глава 7

Я был в ярости. Мы израсходовали весь наш порох на эти чертовы осадные башни. Зачем — не знаю! Думаю, что таков и был план этого проклятого русского инженера, состоящего на службе у Кучума. У нас нет пороха ни на один артиллерийский выстрел теперь. Только то, что у казаков припрятано при себе было — у кого на десять выстрелов из пищали, у кого на двадцать, а у кого, считай, ни на сколько.

Какого черта было палить по осадным башням? Как показала схватка с двумя дошедшими до нас, особой угрозы они не представляли — наши огнеметы устроили сплошную зону поражения в районе мостиков, что вместе со стрельбой из арбалетов не дало татарам пройти. Так можно было поступить и с остальными башнями! Живица-то у нас в лесу растет, в отличии от пороха! Насобирали ее тьму!

Ермак был расстроен, чувствовал свою вину, понял, что неправ, хотя и молчал. Ничего высказывать я ему не стал. В принципе, это обычная картина на войне, когда ошибка командира приводит к невообразимым бедам. Это норма, хахаха! А как красиво падали осадные башни после ударов пушечных ядер! Кто бы еще понимал, что они в каком-то смысле падают не татарам на головы, а нам!

…Я не спросил у Ермака разрешения на строительство двух требушетов. Не спросил, и все. Так надо, я лучше знаю. И он не стал, как обычно, подходить ко мне, спрашивать, как происходит работа и что я задумал.

…Осточертело мне наблюдать, как нам на головы падают зажигательные бомбы. Вреда почти не наносят, но бегать-тушить приходится. К тому же, Кучум (или, вероятнее, предатель-инженер), решили, чтобы уменьшить чудовищный расход смолы, чередовать зажигательные снаряды с камнями. Здоровенные каменюки падали на нас, как метеориты. В ожидании такого практически над всеми крышами мы сделали из бревен настилы и покрыли толстым слоем земли, смягчавшим удар, но все равно.

….Вот они, голубчики. Два наших требушета. Массивная рама, скрепленная железными полосами и заклепками, держала на себе всю конструкцию. Метательная балка — огромное бревно лиственницы длиной в десять саженей — покоилась на мощной оси, укрепленной в верхней части рамы. На коротком конце балки висел противовес — плетеный короб, набитый камнями. На длинном конце — праща из толстой кожи, способная удержать и каменное ядро весом в несколько пудов, и глиняный горшок с горючей смесью. Вся эта махина поворачивалась на массивном основании, а само основание покоилось на толстых бревнах-катках.

Сейчас начнется контрбатарейная стрельба. Задача — сжечь вражеские требушеты. У нас преимущество — мы знаем, где они. Вот за теми насыпями. Пространство перед Кашлыком почти без холмов, мы все видим. А они нас — нет. Есть польза от крепости. Хотя враги увидят, откуда летят снаряды.

А теперь главное отличие требушетов наших — они стоят на платформе, на катках! С первого выстрела вражескую «артиллерию» нам не поразить, а в ответ в нас по тому месту, откуда возник снаряд, полетит незамедлительно, поэтому надо быть мобильными. Как говорится, движение — это жизнь!

Станем бить как «зажигалками», так и обычными камнями (натащили их с реки достаточно). После каждого выстрела будем смещаться, а перед выстрелом — вбивать в землю клинья, чтоб зафиксировать требушет. Точность, разумеется, в такой конструкции пострадает, но куда деваться.

…Первые наши камни полетели утром. Сразу с двух требушетов по одному вражескому, тому который слева. Промах. Бегом начали переезжать с позиции. На десятки метров — потому как разброс у вражеского требушета огого, может и случайно зацепить. В ответ незамедлительно прилетели пылающие горшки а потом и камни. Но все промахнулись.

Солнце поднималось все выше, и дуэль продолжалась. Мы стреляли, откатывались, снова заряжали. Казаки, не занятые в обслуживании требушетов, сновали туда-сюда, готовые тушить любой огонь. После каждого залпа я корректировал прицел, высчитывая в уме траекторию и учитывая ветер. Пятый залп — опять мимо, но уже ближе. Камень упал в десятке саженей от вражеского требушета, подняв фонтан земли. Татары в ответ усилили обстрел. Один из их камней угодил прямо в то место, где мы только что стояли. Земля содрогнулась.

Дальше мои расчеты стали работать лучше. Я научился предугадывать, как поведет себя снаряд при данной силе ветра и угле запуска. Восьмой залп — каменное ядро легло совсем рядом с целью. Девятый — и зажигательный снаряд грохнулся рядом с вражеским требушетом, разбрызгивая горящую смесь. Я увидел, как татары засуетились. Что, несладко? Привыкли к тому, что ответки нет?

Солнце уже клонилось к западу, когда удача наконец улыбнулась нам. Очередной зажигательный снаряд с левого требушета описал идеальную дугу и упал прямо на вражескую машину. Глиняный горшок разбился, горящая смесь растеклась прямо за насыпью. Высоко пламя поднялось! Татары бросились тушить, но тут подоспел второй снаряд с правого требушета. И попал точно в цель! Видимо, рядом с их требушетом хранились запасы зажигательной смеси — вспыхнуло шикарно! Столб черного дыма взметнулся в небо.

Не давая врагу опомниться, продолжили обстрел уже второго требушета. Теперь, когда один из них горел, ответный огонь по нам стал беспорядочным, неприцельным. Воспользовавшись замешательством и воодушевленные, мы усилили темп стрельбы. Седьмой снаряд по второму требушету — мимо. Восьмой — недолет. Девятый — перелет, но близко. Десятый…

Десятый зажигательный снаряд угодил прямо в цель, и уже второй вражеский требушет запылал как огромный костер.

Казаки на стенах закричали, забросали шапки вверх. Некоторые стали креститься, благодаря Бога за удачу. Я вытер пот со лба, чувствуя, как напряжение этого долгого дня отпускает плечи. Но оно того стоило. Два вражеских требушета горели в вечерних сумерках как огромные факелы, освещая татарский лагерь призрачным красноватым светом. Маленькая победа.

…Но, как выяснилось, праздновать было очень рано. Я все гадал, каков будет следующий ход татар, и теперь увидел его.

Тараны.

И не простые. Защищенные от нашего огня. Почти что танки, движущиеся на катках.

Они пошли к нам ночью.

В лунном свете я разглядел массивную конструкцию — толстые бревна, скрепленные железными полосами. Сверху короб был покрыт толстым слоем глины, поблескивающей от влаги. С боков свисали мокрые бычьи шкуры, с которых капала вода. Крыша была треугольной, чтобы сверху скатывались камни и все остальное, что защитники крепости захотят на таран бросить.

Тараны приближались медленно, неумолимо, словно огромные жуки-древоточцы, готовые вгрызться в наши укрепления.

Эта штуки скорее всего окажутся похуже осадных башен.

— Готовьте горшки со смолой! — сказал я казакам. — Будем кидать на пути таранов. По огненному полю они не пройдут.

…Первый таран подполз к стене на расстояние в полсотни саженей.

Горшки разбивались о крышу тарана, растекаясь огненными ручьями. Пламя охватило весь короб, но он продолжал двигаться. На пути тарана возникло настоящее огненное озеро, но татары оказались к этому готовы и из занавешенного бычьими шкурами отверстия, через которое должно было бить окованное железом бревно, полетела земля, засыпающая пламя.

Похоже, защиту от огня сделали основательной. Использовали все, что только могли. И глину, и пропитку дерева, и даже «средства пожаротушения».

Второй и третий тараны тоже приблизились к стенам с других сторон, хотя и немного медленнее. Их остановить мы тоже не могли.

Первый таран скоро достиг стены. Я услышал скрежет — наверное, открывались внутренние створки короба, и показалось массивное бревно с железным наконечником. Татарские и пехотинцы лучники подступили ближе к городу, чтобы прикрыть тараны от возможной нашей вылазки.

…Удар потряс всю стену. Бревна задрожали, посыпалась глина из щелей. Затем еще один, еще… Очередной удар выбил одно из нижних бревен. Третий пробил брешь размером с человеческую голову.

Мы перенесли огнемет вниз и направили струю пламени прямо в пробоину. Раздались крики — кого-то из татар обожгло. Но таран продолжал свою разрушительную работу. С каждым ударом дыра становилась больше.

— Полибол сюда! — приказал я.

Четверо казаков притащили тяжелое орудие. Мы развернули его напротив растущего пролома. Как только дыра стала достаточно большой, я дернул спусковой рычаг. Два десятка болтов со свистом влетели внутрь короба, но таран не остановился. Возможно, стрелам мешали внутренние защитные перегородки тарана.

Внезапно бревно-таран втянулось внутрь короба. Мы с Ермаком переглянулись.

— Что они задумали? — пробормотал атаман.

Ответ пришел через несколько мгновений. Короб начал потихоньку смещаться вправо. Он остановился в двух саженях от первого пролома, и снова начал бить — теперь уже в новое место стены.

— Хитрые черти! — выругался кто-то из казаков. — Всю стену разнести хотят!

Я понял замысел врага с ужасающей ясностью. Они не собирались штурмовать один-два пролома, где мы сосредоточим всю огневую мощь. Они планировали пробить множество дыр по всему периметру, растянув наши силы до предела. Или даже просто выбить огромные куски стены, а не узкие проходы, столь уязвимые для нашего огня.

Интересно, как они поворачивают катки. Приподнимают всю конструкцию, что ли.

Я побежал проверить, что происходит у других таранов. Картина была та же — пробив брешь, они смещались и начинали долбить стену в новом месте. Наши огнеметы и полиболы ничего не могли сделать.

Второй таран уже пробил три бреши подряд. Стена там держалась на честном слове. Еще пара ударов — и целый участок ограждения прекратит существование. Наверное, стены надо было раньше дополнительно укрепить. Хотя это бы не слишком помогло — остроносый наконечник почти что разрезал бревна, а не толкал их.

Стрелы и болты сыпались на тараны градом, но толстые бревна и мокрые шкуры надежно защищали татар внутри. Огонь лизал деревянные короба, но глиняная обмазка не давала им разгореться. А пороха у нас не было. Мы кидали камни и бревна, чтобы не дать таранам перемещаться вбок, но татары сталкивали их шестами, просунутыми через боковые бойницы.

К рассвету картина стала совсем безрадостной. Стены зияли дырами и проломами, кое-где достигавшими нескольких метров в ширину. Мы начали строить за ними вторую стену и баррикады, но особой пользы это нам принести не могло.

Солнце поднялось над Иртышом, и в лагере Кучума забили барабаны. Войско хана готовилось к штурму. Я посмотрел на изрешеченные стены Кашлыка. Некогда неприступная твердыня превращалась в руины.

Затем обернулся к Ермаку. Атаман стоял неподвижно, глядя на разрушающиеся укрепления. В его глазах читалась та же мысль, что терзала меня — мы недооценили противника. Инженер Кучума оказался умнее. Он учел наши огнеметы, подготовился к зажигательной смеси, и теперь методично разбирал нашу оборону по бревнышку.

В татарском лагере радостно ревели трубы.

…На небольшой возвышенности на расстоянии версты от городских стен стояли трое мужчин, внимательно наблюдавших за разворачивающимся действом. Хан Кучум, облаченный в богатый халат из бархата, расшитый золотыми нитями, неподвижно застыл, положив руку на рукоять своей сабли. Его взгляд был прикован к городским укреплениям, где медленно, но неумолимо двигались осадные машины.

Справа от хана стоял мурза Карачи, слева — Алексей, чье лицо в этот момент буквально светилось от гордости и удовлетворения.

Внизу, у стен Кашлыка, работали три массивных тарана. Эти конструкции, созданные Алексеем, представляли собой настоящее чудо инженерной мысли. Каждый короб был сбит из толстенных бревен, способных выдержать любой удар. Поверх дерева был нанесен толстый слой глины. А сверху вся конструкция была обильно пропитана специальным зольным раствором, который делал дерево практически негорючим.

Первый таран с глухим, размеренным стуком бил в одну точку стены. Раз за разом тяжелое бревно, окованное железом, врезалось в деревянные стены. Когда пролом становился достаточно большим, вся конструкция на катках смещалась вбок на пару аршин, и таран начинал долбить стену рядом с уже пробитым местом.

Со стен Кашлыка раздавались крики казаков. Защитники крепости отчаянно пытались помешать работе таранов. Сверху летели горящие стрелы, горшки с кипящей смолой. Но все было тщетно. Огонь лизал поверхность коробов, оставляя лишь черные следы копоти, но не причиняя существенного вреда. Глина трескалась от жара, но держалась, а пропитанное зольным раствором дерево упорно отказывалось загораться.

— Смотри-ка, как они стараются! — воскликнул Алексей, не в силах сдержать торжествующую улыбку. — Но все их усилия напрасны! Я же говорил вам, великий хан, что мои тараны выдержат любой огонь!

Инженер буквально сиял от гордости. Его творения работали безупречно.

— Видишь, великий хан, у нас все получилось! — продолжал Алексей, повернувшись к Кучуму. — Скоро стены Кашлыка рухнут, будто их и не было! Но если бы мы не заставили Ермака потратить весь порох, ничего бы не вышло.

Хан Кучум медленно кивнул, не отрывая взгляда от осажденного города. В его темных глазах мелькнуло удовлетворение. Атака осадными башнями заставила казаков израсходовать драгоценный порох. А без пушек они не могли уничтожить тараны.

— Ты прав, урус, — произнес хан своим низким, властным голосом. — Твоя хитрость с порохом решила исход дела. Казаки теперь беззубые волки.

Мурза Карачи закивал, соглашаясь с ханом.

— Алексей говорит правду, мой хан. Без пороха их пушки — просто железо. Против наших таранов у них теперь нет оружия. Стрелы и сабли не остановят осадные машины.

В этот момент раздался особенно громкий треск — это обрушился большой кусок стены там, где работал один из таранов таран.

— О великий хан, при нынешней скорости создание широких проломов займет еще несколько часов. Скоро твои воины смогут тысячами ворваться в город.

Кучум перевел взгляд на Алексея. Полезен ты, русский, очень полезен, читалось в глазах хана.

— Ты хорошо послужил мне, Алексей, — произнес хан. — Когда Кашлык падет, ты получишь достойную награду. Золото, меха, лучших коней из моих табунов — если кони тебе нужны.

Алексей низко поклонился:

— Благодарю тебя, великий хан! Твоя щедрость не знает границ! Я и дальше буду верно служить тебе своими знаниями.

…У стен Кашлыка работа продвигалась успешно. Второй таран уже тоже пробил брешь в стене и теперь расширял ее, методично долбя соседние участки. Третий от него не отставал.

Из города доносились звуки колокола — то ли набат, то ли призыв к молитве. Казаки метались по стенам, пытаясь организовать оборону. Некоторые пытались сбрасывать на тараны тяжелые камни, но бревна выдерживали эти удары, а камни скатывались вниз.

В татарском стане тем временем шла активная подготовка к решающему штурму. Знаменосцы разворачивали боевые стяги.

Хан Кучум молча наблюдал за приготовлениями, изредка кивая в знак одобрения. Его мысли были уже там, в Кашлыке, который вот-вот должен был снова стать его столицей. Годы унижения, бегства, скитаний по степям подходили к концу. Казачья вольница Ермака будет сметена, и Сибирское ханство возродится в прежнем величии.

Солнце поднималось все выше, и тени становились короче. Удары таранов не прекращались ни на мгновение. Все три машины работали в своем мерном ритме, и с каждым ударом стены Кашлыка становились все слабее. Проломы росли, деревянные укрепления трещали и ломались.

Алексей не сводил восхищенного взгляда со своих творений. В этот момент он чувствовал себя подобным древним полководцам, бравшим неприступные крепости. Его инженерный гений торжествовал над казачьей доблестью. Пусть теперь попробуют остановить татар без пороха, с одними саблями да пищалями без зарядов!

В воздухе витало предчувствие близкой развязки. Все понимали — еще немного, и начнется последний акт этой кровавой драмы.

…Очередной мощный удар тарана проломил значительную брешь в северной стене. Воины хана закричали от восторга, подняв вверх сабли. Защитники Кашлыка метались по стенам, но было очевидно, что город доживает последние часы.

— Смотрите, как они бегают! — воскликнул Кучум, его голос звенел от предвкушения победы. — Как крысы в горящем амбаре! Скоро этот город снова станет моим, как и должно быть.

Хан провел рукой по седой бороде, затем решительно махнул в сторону выступающей из леса группы деревьев, росших ближе к стенам города.

— Давайте подойдем поближе, вон до тех деревьев, — сказал он, указывая на небольшую рощицу берез в двухстах шагах от их позиции. — Я хочу видеть, как все будет происходить. Хочу видеть страх в глазах тех, кто посмел захватить мой город.

Алексей нервно поправил ворот и покачал головой:

— О великий хан, лучше не надо. Это слишком опасно. Ермак хитер.

Кучум презрительно фыркнул, его глаза сузились.

— У Ермака нет пороха. И даже если он выстрелит из пушки, ядра и картечь пролетят мимо. А тем более пуля из пищали и стрелы.

Мурза Карачи, сменив свою вечную улыбку на серьезное выражение, тоже попытался остановить хана:

— Повелитель, русский прав. Лучше не надо рисковать. Победа уже близка, зачем подвергать себя даже малейшей опасности? Пусть воины закончат дело, а мы будем наблюдать отсюда.

Кучум повернулся к своим спутникам, и на его губах заиграла насмешливая улыбка:

— Что, испугались? Сам мурза Карачи боится подойти к стенам полуразрушенного городка?

Карачи выпрямился, его лицо покраснело.

— Нет, ни в коем случае, мой хан. Я просто забочусь о вашей безопасности. Но если вы приказываете, я пойду с вами хоть в самое пекло.

Алексей засуетился, его лицо покрылось испариной:

— Мне… мне нужно срочно что-то проверить в лагере. Конструкция таранов требует постоянного присмотра. Я не могу пойти с вами, простите.

Кучум расхохотался.

— Ты не воин, русский. Твое место среди инструментов, а не на поле битвы.

Алексей кивнул, стараясь придать голосу твердость:

— Да, это правда. Но я умею делать оружие, которое приносит победу. Мое мастерство служит вам лучше любой сабли.

— Ну хорошо, — махнул рукой хан, уже теряя интерес к разговору. — Каждый пусть занимается своим делом. Иди и дожидайся, пока стены падут окончательно.

Алексей поклонился и поспешно направился обратно к лагерю, его фигура быстро уменьшалась среди палаток и повозок.

Кучум кивнул своим телохранителям — четверым рослым воинам в кольчугах, чьи лица были скрыты под шлемами. Карачи тяжело вздохнул, но последовал за ханом. Небольшая процессия двинулась к окраине леса. Трава под их ногами была еще влажной, а в воздухе чувствовался запах дыма.

Я стоял на разбитой стене Кашлыка, и сердце моё сжималось от понимания того, что конец близок. Вдали расстилалось море вражеских воинов — тысячи татар Кучума были готовы идти на штурм. Когда Ермак в свое время взял с боем Кашлык, все думали — навсегда. Но ошибались.

Грохот таранов сотрясал землю под ногами. Три исполинские машины, не обращая внимания на то, что они горят, методично били в наши стены.

Я поднёс к глазам подзорную трубу и вдруг замер.

Невдалеке появилась люди. Богатые халаты, расшитые золотом, сверкали на солнце. Кучум! Рядом с ним — мурза Карачи. С ними было ещё несколько телохранителей в полном вооружении.

Они шли пешком, медленно приближаясь к Кашлыку, очевидно желая лучше насладиться зрелищем падения нашей твердыни. Остановились они шагах в шестистах от стены — далеко, но не настолько, чтобы совсем не разглядеть происходящее.

Меня словно молнией ударило. Это был шанс! Единственный шанс если не спастись, то хотя бы дорого продать свои жизни.

— Фёдор! Степан! Григорий! — заорал я что есть мочи. — Быстро ко мне! И остальных стрелков тащите!

Через полминуты вокруг меня собрались десять человек — лучшие стрелки нашего отряда, созданная мной снайперская команда. За спинами у них были длинные ружья с нарезными стволами — моя гордость, выстроганная и выкованная за долгие зимние месяцы. На каждом — прицел из линз, позволявший целиться куда точнее обычного.

— Братцы, — говорил я торопливо, пока они заряжали ружья. — Видите вон ту группу на холме? Это Кучум с Карачи. Если положим их — может, татары дрогнут, может, начнётся смута в их стане. Это наш единственный шанс.

Степан, седой казак, ветеран многих походов, прищурился.

— Далековато будет, Максим. Шестьсот шагов — это не шутка даже для этих ружей. Но попробовать надо.

— Знаю, — кивнул я. — На пределе дальности, а то и за ним. Но другого случая не будет. Пороху у нас всего ничего. Давайте, занимайте позиции! Только чтоб вас татары не заметили!

Казаки полезли на стену. Наконец все заняли позицию. Я встал крайним справа, тоже вскинув ружьё.

— Целиться в двоих в центре — это Кучум и Карачи, — скомандовал я, глядя в прицел. — Кто в красном бешмете — это Карачи, кто рядом — Кучум. Половина — в одного, половина — в другого. Карачи нам нужен мертвым, потому что если погибнет Кучум, он возглавит татар, и будет еще хуже. Учитывайте ветер — дует справа налево, снесёт пулю. Берите упреждение, как мы тренировались.

Руки у меня дрожали от напряжения. В прицеле я видел расплывчатые фигуры — на такой дальности даже оптика не давала чёткой картинки.

— Приготовились, — прошептал я, хотя на таком расстоянии враги всё равно не услышали бы.

Тишина повисла над стеной. Даже грохот таранов словно отступил на второй план. Слышно было только, как бьются сердца да свистит в ушах кровь.

Я сделал глубокий вдох, медленно выпустил воздух. Палец лёг на спусковой крючок.

— Огонь!

Грянул залп. Десять ружей выстрелили почти одновременно, извергнув клубы белого дыма. Дым тут же понесло ветром, застилая обзор.

Глава 8

А потом он рассеялся, и я увидел, как телохранители подняли и понесли обмякшие тела Кучума и Карачи в ханский шатер, как забегали между юртами воины, как поскакали куда-то всадники.

— Кучум убит! — заорал кто-то из наших на стене. — Братцы, хан убит!

Радостный крик подхватили десятки глоток. Казаки размахивали саблями. некоторые даже сняли шапки и подбрасывали их вверх. А из татарского лагеря донеслись совсем другие крики — полные ужаса и отчаяния.

Тараны остановились. Крики «Хан мертв!» прокатились по рядам татар близ Кашлыка. Они сначала застыли в оцепенении, не зная, что делать, а потом повернули назад. Татары выскочили из таранов, и, петляя, как зайцы, чтобы не получить в спину арбалетный болт, побежали в лагерь. Командиры пытались остановить бегущих, но тщетно. Паника распространялась как степной пожар.

Я понял, что это наш шанс.

— Жечь тараны! — заорал я что есть мочи. — Живо, пока не опомнились!

Казаки не заставили себя ждать. Схватив факелы и горшки с кипящей смолой, они ринулись вниз по веревкам. Татары в растерянности даже не пытаясь защитить свои осадные машины. Мы подбежали к таранам с тыла и факелы полетели внутрь деревянных конструкций, следом полилась смола. Много смолы! Очень много!

Тараны были отлично защищены от огня снаружи, но поджог изнутри оказался для них уже чересчур. Языки пламени побежали стенам и потолку, черный дым повалил столбами. Первый таран запылал как исполинский костер, за ним второй, третий. Жар был такой, что пришлось поливать стену, чтобы не заполыхала еще и она.

Я достал подзорную трубу и направил ее на ханский шатер. Там творилось невообразимое. Мурзы и муллы сбегались со всех сторон, размахивая руками, что-то крича. Татары падали на колени, кто-то пытался навести порядок, но его мало кто слушал.

В татарском стане воцарился полный хаос. Отряды, только что яростно штурмовавшие стены, теперь стояли в отдалении, не понимая, что будет дальше.

Я опустил трубу и оглядел наши позиции. Казаки ликовали. Ермак стоял на стене, подняв бунчук. Штурм, который мог стать для нас последним, не состоялся.

Три тарана догорали у стен, извергая черные клубы дыма. Огонь трещал, перекрытия с грохотом обрушивались внутрь, искры фонтанами взлетали к небу. От жара стало трудно дышать. Внизу валялись брошенные татарами лестницы и щиты. Некоторые казаки уже поглядывали, чтоб спуститься и пособирать трофеи, но большинство просто стояли на стенах, не веря в случившееся.

— Эй, Максим! — окликнул меня Иван Кольцо. — Твои хитрые пищали сработали!

Я только кивнул, продолжая наблюдать за татарским лагерем. Татары топтались на месте, но было видно — боевого духа в них не осталось.

Солнце клонилось к закату, окрашивая дым от горящих таранов в багровые тона. Я расстегнул душный кафтан, пропитанный пороховой гарью и потом, и, глядя на полыхающие тараны, негромко произнес:

— Люблю запах напалма поутру.

…Свинцовая пуля из казачьей пищали пробила одежду хана Кучума, окрасив шёлк алой кровью. Хан широко раскрыл глаза, не веря, что это могло произойти, и повалился на землю. Другая пуля настигла Карачи. Он рухнул, как подрубленная берёза, и больше не поднялся. Мгновенная смерть.

— Хана ранили! Хан повержен! — закричали телохранители, бросаясь к телу властителя. Нукеры подхватили обмякшее тело Кучума. Другие кинулись к Карачи, но мурза уже не дышал — пуля попала точно в сердце.

Весть разлетелась по татарскому войску быстрее степного пожара.

— Хан пал! Карачи убит! — эти слова передавались от одного воина к другому, искажаясь и обрастая страшными подробностями. Для татарских воинов это было не просто ранение военачальника — это был знак свыше, дурное предзнаменование. Если сам хан, помазанник Аллаха, повержен неверными — значит, небеса отвернулись от правоверных.

Ряды осаждающих дрогнули, затем начали рассыпаться. Воины, ещё мгновение назад готовые идти на приступ Кашлыка, теперь в ужасе пятились назад.

— Аллах отвратил свой лик! — кричали они, бросая осадные лестницы и щиты.

В лагере воцарился полный хаос. Кто-то вопил, что хана убили русские колдуны заговорёнными пулями; другие клялись, что своими глазами видели, как душа Карачи вылетела из тела белой птицей; третьи призывали мулл начать молитву за упокой. Знамёна с полумесяцем опустились к земле, словно поникшие от горя. Барабаны, ещё недавно гремевшие боевым ритмом, смолкли. Вместо них теперь звучали только крики ужаса и причитания.

Татарское войско откатывалось от стен Кашлыка подобно отливу. Воины бежали, толкая друг друга, роняя оружие. Некоторые мурзы пытались остановить бегущих, но их голоса тонули в общем гаме. Осада, казавшаяся почти выигранной, в одночасье превратилась в беспорядочное бегство.

Телохранители внесли бездыханное тело хана в его большой походный шатёр. Находящегося без сознания Кучума бережно положили на драгоценные бухарские ковры, устилавшие пол. Рядом опустили тело Карачи, но мурза был уже мёртв — его лицо застыло в выражении удивления, словно он не успел понять, что с ним произошло.

Внутри шатра закипела лихорадочная деятельность. Старший лекарь-табиб острым ножом разрезал окровавленный халат хана, обнажая рану. Пуля вошла справа в грудь. Второй лекарь готовил снадобья — растирал в ступке травы, смешивал их с кумысом и мёдом. Муллы склонились над телом властителя, нараспев читая суры из Корана. Один из них окуривал шатёр травами, надеясь отогнать злых духов.

— Дышит… ещё дышит, — прошептал табиб, приложив ухо к груди хана. Дыхание было едва различимым, прерывистым, но оно было. Лекарь осторожно влил в приоткрытый рот Кучума настой из целебных трав, массируя горло, чтобы заставить проглотить.

В шатре собралось уже больше двадцати человек. Четверо телохранителей-нукеров встали у входа, скрестив сабли. Трое старших мулл не прекращали молитвы. Несколько мурз среднего ранга топтались поодаль, не решаясь подойти ближе. Двое табибов склонились над раненым. Слуги суетились, принося горячую воду, чистые ткани, новые снадобья.

Воздух в шатре стал тяжёлым, душным. Пахло кровью. К этому примешивался запах топлёного жира от множества свечей, дым ладана, острый аромат лекарственных трав. От жары и духоты у многих кружилась голова.

Полог шатра откинулся, и внутрь вошёл мурза Кутугай — седобородый воин, один из старейших сподвижников хана. За ним следовали двое его телохранителей. Следом появился молодой мурза Саид-Яр, потом Ураз со своей свитой. Каждый из знатных татар приводил с собой одного-двух воинов. Шатёр наполнялся людьми, становилось всё теснее.

Мурзы собрались в дальнем углу шатра, подальше от лежащего хана. Они говорили приглушённо, почти шёпотом, но в их голосах слышалась тревога.

— Кто теперь отдаст приказ войску?' — спросил Кутугай, поглаживая седую бороду.

— Войска уже нет, оно разбежалось, — мрачно ответил Саид-Яр.

— Нужно собрать воинов, восстановить порядок, — сказал Ураз.

— Но кто поведёт их? Карачи мёртв, хан… хан между жизнью и смертью, — возразил Саид-Яр. — Кто-то из сыновей Кучума, может быть, но справится ли он? И что будет потом?

Муллы и слуги перешёптывались:

— Хан не дышит… нет, дышит, но так слабо…

Время от времени грудь Кучума едва заметно приподнималась, давая надежду, но эти вдохи были такими редкими, что казалось — вот-вот случится последний.

Старший табиб выпрямился, утирая пот со лба. На его руках и одежде была кровь.

— Я сделал всё, что мог, — устало сказал он.

— Пуля глубоко, до неё не добраться. Если бы она прошла навылет, было бы проще, но она застряла внутри. Кровотечение остановлено, но что там повреждено внутри — знает только Всевышний.

— Значит, есть надежда? — спросил один из мурз.

Табиб покачал головой:

— Надежда всегда есть, пока человек дышит. Но она невелика. Я видел таких раненых — из десяти выживает один. Как решит Аллах, так и будет. Мы можем только молиться и ждать.

Люди в шатре переглядывались. В их глазах читался один и тот же вопрос: что делать дальше? Осада провалена, войско деморализовано, хан при смерти, главный военачальник убит. Сибирское ханство оказалось в мгновение ока на грани катастрофы.

— Нужно отвести войска подальше от Кашлыка, — наконец произнёс Кутугай. — А потом скажем людям, что будет дальше.

— А если хан умрёт? — тихо спросил кто-то из младших мурз. Воцарилось тяжёлое молчание. Все понимали, что смерть Кучума означает начало междоусобной войны за власть. У хана было несколько сыновей, каждый из которых мог претендовать на трон, и у каждого были свои сторонники среди знати.

— Хан жив, — твёрдо сказал Кутугай. — И пока он дышит, мы исполняем свой долг перед ним.

Муллы продолжали свои молитвы, их голоса сливались в монотонное бормотание. Свечи оплывали, роняя капли воска на драгоценные ковры. В шатре становилось всё душнее, но никто не решался первым выйти наружу — все ждали. Ждали чуда или смерти, победы жизни или победы тьмы.

Кучум лежал неподвижно, его лицо было бледным, как первый снег. Только едва заметное движение груди говорило о том, что душа ещё не покинула тело. Судьба Сибирского ханства висела на волоске — таком же тонком, как нить жизни раненого хана.

…Мурза Кутугай стоял у входа в свой шатер, наблюдая, как к нему неспешно приближаются три фигуры.

— Удивительные события случились сегодня! — первым заговорил Хаджи-Сарай, слегка улыбнувшись.

Кутугай кивнул, приглашая гостей войти. За Хаджи-Сараем следовали Баязит Кара-Тумян и Ходжа-Мурат Уржак со своим хищным взглядом.

Внутри шатра горели масляные светильники, отбрасывая колеблющиеся тени на ковры и оружие, развешанное по стенам. Кутугай жестом пригласил гостей сесть на разложенные подушки.

— Карачи мертв, — без предисловий начал Баязит. — Казачья пуля нашла его сердце. Наконец-то. А хан… — он покачал головой. — Лекари говорят, он может не очнуться.

— Или очнется, но уже не тем, кем был, — добавил Ходжа-Мурат, поглаживая редкую бородку. — Я видел, как его несли. Кровь текла, глаза закатились. Даже если Аллах сохранит ему жизнь, править он больше не сможет.

— Сыновья Кучума уже шепчутся по углам, — продолжил Хаджи-Сарай, отпивая из чаши. — Маметкул готов объявить себя наследником. Ишим собирает поддержку. Если не действовать сейчас, может случится все что угодно.

— Именно поэтому мы здесь, — Баязит наклонился вперед, его массивные руки сжались в кулаки. — Ханство нуждается в сильном правителе. Не в мальчишках, которые думают только о мести и славе предков. Нужен тот, кто понимает новые времена.

Кутугай встретил его взгляд, в шатре повисла тишина, нарушаемая только треском фитилей в светильниках.

— Вы готовы поддержать меня? — прямо спросил он.

— Мои люди — твои люди, — кивнул Хаджи-Сарай. — Но не спеши. Сейчас объявить тебя ханом — значит развязать войну между мурзами. Половина поддержит сыновей Кучума из верности роду.

— Ты прав, — согласился Ходжа-Мурат. — Нужно действовать осторожно. Сначала — совет мурз. Покажи себя мудрым человеком. А когда Кучум… — он сделал многозначительную паузу, — когда Аллах заберет его к себе, все станет проще.

— А если он очнется? — спросил Кутугай.

— Тогда будем служить законному хану, — усмехнувшись, пожал плечами Баязит. — Но ты видел его рану. Кучум не может победить смерть.

Кутугай поднялся, остальные последовали его примеру.

— Нужно видеть хана, — решительно сказал он. — Все вместе. Пусть воины видят, что мурзы едины в это тяжкое время. Но сначала… сначала я не против, если наследников хана станет меньше. Причем сделают это они сами.

— Мудрые слова, — одобрил Хаджи-Сарай, поправляя саблю на поясе. — Покажем единство. А там… будь что будет.

Они вышли из шатра и направились к шатру хана, у которого стояла усиленная стража. Воины расступились, узнав мурз.

Они зашли внутрь и направились к лежащему хану.

Но вдруг полог шатра резко откинулся, и внутрь ворвался Маметкул — старший сын хана Кучума. Ему было около тридцати лет, и он напоминал отца в молодости — крупный, широкоплечий, с чёрной окладистой бородой. Лицо его было резким, словно вырубленным топором, а тёмные глаза смотрели тяжело и властно. За ним в шатёр втиснулись десять тяжеловооружённых нукеров в кольчугах, с саблями наголо. Они грубо расталкивали тех, кто стоял у входа, прокладывая дорогу своему господину.

— Прочь с дороги! — рычал Маметкул, пробираясь к ложу отца. — Где муллы⁈ Где ханская печать⁈ Мой отец жив?

Его громовой голос заставил всех присутствующих вздрогнуть. Старший табиб поклонился:

— Хан жив, господин, но рана тяжела…

Не дослушав, Маметкул оттолкнул лекаря и склонился над отцом. В его глазах не было сыновней скорби — только холодный расчёт. Он искал признаки жизни не для того, чтобы облегчённо вздохнуть, а чтобы понять, как скоро освободится место повелителя Сибири.

А затем полог шатра вновь распахнулся. Вошёл Ишим — младший сын хана, двадцати семи лет от роду. Он был стройнее брата, лицо его — открытое, почти мягкое, но в глазах горел тот же огонь честолюбия. За ним следовали восемь телохранителей, тоже с обнажённым оружием.

И Маметкул, и Ишим уже забегали в шатер, когда только стало известно о случившимся, но тут же ушли. Вероятно, чтобы собрать верных людей и решить, как действовать дальше.

И, судя по всему, им в голову пришла одна и та же мысль.

— Брат, — произнёс Ишим, и в этом слове было больше яда, чем в укусе степной гадюки, — ты торопишься. Отец ещё дышит, а ты уже хочешь занять его место?

Маметкул медленно выпрямился и повернулся к брату.

— Я — старший сын. А ты что ты здесь делаешь?

— Отец хотел видеть меня своим наследником, — спокойно ответил Ишим. — Он знал, что ты слишком безрассуден. Ты погубишь ханство своей злобой, как погубил бы эту осаду, если б командовал вместо Карачи.

Шатёр был уже переполнен — внутри собралось более тридцати человек. Стало невыносимо тесно и душно. Воздух был спёртым, пропитанным запахом пота, крови и страха. Пыль поднималась от множества ног, оседая на лицах и одежде. Входные пологи не успевали закрываться — кто-то входил узнать новости, кто-то выходил передать их дальше.

— Ты смеешь оскорблять меня⁈ — взревел Маметкул, хватаясь за рукоять сабли. — Ты, который прятался за спиной отца, пока я водил отряды⁈

— Я не прятался, — холодно ответил Ишим, тоже положив руку на оружие. — Я учился мудрости, пока ты упивался кровью. Отец это ценил.

— Где печать⁈ — заорал Маметкул, обращаясь к муллам. — Покажите ханскую печать! Дайте ее мне!

— Печать при хане, — дрожащим голосом ответил один из мулл. — И пока он жив…

— Пока он жив⁈ — Маметкул рванулся вперёд. — Давай ее, и я решу, что будет, пока он жив или когда умрет!

— Он жив! — крикнул Ишим. — И ты уже рвёшься к престолу, будто Аллах успел благословить твою руку!

Это было последней каплей. Маметкул выхватил саблю. Ишим сделал то же самое. Их телохранители мгновенно обнажили оружие. И в следующее мгновение шатёр превратился в кровавую бойню.

Первый удар Маметкула разрубил воздух там, где секунду назад была голова Ишима. Младший брат увернулся и нанёс ответный выпад. Их клинки скрестились с оглушительным лязгом. Телохранители бросились друг на друга, и началась дикая, беспорядочная сеча.

В тесноте шатра невозможно было как следует размахнуться саблей. Люди рубили, кололи, душили друг друга. Кто-то опрокинул светильник, и он погас, погрузив шатер в полумрак. В этом хаосе уже невозможно было разобрать, кто свой, а кто чужой.

Один из мулл попытался остановить бойню, но получил удар саблей по плечу и рухнул, обливаясь кровью. Табибы прижались к стенке шатра. Многие мурзы пытались выбраться наружу, но выход был блокирован дерущимися.

Крики, стоны, лязг металла, хрип умирающих — всё смешалось в чудовищную какофонию. Драгоценные ковры пропитались кровью, превратившись в скользкое месиво. Тела падали одно за другим.

Маметкул и Ишим сошлись в центре шатра, у самого ложа отца. Старший брат был сильнее, но младший — проворнее. Они обменивались ударами, каждый из которых мог стать последним. Искры летели от скрещённых клинков.

Внезапно Ишим споткнулся. Этого мгновения хватило Маметкулу — его сабля вонзилась младшему брату прямо в грудь. Ишим выронил оружие, схватился за рану. Кровь хлынула между пальцев.

Но в тот же момент один из телохранителей Ишима, увидев гибель господина, с яростным криком бросился на Маметкула. Тот едва успел отклониться — клинок полоснул его по плечу, разрезая кольчугу и мышцы. Маметкул взревел от боли.

— Хватит! — вдруг раздался властный голос. В шатер вернулся мурза Кутугай, а с ним полтора десятка его воинов. — Хватит крови! Хан ещё жив, а вы губите род Шейбани!

Его слова (и присутствие его воинов) подействовали отрезвляюще. Оставшиеся в живых телохранители братьев замерли, тяжело дыша. Маметкул прижимал руку к раненому плечу, из которого струилась кровь. Он стоял, покачиваясь, но взгляд его оставался яростным и непреклонным.

— Убрать тела, — приказал Кутугай. — Все — вон из шатра, кроме лекарей и мулл.

— Я… я наследник… — прохрипел Маметкул.

— Хан жив, — отрезал Кутугай. — И даже если он умрёт, курултай решит, кому быть ханом.

Несколько уцелевших телохранителей подхватили Маметкула под руки и вывели из шатра. По дороге он оглядывался, тяжело дыша, с глазами, полными бессильной ярости. Он понимал, что старый мурза получил преимущество, а ему не надо было действовать так поспешно.

В шатер вернулись все выбежавшие во время схватки мурзы. Внутри вновь собралась вся татарская знать Сибирского ханства.

— Нужно решать, что делать дальше, — продолжил Кутугай, обращаясь к собравшимся мурзам. — Кучум при смерти, Карачи убит, теперь ещё и Ишим мёртв.

— Надо отводить войско, — сказал мурза Ураз. — Наши воины растеряны. Казаки уничтожили тараны, которыми мы пробили стены, и начали спешно восстанавливать их. Атаковать сейчас заново — будет так же, что и при первом штурме в прошлом году, а то и хуже.

— А кто поведёт войско? — спросил кто-то.

Кутугай поднял подбородок:

— Сын хана Канай. Ему тринадцать лет. А чтобы он действовал мудро, мы станем подсказывать ему. А когда доберемся до степи, может, великий хан выздоровеет и вновь поведет нас к победам.

Мурзы, сделав непроницаемые лица, согласно закивали. Да, лучше так, мысленно согласились они. Там у нас будет время решить, на чьей стороне выступить. В драке за ханскую печать под стенами Кашлыка могут пострадать все. А пока будем делать вид, что верим в выздоровление Кучума.

В шатре стонали раненые. Копоть от погасших ламп смешивалась с запахом крови, создавая тошнотворную смесь. Слуги начали выносить тела — Ишима, убитых телохранителей, раненого муллу. Кровь на коврах уже начинала запекаться, становясь бурой.

— Как везуч Ермак, — пробормотал Кутугай. — Удивительно.

Глава 9

Я стоял на побитой стене Кашлыка, чувствуя, как мелкая морось просачивается сквозь казачий кафтан. Хмурое утро словно отражало мое настроение — тяжелое, серое, безрадостное. Внизу, где еще вчера кипела яростная битва, теперь царила мертвая тишина. Только ветер гонял клочья дыма от догоравших осадных башен.

…Когда я понял, что пуля настигла Кучума, а следом и мурзу Карачи, сердце екнуло. Не от жалости — от понимания того, что случилось. Смятение в татарском стане началось мгновенно. Татары ушли в степь, оставив после себя хаос разрушения.

Живы ли Кучум с Карачи? Вряд ли. Я видел, как Кучум схватился за грудь, как осел Карачи. При местной медицине, где лечат заговорами да травами, от таких огнестрельных ранений не выживают. Знахари их не знают, что делать с раздробленными костями и разорванными внутренностями. Да и кровопотеря… Я покачал головой. Даже если кто-то из них еще дышит, долго не протянет.

Взгляд скользнул по изуродованным стенам. В многих местах зияли бреши от таранов — еще чуть-чуть, и татары ворвались бы внутрь. Обгоревшие бревна частокола торчали как черные зубы. На восстановление уйдут недели, а то и месяцы. А ведь надо еще и усилить укрепления — следующая осада не заставит себя ждать.

Господи, какая же это была мясорубка. Три сгоревших тарана у самых стен все еще дымились — мы их подожгли, когда татары в панике отступили. Массивные бревна с железными наконечниками почернели, металл покрылся копотью. Вокруг них валялись брошенные щиты, потерянные сабли.

Виднелись остовы десятка осадных башен. Некоторые еще стояли, покосившись, другие рухнули. Запах гари до сих пор висел в воздухе, смешиваясь с запахом дождя и чего-то еще — того самого запаха, который преследует после любой битвы.

Чуть дальше татары сделали земляные валы. Теперь эти насыпи стояли брошенные, утыканные нашими стрелами. Ров вокруг городка они почти засыпали — землей и камнями. Местами в нем лежали и тела погибших. Не знаю, упали туда от выстрелов или их побросали в ров специально. Торчали руки и ноги, и дождь медленно смывал с них засохшую кровь.

Вдали, за земляными насыпями торчали сожженные обломки требушетов. Татары изрядно попортили ими нам жизнь, пока мы не сделали почти такие же и не победили в контрбатарейной войне. Теперь эти махины лежали поверженные, как скелеты допотопных чудовищ.

Обгоревшие скелеты. Пещерные люди, заколов динозавров копьями, пожарили их на костре.

Но хуже всего были человеческие тела. Десятки тел. Татары не забрали своих мертвых, когда в панике отступали. Они лежали повсюду — у стен, среди земляных насыпей, в полузасыпанном рву. Некоторые все еще сжимали оружие. Дождь смывал с них кровь и грязь, обнажая страшные раны. Почти из всех торчали стрелы.

Я отвернулся. Сколько их здесь? Сто? Двести? Триста? У каждого была своя жизнь, свои надежды. И все это кончилось здесь, под стенами Кашлыка, в этой сибирской грязи. Во время этого штурма погибло меньше кучумовцев, чем при первом. Тогда огнеметами мы сожгли их чуть ли не тысячу.

Кого выберут татары вместо Кучума? У него были сыновья. Им достанется титул? А может, кто-то из мурз возьмет власть? Или начнется междоусобица, и они передерутся между собой? Это было бы лучшим исходом для нас — пока они выясняют отношения, мы успеем восстановить укрепления и пополнить запасы оружия.

Но рассчитывать на это глупо. Скорее всего, найдется кто-то решительный, кто объединит племена. И тогда они придут снова. Может, новый предводитель окажется сговорчивее? Может, удастся заключить мир? Я усмехнулся собственной наивности. Какой мир? Мы захватили их город, убили их хана. Теперь это война до победного конца — либо мы, либо они.

Казаки уже начали приходить под стены — надо было хоронить вражеские тела, пока не началась зараза. Работы предстояло немерено. Разобрать завалы, починить стены, восстановить частокол, расчистить ров…

Дождь усилился, превращая землю вокруг Кашлыка в месиво грязи и крови. Я поежился от холода и сырости. Как же тоскливо на душе. Победа, которая не приносит радости, потому что знаешь — это только начало. Впереди еще долгие месяцы, а может, и годы войны в этом суровом краю.

Я посмотрел на восток, туда, куда ушли татары. Где-то там, в бескрайних степях, они зализывают раны и готовятся к новому походу. А мы будем ждать их здесь, за этими побитыми стенами, среди грязи и разрухи. И так до тех пор, пока одна из сторон не победит окончательно.

Но пока жизнь продолжалась, несмотря на всю эту смерть вокруг. Несмотря на дождь, грязь и тоску. Несмотря ни на что.

…Я тих сидел в углу избы для собраний. Дым от смолистых лучин щипал глаза, но после стольких дней осады обращать на это внимание немного глупо. В помещении собрались все старшие — атаман восседал во главе грубо сколоченного стола, по бокам расположились сотники. Матвей Мещеряк теребил бороду, Иван Кольцо хмурился, разглядывая свои кулаки, Черкас Александров нервно постукивал пальцами по столешнице, а Савва Болдырев молча сидел, скрестив руки и устремив закрытые глаза в потолок. Прохор Лиходеев прислонился к стене у двери. Староста Тихон Родионович стоял чуть поодаль, сложив руки на животе. Другие люди из руководства отрядом были здесь же.

— Братья, — начал Ермак, и все притихли. — Отбились мы от басурман, слава Господу. Но радоваться рано.

— Хорошо попали по Кучуму и Карачи, — проговорил Мещеряк. — Я все видел.

— Видеть-то мы все видели, — откликнулся Иван Кольцо, — да только не факт, что насмерть. Может, пуля навылет прошла, не задев сердца.

— Даже если навылет, — вмешался Прохор Лиходеев, — рана в груди — дело серьёзное. Не думаю что от такой кто-то выживет. Кровь потеряют, да и кровь от пули испортится и загниет.

— На то надеяться — последнее дело, — отрезал Ермак. — Будем исходить из худшего. Кучум жив, Карачи тоже. И вернутся они. С ещё большим войском.

Тихон Родионович тяжело вздохнул и заговорил:

— Может, снова к царю-батюшке послать? Или к Строгановым? Попросить нужного… Пороха, припасов…

— Забыл, как в прошлом году ходили? — перебил его Савва Болдырев. — Спроси у Черкаса, как он побывал там. И что? Ничего. Сказали — помощи нет, но вы держитесь.

— То правда, — кивнул Черкас. — Что у Строгановых, что в Москве… свои заботы. Поляки, шведы, артели, политика, деньги. Не до Сибири им.

— Хватит! — стукнул кулаком по столу Ермак. — Не будем унижаться еще раз. Коль Русь не хочет помогать, обойдёмся. У нас есть гордость казачья, и её никто не отнимет.

Все закивали, соглашаясь. Я понял, что настал мой черёд говорить. Встал, прокашлялся и начал:

— Братья, порох нужен. Любой ценой. Без него следующую осаду не выдержим. А для пороха нужна сера. Селитра и угорь у нас есть.

— Это мы и сами знаем, Максим, — буркнул Иван Кольцо. — Да где ж ее взять?

— Искать надо, — продолжил я. — Татары вернутся, это точно. И не просто вернутся. Видели вы их тараны? Если бы не выстрелы по Кучуму и Карачи, если бы не паника в их стане, они бы проломили стены окончательно. Ещё немного, и Кашлык бы пал.

— Огнемёты наши хорошо против мостиков и лестниц работали, — заметил Матвей Мещеряк.

— Работали, — согласился я. — Но что будет, когда у татар порох появится? А он появится, не сомневайтесь. Из Бухары привезут. Торговые пути у них налажены. Или своё месторождение серы найдут.

— Откуда им знать, как порох делать? — спросил кто-то.

Лиходеев мрачно хмыкнул:

— У них есть перебежчик русский, который в немецких землях обучался. Инженер военный. Он и тараны им строил, и катапульты. Порох сделать сумеет, не сомневайтесь. И пушки, пусть простые, но сделает. А против пушек ни одна стена не выстоит.

— Вот именно, — подхватил я. — Поэтому сера нужна нам больше всего. Хоть за тысячу вёрст придется идти, но найдём. Иного пути нет.

Ермак задумчиво погладил бороду:

— Дело говоришь, Максим. Но где взаправду-то искать-то будем?

— Будем думать, — сказал я. — Снова спросим у остяков и вогулов, не встречали ли где пирит. Он тут есть, иначе не может быть.

Ермак встал, давая понять, что решение принято:

— Так и сделаем. Все силы — на поиск этого камня пирита, черт бы его побрал. Разговаривайте с местными, пусть бегают и ищут. Пообещайте им, что бусами завалим так, что шеи согнутся. Матвей, займись этим вместе с Максимом.

Потом атаман повернулся к старосте:

— Тихон Родионович, а ты займись уборкой вокруг крепости. Тела убитых татар надо захоронить, пока зараза не пошла. С муллой, как полагается. Пусть татары видят. Может, к власти после Кучума придет тот, с кем можно миром договориться. Надо показать, что мы уважаем их традиции. Хотя я в успех этого мало верю…

— Сделаю, атаман, — кивнул староста. — Все сделаем. Уже начали.

— И стены надо чинить, где тараны пробили. Заделать бреши, пока новая беда не пришла. Если у нас не найдется больших бревен, идти за ними в лес, — добавил Ермак.

— Будет сделано, — снова кивнул Тихон Родионович.

— Ещё что сказать хотите? — обвёл взглядом присутствующих атаман.

Черкас Александров поднялся:

— Атаман, а если Кучум всё же помер? Кто ханом станет? Сыновья? Может, между мурзами драка за власть начнётся?

— На то и надеемся, — усмехнулся Ермак. — Пока они между собой грызутся, мы отдохнем и силы соберём. Но сильно рассчитывать на это нельзя. Готовимся к худшему. То есть к тому, что было.

— А если Карачи выжил? — спросил Иван Кольцо. — Он хитёр, как лиса, и жесток. Объединит татар вокруг себя.

— Тогда точно воевать будем, — просто ответил Ермак. — Как воевали до этого. Только теперь умнее. Максим прав — без пушек и пищалей нам не выстоять. Все силы бросим на поиски камня для пороха.

На этом разговор был окончен. Все вышли из избы и пошли по своим делам.

….Я сидел на толстом бревне возле костра и меланхолично чертил палкой на земле круги, обозначающие уже обследованные нами места.

— Опять ничего, — буркнул подошедший Семка, один из моих помощников в поисках. — Прошли вдоль Иртыша, глядели и по берегам, и в оврагах. Камней разных полно, а того, что надобно — нету.

Я кивнул, продолжая смотреть на свою примитивную карту. Без пирита не будет серы, без серы — пороха. А без пороха против Кучума долго не продержимся, сколько бы Ермак ни храбрился. Свинец можно заменить железом, селитру через селитряницы добываем — дело хлопотное, вонючее, но налажено. Угля нажжём из ивы — она даёт самый лучший для пороха. Но сера…

— Максим, — Семка присел рядом, — может, не там ищем?

— Может, и не там, — вздохнул я. — А что делать-то?

Я обвёл взглядом нанесённые на землю метки. Север, юг, восток — везде побывали наши поисковые отряды за последние недели. Оставалось только одно место, которое мы обходили стороной. И какое-то предчувствие затаилось в моей душе.

— А что ежели у слияния рек поглядеть? — предложил я, хотя знал, какой получу ответ. — Там, где Тобол в Иртыш впадает. Всего-то две десятка вёрст.

Семка поморщился:

— Так вогулы просили туда не ходить. Помнишь, как встретили нас, когда мы туда сунулись? Там их священное место.

Помнил я, конечно. В прошлом году было. Пришли туда — и вогулы, как из-под земли. Не напали, но попросили по их священной земле не ходить. Пришлось уйти — не хватало нам еще и с вогулами войны, впридачу ко всем бедам.

— Священное у них там место, — повторил Семка. — Оттого и стерегут.

Я поднялся. Священное или нет, но интересное и до сих пор непроверенное.

— Пойду к Алыпу поговорю, — сказал я Семке. — Может, растолкует, что к чему попонятней. И скажет, что придумать с этой священностью.

Алыпа я нашел быстро, у коновязи. Он увидев меня, кивнул.

— Алып, — начал я без предисловий, — что за место у слияния Тобола с Иртышом? Почему твои сородичи не пускают туда никого?

Он выпрямился, и лицо его стало серьёзным, почти суровым. Помолчал, словно подбирая слова.

— Место это… как сказать… — он нахмурился, соображая. — Богами отмеченное. Очень хорошее место. Упавшее с небес на землю. Благословенное. Духи там. Никто чужой туда не ходит. Даже Кучум своим запрещал.

— Кучум тоже не пускает туда своих людей?

— Да, — подтвердил Алып. — Он умный. Знает — тронь священное место вогулов, все племена против него встанут. А ему это не надо. Татары там не появляются. Приказ хана.

Я задумался. Если даже Кучум, со всей своей силой, не лезет туда, значит, вогулы действительно будут биться насмерть.

— Алып, — я посмотрел ему в глаза, — а что, если мне очень нужно туда попасть? Не грабить, не разорять. Просто… камни посмотреть.

Он резко покачал головой.

— Нельзя, Максим. Нельзя! Ты хороший человек, я вижу. Но туда нельзя.

— А если очень надо? — настаивал я. — Чувствую, там что-то есть. Прям, как наваждение у меня какое-то.

Алып отвернулся, долго смотрел куда-то вдаль, за частокол. Потом заговорил тихо, так что мне чуть ли пришлось наклониться, чтобы расслышать:

— Максим, не ходи туда. Прошу. Я стал казаком, потому мне с вами нравится. Но то место — не трогай. Найдёшь свои камни где-то еще. Тайга большая.

— А если не найду? — спросил я прямо.

— Тогда… — он пожал плечами, — тогда без камней воевать будем. Но в священное место не ходи. Я тебя предупредил. Больше ничего сказать не могу.

Он ушел, давая понять, что разговор окончен. Я остался стоять, размышляя. Два десятка вёрст — рукой подать.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Где-то вдали выл волк, и ему отвечали собаки в остроге. Я медленно пошёл обратно к мастерской. Решение ещё не созрело окончательно, но я чувствовал — выбора у меня почти не осталось.

Диванхана бухарского дворца погружалась в сумерки. Тяжелые шелковые занавеси колыхались от вечернего ветра, проникавшего через решетчатые окна. На полу, устланном драгоценными хивинскими коврами, расставлены низкие столики с серебряными кувшинами и чашами. Свет десятков свечей в массивных подсвечниках отбрасывал причудливые тени на расписные стены, где арабская вязь переплеталась с растительным орнаментом.

Абдулла-хан II ибн Искандар восседал на возвышении, укрытом парчовым покрывалом. На вид ему было около пятидесяти лет. Большой и сильный потомок великого Шибана, внука Чингисхана унаследовал не только кровь степных завоевателей, но и их железную волю и взгляд, который будто мог заглянуть в душу человеку и увидеть то, что он пытался скрыть. Его глаза скользили по собравшимся сановникам, каждый из которых занимал отведенное протоколом место.

Великий визирь Мир Аслан-бек ибн Дост-Мухаммад поднялся и его богато расшитый халат зашуршал в тишине зала. Лицо визиря, обычно непроницаемое, выражало нескрываемую озабоченность.

— С великой скорбью и тревогой скажу, — начал он, обводя взглядом присутствующих, — Кучум при смерти — ранен казаками при осаде Кашлыка; мурза Карачи, на которого мы делали ставку, также мёртв. Ситуация изменилась. Но, при всей скорби и тревоге, скажу, что это возможность для нас. И надо решать быстро.

По залу пронесся едва слышный шепот. Кадий Шамс ад-Дин аль-Бухари погладил седую бороду, его глаза сузились в размышлении. Главный судья Бухары понимал о чем идет речь. Кучум был независим. Союзник, но он делал то, что считал нужным. А сейчас можно поставить на его место того, кто будет прямо подчиняться бухарскому хану.

Амир Кутлуг-Мирза ибн Хусейн, закаленный в боях сардар, чья рука привычно лежала на рукояти сабли даже во время заседания дивана, наклонился вперед:

— Повелитель, если позволите высказаться… Казаки Ермака показали, что они способны на большее, чем все предполагали. Если Кучум действительно при смерти, в Сибири начнется смута. Татарские роды станут биться за власть. Мы должны не допустить этого.

Мирза Фахруддин Самарканди, тучный начальник казначейства, поправил тюрбан и заговорил своим мягким, вкрадчивым голосом:

— Сибирская пушнина приносит огромные барыши. Соболя, куницы, черные лисы… Купцы из Москвы, Персии, даже из далекого Китая готовы платить золотом. Если мы установим власть над торговыми путями…

— Верно, но не только о золоте следует думать! — продолжил его слова его кадий. — Речь идет о судьбе правоверных в северных землях. Кучум был оплотом ислама против неверных.

Сайид Юсуф аль-Каффали, начальник тайной службы, человек с острым взглядом и тонкими чертами лица, поднял руку, прося слова:

— Мои люди доносят: мурзы растеряны. Они готовы принять власть того, кто придет. Сыновья Кучума не пользуются большим авторитетом. Один из них попытался захватить ханскую печать еще при живом отце, убил в схватке своего брата, но ничего не добился.

Али-Рахман ибн Маджид, старшина купцов, чье богатство соперничало с ханской казной, кивнул:

— Караванные пути через Сибирь сейчас опасны как никогда. Купцы боятся отправлять товары. Но если Бухара возьмет эти земли под свою защиту, торговля расцветет.

Шейх Абд ар-Рахим аль-Кутуби, старейший из советников, чья мудрость ценилась при дворе не меньше, чем его познания в священных текстах, медленно произнес:

— Сибирское ханство всегда было само по себе. Кучум взял власть, свергнув Едигера. Он принял ислам, но остался степным волком, не признающим хозяина. Если мы хотим удержать эти земли, нужен не просто новый хан, а наш человек, желательно воспитанный в Бухаре, преданный нашему дому.

Абдулла-хан, до этого момента хранивший молчание, медленно поднялся. Все присутствующие склонили головы в почтительном поклоне. Голос повелителя Бухары прозвучал жестко и решительно:

— Кучум при смерти; мурза Карачи мертв. Значит — нужен новый хан. Тот, кто будет выполнять нашу волю. Сибирь должна подчиняться нам. А кто из мурз будет выступать против, тот пожалеет.

Хан сделал паузу и мрачно улыбнулся:

— А Кучум… пусть он не выживет после ранения, — произнес он тихо, но так, что каждый в зале услышал эти слова. — Такова воля Всевышнего.

Визирь Мир Аслан-бек понимающе кивнул:

— Повелитель мудр. Я прикажу подготовить послов к татарским мурзам. Обещаем им защиту и привилегии в обмен на верность. Тех, кто откажется…

— Тех ждет участь мятежников, — закончил за него сардар Кутлуг-Мирза.

Начальник тайной службы добавил:

— Мои эмиссары тоже готовы идти. Они принесут обещания золота тем, кто готов служить Бухаре.

Кадий аль-Бухари воздел руки к небу:

— Да благословит Аллах это начинание! Мы несем истинную веру в земли, где она под угрозой.

Абдулла-хан обвел взглядом собравшихся:

— Каждый знает свою задачу. Действуйте быстро и решительно. Сибирь станет нашей. По-настоящему нашей. Новый хан будет говорить то, что я ему скажу. Купцы Али-Рахмана будут собирать пушнину, войска Кутлуг-Мирзы охранять границы, а кадий Шамс ад-Дин следить за чистотой веры.

Визирь поклонился:

— Будет исполнено, повелитель.

Свечи догорали, отбрасывая длинные тени на ковры. Совещание подходило к концу, но каждый из присутствующих понимал — начинается новая глава в истории Великой Степи. Бухара бросала вызов многовековому порядку.

Глава 10

…Я выехал из Кашлыка ранним утром, когда над Иртышом только начинал рассеиваться туман. Никому не сказал о своих планах. Просто оседлал вороного жеребца, взял саблю, трофейный пистолет, арбалет-многозарядник, кое-чего перекусить и выехал через ворота. Часовые быстро открыли мне дверь, ничего не сказав — не впервой я уезжал на разведку окрестностей, да и вообще, я с недавних пор в отряде вроде как в руководстве, и волен сам ездить туда, куда мне нужно, не отчитываясь ни перед кем, кроме атамана.

Погода выдалась теплой. Степные травы уже поднимались, в воздухе звенели комары. Я направил коня вдоль берега Иртыша на север. Двадцать верст — путь не близкий, но и не дальний. За спиной остался дым костров Кашлыка, впереди простиралась неведомая земля.

Хотя не особо она неведомая, кроме крайней точки моего путешествия. Это я так сказал, для красоты!

Постепенно местность начала меняться. Правый берег Иртыша становился все выше, появились овраги, поросшие кустарником. Скоро должен показаться Тобол — великая река, что впадает в Иртыш. Место их слияния — как раз цель моего путешествия. В прошлый раз меня и моих казаков там встретила большая группа недружелюбно настроенных вогулов, которые попросили «сюда не ходить», потому как «священная земля». Ссориться в преддверии наступления Кучума причин не было, и мы ушли, помня о том, какими сумасшедшими становятся вогулы, если дело касается их верований.

Когда нас, казаков, всего лишь четыреста, а вокруг необъятная Сибирь и тысячи, а то и десятки тысяч людей, которые смотрят на тебя с недоверием, а то и с ненавистью, ругаться со всеми напропалую нельзя. Политика — штука такая.

Но сейчас я попробую осмотреть территорию по тихому, один. Тогда вогулы знали, что мы прочесываем местность в поисках пирита и неизбежно придем и к их «священной территории», но едва ли они там постоянно дежурят

Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

Брод оказался там, где и всегда — никуда не делся. Течение было сильным, но жеребец уверенно перебрался на другой берег. Я выехал на высокий обрыв, проехал еще, остановился, привязав коня к корявой сосне и пошел дальше пешком и налегке, оставив арбалет у седла.

Передо мной расстилалось место слияния двух больших сибирских рек. Тобол, широкий и полноводный, вливался в еще более могучий Иртыш. Высокий берег, на котором я стоял, господствовал над всей округой. Отсюда на десятки верст просматривалась речная долина, извилистые протоки, заливные луга.

Священное место было безлюдным. Никаких признаков людей или якобы обитающих здесь духов. Все, как обычно. И меня это весьма устраивает. Иногда одиночество — очень здорово!

А потом я увидел то, что заставило мое сердце чуть не выпрыгнуть из груди.

На пространстве примерно в версту, на пологом склоне близко к берегу, земля имела странный вид. Желтовато-серые выходы породы проступали среди травы. Не веря своим глазам, на деревянных ногах я подошел ближе и присел на корточки, разглядывая находку.

Пирит. Железный колчедан. То, что для нас сейчас важнее всего на свете. Его отсутствие стоило нам большого труда и пролитой крови. Кристаллы золотистого цвета, похожие на крупные зерна, россыпью лежали прямо на поверхности. Некоторые куски были размером с кулак и блестели на солнце так, что глазам было больно. Я поднял один — тяжелый, с металлическим блеском граней. Разбил камнем — внутри та же золотистая структура, местами с прожилками. Вот она, сера. Основа для изготовления пороха. Не золото, но с помощью золота не выстрелишь, а с серой — еще как.

Если мы еще не спасены, то уже близко к этому. Ущипнуть себя, чтоб проснуться? Нет, не надо, а то вдруг и вправду проснусь.

И это было не все.

Вытерев вспотевший лоб, я прошел дальше и увидел белые наросты на камнях — соль! Не каменная, что добывают в копях, а самосадная, выступившая из земли. Целые пласты, корки толщиной в палец покрывали выходы породы. Лизнул — соленая, с горьковатым привкусом, но настоящая соль.

Соли у нас хватало, но впритык. И она прекрасна в качестве средства обмена. Почти как стеклянные бусы. Даже лучше. С теми можно наиграться, они запросто «выйдут из моды», а без соли долго не проживешь, особенно зимой.

Но это был не последний сюрприз от духов.

Метрах в ста обнаружил темно-серые, почти черные камни с характерным металлическим блеском. Свинцовая руда — галенит. Тяжелые, плотные куски, некоторые с кубическими кристаллами, поблескивающими на изломе. Из такой руды свинец выплавить — дело нехитрое, а свинец — это то, чем стреляют ружья и пушки. Без него можно обойтись, но с ним гораздо лучше.

Дальше я увидел бурый железняк. Ржаво-коричневые глыбы, пористые, но тяжелые. Железная руда, из которой можно выплавить железо для оружия, инструментов, гвоздей. Рядом валялись куски породы с красноватыми прожилками — охра, еще один признак железа.

Невероятным усилием воли заставив себя не заорать от счастья, я оббежал всю округу, но больше ничего интересного не обнаружил и вернулся назад.

…Я стоял посреди этого богатства, и голова шла кругом. Повторял про себя снова и снова: «Этого не может быть… Это невозможно…» Все необходимое для производства пороха и оружия — в одном месте, в каких-то двадцати верстах от Кашлыка! Словно сама судьба или высшие силы собрали здесь эти дары земли.

— И вправду странное место, — произнес я вслух, оглядываясь по сторонам. — Не зря вогулы считают его священным.

Я прошелся еще раз по всему участку, прикидывая в уме. Пирита здесь хватит на десятилетия производства пороха. Соли — тоже в избытке, можно и для нужд отряда добывать, и на продажу, для засолки рыбы и мяса, даже для защиты дерева от огня вроде помогает. Свинец — тысячи пудов. Железо — ковать можно будет все, что потребуется.

Подойдя к берегу, я еще раз окинул взглядом место слияния рек. Стратегическое положение идеальное — контроль над двумя водными путями, высокий берег для укреплений, рядом лес для строительства, вода, богатые рыбой реки.

— Здесь мы начнем добывать все это, — сказал я громко, словно давая клятву. — Наконец-то у нас появится свой порох, который мы не будем выпрашивать в Москве и у Строгановых.

Замолчал, обдумывая увиденное. Потом покачал головой, усмехнулся своим мыслям и добавил:

— Нет, даже не так. Мы сделаем тут город. Настоящий город — с крепостью, с мастерскими, с пристанями для лодок и стругов. Это место создано для того, чтобы стать сердцем всей Сибири.

Помолчал, глядя на слияние двух великих рек, потом произнес медленно, словно пробуя на вкус:

— И назовем его… Тобольск. Так будет правильно.

Я еще раз осмотрелся — вогулов нигде не видно. Либо они не следили за этим местом так ревностно, как рассказывали, либо просто не ожидали, что кто-то осмелится сюда приехать. В голове уже роились планы — как организовать добычу, как наладить производство, кого из казаков поставить на эти работы. Но главное — надо убедить Ермака, что именно здесь, а не в Кашлыке, должен быть наш главный опорный пункт в Сибири, и как-то решить вопрос с вогулами, причем желательно без драки.

А потом что-то заставило меня насторожиться.

Тишина. Полная, неестественная. Смолкли птицы, перестал шелестеть ветер в траве. Даже комары куда-то исчезли, хотя этому можно было даже порадоваться.

Я развернулся и выхватил пистолет из-за пояса. Очень вовремя — из зарослей кустарника, что росли вдоль склона, выскочило нечто, от вида чего кровь застыла в жилах.

Рысь. И какая! Размером почти с молодого медведя, с лапами толщиной с мою руку. Серо-бурая шерсть с темными пятнами, кисточки на ушах длиной с ладонь, клыки, выступающие из пасти, как у саблезубого зверя из старых легенд. Глаза — желтые, холодные, смотрели прямо на меня с какой-то древней, первобытной злобой.

Зверь двигался стремительно. Прыжок — и вот он уже в десяти шагах. Я едва успел вскинуть пистолет и выстрелить. Грохот выстрела разорвал тишину, порох обжег лицо. Пуля попала — я видел, как дернулась шкура на плече твари, брызнула темная кровь. Но рысь даже не замедлилась.

Второй прыжок — и огромная туша обрушилась на меня. Я успел выставить вперед левую руку, и челюсти сомкнулись на предплечье. Только толстая кожаная куртка, сшитая, наверное, из кожи носорога спасла от того, чтобы клыки не вонзились в руку. Я упал на спину, зверь навис сверху. Вонь звериной пасти, горячее дыхание, слюна капает на лицо.

Правой рукой я выхватил подарок Ермака — засапожный нож и неудобно, коротким движением, но сумел вогнать лезвие под ребра. Рысь взвыла, но хватку не ослабила, наоборот, стала трясти головой, пытаясь вырвать кусок плоти.

Я стал бить еще и еще, вкладывая всю силу. Нож входил глубоко, до самой рукояти. Горячая кровь лилась мне на руки. Потом зверь содрогнулся, желтые глаза закатились, в них мелькнуло что-то похожее на удивление. Через секунду тело обмякло и навалилось всей тяжестью.

С трудом выбрался из-под туши. Рука горела огнем, рукав куртки был почти разорван, но вроде я не ранен. Осмотрел руку — да, цела. Рукав выдержал только потому, что на нем было нашито несколько слоев кожи — наверное, это делалось для возможной защиты от порезов во время боя с татарами. Ну не знаю, насколько это там эффективно, но от зубов зверя мою руку спасло.

Потом повернулся к мертвой рыси. Вблизи она выглядела еще кошмарнее. Размеры были невозможными — от носа до хвоста больше двух метров, в холке чуть ли не мне по пояс. Мышцы под шкурой бугрились так, словно зверь всю жизнь таскал тяжести в зале для фитнеса. Когти на лапах — каждый длиной с мой палец, изогнутые, как турецкие кинжалы. И самое странное — шрамы. Вся шкура была покрыта старыми шрамами, некоторые выглядели так, словно были нанесены десятилетия назад.

— Что ты за тварь такая? — пробормотал я, обходя тушу кругом. — Откуда ты взялась?

Я вспомнил про вогулов, об их рассказе о духах, что живут здесь и не пускают чужаков. А что, если это не просто легенды? Что, если эта рысь и есть тот самый «дух-хранитель» священного места?

Присел на корточки, рассматривая морду зверя. Даже мертвая, она внушала трепет. В застывших желтых глазах словно что-то таилось.

Но что мне делать? Если вогулы найдут заколотое звериное тело с пистолетной пулей, им не надо будет становиться Шерлоками Холмсами, чтобы догадаться, чьих рук это дело. Ни татары, ни ханты сюда не пойдут. Остаются казаки, причем, вероятнее всего, один из них, самый настырный, часто что-то ищущий в окрестностях.

Так что дело попахивает осквернением священного места. Когда я вернусь, будем решать, как заставить вогулов отсюда уйти или не мешать нам, но пока ничего не решено, лучше скрыть следы преступления. Поэтому я, как бывалый гангстер, доволок тело рыси до обрыва, привязал к нему несколько камней и сбросил. Внизу было глубоко, темная вода приняла зверя и утащила вниз. Ничего не видно.

Вот и хорошо. Совесть, конечно, немного мучила, к вогулам я относился с симпатией, но куда деваться. На войне, как на войне. Надеюсь, скоро пройдет дождь и смоет все следы.

Всю дорогу до Кашлыка думал об этой встрече. Обычные рыси на человека не нападают, только если не защищают котят. Да и размеры… Таких рысей в природе не бывает. Откуда она взялась? Неужто это и впрямь был тот самый дух-хранитель? И если да, то что означает то, что я его убил? Освободил ли место для нас, или навлек проклятие?

Не доезжая до Кашлыка, я остановился, чтобы искупаться и хоть как-то отстирать одежду от звериной крови. И пугать никого не хочу, и привлекать внимание. Более-менее получилось.

Ермака я застал прямо за воротами. Прогуляться что ли, он вышел, хотя какая разница. Важно лишь то, что сможем поговорить без посторонних ушей.

— Атаман, очень хорошие новости, — сказал я. — Хотя есть и кое-что очень опасное.

Ермак прищурился.

— Говори.

— Я нашел то, что мы так долго искали. На небольшом пятачке, не больше версты залежи такие, что голова кругом идет. Пирит там, железная руда, свинец, соль каменная. Особенно пирит важен — серу из него добывать можно. Будем с порохом!

Ермак выдохнул, посмотрел на Иртыш.

— Все-таки нашли… Слава Богу… А что опасного?

— Есть одна беда, атаман. Место это — священное у вогулов. Мы про него с тобой уже говорили. Там, где Иртыш с Тоболом соединяется. Там их духи обитают, они считают. Начнем копать — война будет. С одним духом, похоже, мне уже пришлось подраться.

И я рассказал о происшествии с рысью.

Радость на лице Ермака сменилась хмурой задумчивостью. Он прошелся по берегу, заложив руки за спину.

— Вот же напасть… С Кучумом воюем, еще и вогулов на себя натравить… тяжко придется.

Мы молчали с минуту, а потом я сказал:.

— Атаман, давай Алыпа позовем. Он же из вогулов, в казаки к нам вступил. Может, подскажет что. Особенно если ты его попросишь.

Ермак кивнул и крикнул в ворота:

— Эй! Найдите мне Алыпа, да живо!

Ждать пришлось недолго, Алып появился на берегу уже через минуту.

— Звал, атаман? — спросил он.

Ермак кивнул.

— Да, Алып. Разговор есть важный.

Вогул стал настороженно смотреть то на меня, то на атамана. Я начал издалека:

— Алып, помнишь, мы говорили про место, где Тобол с Иртышом сливаются?

Вогул вздохнул. Он хорошо помнил мой нездоровый интерес к той территории. В его глазах мелькнула тревога.

— Священное место. Духи реки там живут, — глядя в сторону, ответил он.

— Вот именно, — подхватил я. — А нашел я там залежи. Пирит, из которого серу добывать можно. Без серы пороха не сделаешь, а без пороха с Кучумом не справиться.

Алып нахмурился, понимая, к чему мы клоним.

— Если тронете священное место — будет большая беда. Мой народ не простит.

Ермак наклонился к нему:

— Потому и позвали тебя, Алып. Ты наш человек теперь. Но и свой народ знаешь. Как нам быть? Серы нет больше нигде в округе, проверяли. А без нее Кучум нас передавит. Как нам договориться с твоими? Мы войны не хотим, но без пороха нам не выстоять. Очень нужно что-нибудь придумать!

Вогул долго молчал, глядя в землю. Потом поднял голову:

— Есть один способ… Ритуал переноса. Шаманы берут землю священную, с заклинаниями и обрядами утаскивают на новое место. Духи за землей уходят, если все правильно сделать.

У меня отлегло от сердца. Ермак тоже заметно повеселел.

— Так в чем дело? Устроим этот ритуал!

Алып замялся, потом неловко скривился в улыбке:

— Надо будет… как сказать… дары племени принести. За беспокойство духов. И попросить шаманов. А иначе это будет оскорбление.

— Какие дары? — насторожился атаман, хотя на лице было написано «дадим все что угодно, только пусть эти чертовы духи уберутся оттуда хоть куда-нибудь».

— Моим очень понравились стеклянные бусы, что Максим делает. Если таких бус дать, много дать… — Алып развел руками. — Ну и соли надо, ее иногда не хватает. И железа. Тогда старейшины и шаманы согласятся ритуал провести. Хотя ручаться я не могу. Может, будут против. И что тогда делать, не знаю.

Я переглянулся с Ермаком. Бусы для вогулов были настоящим чудом. Железа у нас много. А соль — ее мы и сами с тех залежей добудем, чтоб компенсировать утраченное.

— Хорошо, — решительно сказал Ермак. — Бусы будут, и соль, и железо. Максим, есть у нас бусы?

— Есть, атаман, есть, — кивнул я.

— Значит, завтра плывем к вогулам!

Алып ушел, а Ермак прошептал мне на ухо:

— Собери все эти чертовы стекляшки, пусть их бабы ходят увешанные ими с головы до ног и звенят, зверье отпугивают. Еще наделаем. Порох нам нужен, а война с вогулами — нет!

— Понял, — кивнул я.

Глава 11

Утренний туман еще стелился над Иртышом, когда мы грузились в струги. Я держал мешок со стекляшками — тяжелые, звенящие при каждом движении. Никому не доверю нести, вдруг побьют. Сам сделал — сам и уроню (шутка).

Со мной должен был отправиться Ермак, Матвей, и Иван Кольцо. Сейчас придет еще Алып.

Ермак стоял на берегу, отдавая последние распоряжения.

— Оружие особо не выставляем, идем с миром. Вогулов не уговариваем, не захотят — будем думать, что делать дальше, но не угрожать. Это мы всегда успеем. Вогулам наши подарки нужны, они заинтересованы в дружбе с нами. Священных мест у них много, а стекляшек на их женах — мало. Думаю, все будет хорошо. Вогулам главное, чтоб к ним уважительно отнеслись.

Отправились на двух стругах. На первом — я с Ермаком, на втором — сотники.

Алып сидел рядом со мной, нервно теребя рукав. Рядом устроился Ефим — переводчик.

— Не волнуйся, — сказал я Алыпу. — Все будет хорошо.

— Будет, — эхом отозвался он, но по лицу было видно — сомневается.

Оттолкнулись от берега. Весла мерно ударяли по воде, струги шли вниз по течению. Берега проплывали мимо — то обрывистые, глинистые, то пологие, поросшие ивняком.

К полудню добрались. Дым от очагов вогульского селения поднимался прямыми столбами в безветренный воздух. Когда мы причалили, на берегу уже собралась целая толпа. Интересно народу, с чем казаки приехали.

Первым вышел Торум-Пек — вождь. За ним стояли старейшины — пятеро стариков в похожих одеждах, только попроще. И шаманы — трое, увешанные амулетами, в странных головных уборах из перьев и меха. Еще дальше — толпа мрачных воинов с луками, а рядом — старики, женщины, ребятишки с любопытными глазенками.

Странные эти вогулы. Сколько с ними общались, даже вместе ловили их шамана-предателя, перешедшего на службу к татарам, но все равно встречают нас во всеоружии. Насколько проще с остяками. Те гораздо миролюбивей, хотя на войне не хуже.

Ермак выпрыгнул из струга первым. Я и сотники последовали за ним, стараясь держаться уверенно, но не вызывающе. Ефим с вечно хмурой физиономией встал рядом, готовый переводить.

— Здравствуй, Торум-Пек, — начал Ермак. Ефим тут же заговорил на певучем вогульском.

Вождь ответил длинной фразой, Ефим перевел:

— Говорит, здравствуй, но просит сказать, зачем пришли. Духи предупреждали, что сегодня появятся чужеземцы с тяжелым разговором.

Толпа вогулов замерла, ожидая слов Ермака.

— Нам нужно место для поселения. Там, где соединяются реки, — Ермак показал рукой в сторону Тобола. — Очень нужно.

Толпа вздрогнула. Шаманы нахмурились, воины взяли оружие поудобнее — то есть для схватки.

— Русский, ты предлагаешь нам уйти с нашей священной земли? — с каким-то недоумением спросил Торум-Пек, словно не веря своим ушам. — Я правильно тебя понял?

— Там лежит то, что поможет нам всем. Мы щедро отблагодарим и духов, и все племя.

Пока Ефим переводил, я кивнул казакам. Те начали выгружать мешки с дарами. Когда мешок с бусами открыли, по толпе пробежал вздох. Солнечные лучи играли в стеклянных шариках, создавая радужные блики.

Женщины подались вперед, их глаза горели. Одна из молодых девушек что-то быстро заговорила, тыча пальцем в бусы. Торум-Пек нахмурился, но я видел — он тоже впечатлен.

— Покажите остальное, — велел Ермак.

Мы выложили все — ножи блестели, недавно наточенные и смазанные. Раскрыли мешки с солью. Еще достали стеклянные подвески, которые я спешно наделал в последнюю момент — в форме медведей и птиц, прозрачные и цветные.

Торум-Пек, продолжая сохранять суровое выражение на лице, подошел ближе, взял в руки нож, проверил остроту. Потом поднял одну из подвесок — медведя из зеленого стекла. Та заискрилась, засияла на солнце, и вождь заморгал, как ошеломленный ребенок в огромном игрушечном магазине.

Как говорят за тысячи километров от этого места — и хочется, и колется. Поступаться принципами нехорошо, но если казаки заберут все это богатство и уедут — депрессия в племени обеспечена надолго.

Он задумался на минуту, потом оглянулся, кивнул, и вся толпа вогулов, смешавшись, быстро подошла к нам, уставившись во все глаза на стекляшки. Ножи и соль — это было понятно, но переливающиеся светом драгоценности… Такое впечатление, что не получить их было выше человеческих сил. Даже шаманы неотрывно смотрели на подарки. Не на бусы, а на стеклянные фигурки. Похоже, очень захотели увидеть их в своих юртах.

Один из шаманов — самый старый, с белой бородой — подошел к вождю, что-то зашептал. Потом громко заговорил, обращаясь к толпе. Голос у него был хриплый, но сильный. Говорил он долго, размахивая руками. Толпа притихла, слушая.

Ефим переводил урывками:

— Говорит… духи сами решают, где жить… если они согласятся, то можно будет подыскать им другое место, еще лучше чем это…

Вот это правильно. Шаман дело говорит. Не просто уйти куда-то в обмен на стекляшки — а переехать на новую комфортабельную квартиру. Улучшить жилищные условия. Знает, черт побери, как надо преподнести новость, чтоб все оказались довольны!

Торум-Пек поднял руку.

— Совет держать будем, — сказал вождь. — Ждите.

Старейшины и шаманы удалились в большой чум. Мы остались ждать под присмотром воинов. Казаки расселись на земле. Вогульские дети, осмелев, подходили совсем близко, разглядывая стекляшки.

Я боялся, что могут утащить, но те дисциплинированно оставались в нескольких шагах от сокровищ.

Как нам повезло, что солнце выглянуло! Подарки блестят, переливаются, увеличивают желание местных попросить духов подвинуться.

Прошел час, может больше. Солнце уже клонилось к западу, когда из чума вышли старейшины. Торум-Пек выглядел усталым, но решительным.

— Духов уйдут на другое место, — объявил он. — Ближе к нам. Будут охранять нас здесь. Часть ваших подарков будет передана им.

Ермак, тоже сделал строгую рожу и не высказывая радости, ответил:

— Договорились.

Торум-Пек велел принести чашу с каким-то питьем. Пахло кисло и остро. Вождь отпил, передал Ермаку. Тот не дрогнул, сделал большой глоток. Потом чашу передали мне — пришлось пить. Обожгло горло, в глазах потемнело, но я выстоял. По молодости в студенческих общагах и не такое приходилось глотать.

— Завтра на рассвете выступаем, — сказал Торум-Пек. — Пойдем на место и проведем ритуал.

Ночевали мы в стороне от селения, выставив караул. Нас никто не потревожил, только собаки иногда лаяли. На рассвете уже были готовы. К нам присоединились три лодки вогулов — в них сидели шаманы, несколько старейшин и воинов для охраны.

Путь до места слияния рек был недолог. Когда причалили, шаманы первыми сошли на берег. Старший — тот самый белобородый — обошел место, что-то бормоча и разбрасывая какой-то порошок из кожаного мешочка.

Потом началось самое интересное. Шаманы расставили по кругу деревянные идолов, которые привезли с собой — грубо вырезанные фигуры с огромными глазами и ртами. Между идолами протянули веревки с привязанными перьями, костями, какими-то засушенными штуками, похожими на лапы животных.

Развели костер в центре круга. Белобородый шаман достал бубен и начал медленный ритм. Двое других подхватили — звук был низкий, вибрирующий, проникающий куда-то под кожу. Потом запели — горловое пение, в котором слышались то завывание ветра, то плеск воды, то крики птиц, то вообще невесть что.

Торум-Пек и старейшины стояли за кругом, мы с казаками — еще дальше. Никто не разговаривал, даже обычно болтливый Ефим молчал, мрачно глядя на происходящее.

Шаманы начали танцевать вокруг костра. Движения были медленные, тягучие, будто они двигались под водой. Белобородый что-то бросил в огонь — взметнулся столб зеленого дыма, запахло чем-то сладковатым и дурманящим.

Танец ускорялся. Теперь шаманы прыгали, кружились, их одежды развевались. Бубны гремели все громче. Один из шаманов — самый молодой — вдруг упал на землю и начал корчиться, выкрикивая что-то на незнакомом языке. Не на вогульском — Ефим покачал головой, показывая, что не понимает.

Белобородый подошел к упавшему, положил руку ему на лоб. Тот затих, потом медленно встал. Глаза у него были пустые, будто смотрел куда-то сквозь мир.

— Духи говорят, — прошептал Алып рядом со мной. — Соглашаются уйти.

Шаманы достали специальные мешки из белой кожи. Каждый набрал земли с разных мест священного участка — из-под старой лиственницы, с берега, где вода подмывала корни, из ложбины, где весной скапливалась талая вода. Землю ссыпали в котел, туда же добавили воды из места слияния рек.

Белобородый размешал все это посохом, что-то нашептывая. Потом накрыл котел расписной тканью и поднял над головой.

— Теперь новое место, — объявил Торум-Пек.

Мы сели в лодки и поплыли обратно, пока не остановились у небольшой рощи недалеко от поселения вогулов. Место было красивое — березы и лиственницы росли полукругом, создавая естественную защиту от ветра.

Здесь ритуал повторился, но в обратном порядке. Сначала расставили идолов, потом шаманы обошли место, разбрызгивая воду из котла. Землю разделили на три части — одну зарыли под большой березой, другую высыпали в воду, третью развеяли по ветру.

Белобородый воткнул свой посох в землю и громко выкрикнул что-то. Остальные шаманы ударили в бубны три раза, и все стихло.

— Готово, — сказал Торум-Пек. — Духи переселены. Старое место больше не священное.

Ермак кивнул:

— Отлично.

На обратном пути все молчали. Только когда вогулы вернулись к своему селению, а мы продолжили путь к Кашлыку, языки развязались.

— Странные они, эти вогулы, — проворчал Кольцо, севший с нами в первый струг.

— Странные или нет, — философски заметил Ермак, — главное, что теперь порох свой будет. И свинец!

Я молчал, глядя на темнеющую воду. Дело сделано. Почувствовал, как меня немного отпускает напряжение. Наверное, не все понимали, что означает находка серы. А она означала то, что у нас появился шанс выжить.

Кашлык показался на закате — черные стены на фоне краснеющего неба. Стража на воротах обрадованно замахала руками, увидев нас.

Сразу в большой избе собрался уже наш «совет старейшин». Ермак рассказал о договоре с вогулами, и о том, что мы теперь и с порохом, и со свинцом, и даже с большими запасами соли.

— Завтра же начнем добывать, — решил Ермак. — Максим, возьмешь побольше людей — и туда. Сейчас это самое главное.

Я кивнул.

За окном уже совсем стемнело. Где-то ухала сова. Обычная ночь в Кашлыке, но я знал — после сегодняшнего дня многое изменится.

…Ранним утром мы отчалили от пристани Кашлыка на трех стругах. Я стоял на носу первого судна, вглядываясь в туманную дымку над Иртышом. Весенняя вода несла нас быстро, и гребцам приходилось лишь подправлять курс длинными веслами. Впереди ждала работа, от которой зависела судьба всей Сибири.

Солнце поднялось выше, когда мы причалили к пологому берегу. Четыре десятка казаков спрыгнули со стругов, неся в руках кирки, лопаты, ломы и плетеные корзины.

— Вот! — указал я на желтоватые камни. — Складывайте отдельно крупные куски и мелкую крошку. Все пойдет в дело.

Казаки принялись за работу споро. Били киркой по породе, выковыривали ломами целые пласты, просеивали осыпь через решета. Солнце палило немилосердно, пот заливал глаза, но никто не жаловался.

Некоторые куски были величиной с кулак, сплошь состоящие из сросшихся кубиков пирита. Такие особенно ценились.

— Максим, глянь-ка! — позвал меня молодой казак. Он держал в руках кусок породы размером с небольшой арбуз, весь пронизанный золотистыми жилами.

— Добро! Клади в отдельную корзину. Из такого чистого камня выход серы будет знатный.

Скоро первая партия корзин была полна. Я прикинул вес — каждая потянет на два пуда, не меньше.

Сам я присел в тени и принялся считать.

Если из пуда пирита получить хотя бы четверть пуда серы — а должно выйти и больше при правильном обжиге — то из сотни пудов породы будет двадцать пять пудов чистой серы. А для пороха на пуд серы нужно шесть пудов селитры и пуд угля. Значит, из двадцати пяти пудов серы можно намешать около двухсот пудов доброго пороха.

На зарядку пищали идет золотник (чуть больше четырех грамм) пороха, на выстрел из пушки — фунт, а то и два, смотря какая пушка. Двести пудов — это восемь тысяч фунтов. Если половину пустить на пушечные заряды, а половину — на ружейные, то хватит на две тысячи пушечных выстрелов и десятки тысяч ружейных.

Вот оно, счастье!

…Солнце уже клонилось к западу. Берег выглядел так, словно его изрыли гигантские кроты — повсюду ямы, кучи отвалов, разбросанные камни. Казаки работали не покладая рук, понимая важность дела.

— Сколько набрали? — спросил я сам себя.

— Сорок семь полных корзин, Максим. Да еще пять неполных, — ответил один из казаков. — Я считал.

Я прикинул в уме. Каждая корзина — два пуда с гаком. Значит, около сотни пудов набрали. Превосходно! За один день добыли столько, что хватит ну очень надолго.

— Грузите на струги! — скомандовал я. — Хватит на сегодня!

Казаки цепочкой потянулись к судам. Корзины передавали из рук в руки, укладывали в трюмы, накрывали рогожей от влаги. Я следил, чтобы груз распределили равномерно по всем стругам.

Когда последняя корзина была погружена, солнце уже касалось верхушек прибрежных сосен. Казаки, усталые, но довольные, расселись по стругам. Многие тут же задремали, привалившись к бортам.

Струги медленно отошли от берега. Я стоял на корме, смотрел на удаляющийся берег, где мы сегодня трудились. Завтра надо будет отправить другую партию. Запас, как говорится, карман не тянет.

В голове уже складывался план дальнейших действий. Сначала построить печи для обжига пирита — благо, глины и дров в округе предостаточно, и добывать серу. Селитра в селитряницах накапливается хорошо, а уголь добыть проще всего — березовый или ольховый вполне сойдет.

Кашлык показался на повороте реки, когда небо уже окрасилось в багровые тона заката Ермак лично вышел на берег нас встречать…

— Ну как? — спросил он.

— Добыли сотню пудов, атаман. Сделаем пороха столько, что на целую войну хватит.

Ермак просиял и хлопнул меня по плечу.

— Вот это дело!

Казаки выгружали корзины, складывали под навесом у кузницы. Завтра с утра начнем строить печи для обжига. Нужно торопиться.

…На рассвете следующего дня я уже стоял, размечая колышками место для печей. Ночью почти не спал — все обдумывал, как лучше организовать обжиг пирита. Нужны были особые печи, не такие, как для кузниц.

Скоро ко мне пришел Тихон Родионович, наш староста, и с ним — два десятка человек. Наших рабочих — тех, кто строил кузни, сушилки и прочее.

— Показывай, где что и как делать надо, — сказал он.

— Глину будем копать где всегда, — сказал я. — Все почти как обычно, но с небольшими изменениями. Лепим кирпичи и делаем.

Работа закипела. Одни копали глину, другие месили ее с водой и соломой, третьи формовали кирпичи в деревянных формах. Печей мы наделали в Кашлыке уже множество, поэтому работа была знакомая. Я тем временем на бумаге углем чертил схему печи. Нужна была камера для пирита, под ней — топка, а сбоку — отводная труба для серных паров. Самое сложное — пары надо охладить, чтобы сера осела, а не улетела дымом.

— Макар, — позвал я нашего кузнеца. — Нужны железные листы. Сколько есть в кузне?

— Да с десяток наберется! — почесав затылок, ответил он.

— Неси все. Из них желоба сделаем для охлаждения паров.

К полудню первая партия кирпичей подсохла на солнце. Начали класть печь. Я сам встал к раствору, показывая, как выводить свод камеры, чтобы жар равномерно обтекал камни. Многие удивлялись необычной конструкции — две камеры друг над другом, косой дымоход, уходящий не вверх, а вбок.

— Зачем так хитро? — спросил один из казаков.

— Сера — она в парах будет выходить. Если прямо вверх пустить — улетит вся. А так пары по длинной трубе пойдут, остынут, и сера осядет. Соберем ее потом.

Ермак заглянул после обеда, посмотрел на растущие печи. Их уже было три — мы работали очень быстро.

— Когда порох будет? — спросил атаман прямо.

— Серу через несколько дней получим первую. Но еще селитра нужна и уголь. Селитра есть тоже, насобирали с селитряниц, а уголь начнем жечь со дня на день.

— Правильно, — согласился Ермак. — Надо спешить.

Вечером первая печь была готова. Кирпичи еще сырые, но я решил не ждать — обмазал все щели глиной снаружи и велел разжигать малый огонь для просушки. Опыт в таком деле у нас уже появился большой, его надо использовать для экономии времени.

Дым пошел через все щели, казаки кашляли, отходили в сторону.

— Ничего, просохнет — дымить перестанет, — успокоил я их. — Но несколько дней ждать придется.

За эти дни мы привезли еще пирита с месторождения и сложили три новых печи. Вроде нападения в ближайшее время не предвидится, но лучше торопиться.

Потом начали загрузку. Пирит дробили молотами на куски с грецкий орех — так равномернее прогреется. Я сам укладывал первые слои в камеру, показывая, как оставлять промежутки для прохода жара.

— Не набивайте плотно! Воздух должен проходить, иначе сера не выгорит.

Загрузили полных три пуда отборного пирита в первую печь. Нижнюю топку забили сухими березовыми дровами. Я взял головню от костра, полез в топку.

— С Богом, — перекрестился и поджег дрова.

Пламя занялось быстро. Дым сначала валил черный, едкий — это выгорала сажа и остатки влаги. Казаки стояли полукругом, смотрели с любопытством и опаской.

Через час жар усилился. Я приказал подкидывать дрова мелкими порциями, держать ровное пламя. В отводной трубе появился желтоватый дым — пошла сера!

— Воду! — крикнул я. — Лейте на желоба!

Казаки стали поливать железные листы, по которым шел серный пар. От холодного железа пар сгущался, на стенках оседал желтый налет.

— Глядите! — восхитился кто-то.

Но я знал — это только начало. Главное выделение серы начнется, когда печь раскалится докрасна. Потом так и случилось. Из трубы валил густой желтый дым, на желобах нарастали сосульки чистой серы. Казаки соскребали их деревянными лопатками в горшки.

— Не руками! — предупредил я. — Обожжетесь!

Всю ночь дежурили у печи посменно. Я сам не отходил, следил за температурой. Если перегреть — пирит спекется в камень и серу из него уже не выжжешь. Если недогреть — выход будет малый.

На рассвете третьего дня загрузили остальные печи. Первая все еще давала серу, хотя уже меньше. К полудню из отводной трубы пошел почти прозрачный дым — знак, что сера выгорела.

— Гасите огонь, пусть остывает, — распорядился я.

Пока печь стыла, подсчитал добычу. В горшках и коробах скопилось почти семь килограмм чистой желтой серы. Из нескольких пудов пирита — семь кило! Неплохо для первого раза!

— Дальше загружать будем? — спросили меня.

— Дай остыть до вечера. А пока давайте третью печь на полную силу разгоним.

К исходу третьего дня у нас было уже полпуда серы. Казаки не могли нарадоваться — своими глазами видели, как из камня получается составная часть пороха.

На четвертый день пришла беда. Четвертая печь, которую сложили слишком быстро, треснула посередине. Горячие серные пары вырвались наружу, обожгли двух казаков. Хорошо, не сильно — промыли холодной водой и отправили в лекарню.

— Тише едешь — дальше будешь, — сказал я казакам. — Новые печи класть будем медленнее, но надежнее.

Исправили трещину, обмазали глиной, поставили сохнуть. Пока эта печь пусть отдыхает.

К концу недели у нас работало шесть печей. Режим отладили: загрузка утром, розжиг, сутки горения, сутки остывания, выгрузка и новая загрузка. Каждая печь давала несколько килограмм серы с загрузки.

Серу я велел очищать дополнительно. Растапливали в котлах с водой, процеживали через ткань — отделяли от золы и недогоревшего камня. Чистая сера застывала желтыми слитками.

— Максим, а почему она желтая? — спросил один молоденький казачок.

— Такова ее природа. В камне она связана с железом, а когда выгорает — становится чистой и совсем желтой.

Уголь жгли в ямах за острогом. Березовые поленья складывали плотно, засыпали землей, оставляя только маленькие отдушины. Дрова тлели без доступа воздуха, превращаясь в черный, звонкий уголь.

На десятый день я решил — пора мешать первую партию пороха. Собрал все составы в амбаре, велел никого не пускать.

— Шесть частей селитры, часть серы, часть угля, — приговаривал я, отмеряя деревянным ковшом. — И все в тончайший порошок истолочь надо.

Толкли в больших ступах, просеивали через шелковое сито. Потом смешивали, добавляя по капле воду с уксусом — так порох лучше схватывается.

Первую мешку в полпуда готового пороха я высыпал на холст, разровнял. Черный, с серым отливом порошок выглядел скромной пылью. Но…

— Давайте испытаем, — предложил я.

На стрельбище мы не пошли, отправились к пристани. Я отмерил заряд, засыпал, забил пыж, положил пулю. Казаки отошли на всякий случай.

— Ну, с Богом!

Поднес фитиль к запальному отверстию. Грохнуло так, что вокруг все вздрогнули. Пуля пробила толстую сосновую доску насквозь.

— Работает! — радостно закричали казаки.

Ермак прибежал на выстрел, посмотрел на дыру в доске. За ним примчались и сотники. Интересно стало!

— Стреляет! — довольно констатировал Ермак.

— Именно так! — ответил я.

Работа закипела с новой силой. К концу второй недели у нас было десять печей для обжига пирита. Казаки освоились с делом, работали споро, почти без моего присмотра. Серы получали по два пуда в день.

Я организовал три артели: одна, самая большая, добывала пирит на далеком берегу и привозила в Кашлык, вторая обжигала и очищала серу, третья мешала порох. Сам ходил между ними, проверял качество, давал указания.

Особенно тщательно следил за порохом. Малейшая неточность в пропорциях — и он либо не загорится, либо взорвется не вовремя. Каждую партию испытывал — сжигал щепотку на железном листе. Хороший порох сгорает быстро, с белым дымом, не оставляя нагара.

К исходу третьей недели в пороховом погребе лежало тридцать пудов готового пороха. Еще столько же серы ждало своей очереди. Селитры наварили пудов пятьдесят — хватит надолго.

Все в отряде воспрянули духом. Теперь есть, чем воевать. Арбалеты — хорошо, но, как показал недавний штурм Кашлыка, в новых условиях их недостаточно. Отказываться от метательного оружия мы не собираемся, но оно теперь будет лишь дополнять огнестрельное.

Наступила, черт побери, новая эра!

Глава 12

Я стоял над ямой, которую мы с казаками выкопали еще вчера в дальнем уголке Кашлыка. Земля здесь была глинистая, плотная — то, что нужно. Яму обмазали глиной изнутри, дали просохнуть. Теперь она напоминала огромный горшок без дна, вкопанный в землю.

Что мы собираемся делать? Скоро скажу. Нечто очень важное. Один из ингредиентов этого — уголь. Причем необычный, специфический.

Казаки притащили последнюю охапку ивовых веток — молодых, не толще большого пальца. Я специально выбирал именно иву, росшую у воды. В ней больше всего того, что нужно для хорошего угля. Березу и ольху мы отложили в сторону — из них выйдет обычный уголь, черный и хрупкий. А мне нужен был другой.

— Максим, а что ты делаешь? — спросил Савва Болдырев. Последнее время он часто интересовался моей работой. Намахался, видать, за всю жизнь шашкой, захотелось чего еще. Эдакого творческого, для души. Кузнечный молот, правда, пока дать не просил. Может, не созрел еще до этого, а может, побаивается, что переведут из сотников в кузнецы.

Но это я шучу, никто его не разжалует, хотя сочетать ремесленную работу с организационно — руководящей едва ли получится.

— Уголь, — ответил я. — Такой, какого вы еще не видели.

— А зачем? — простодушно удивился Савва. — Жарче горит?

— Вроде того, — согласился я. Разговаривать было некогда.

— Лукавишь, — Савва шутливо погрозил мне пальцем. — Чует моя душа, какой-то хитрый порох затеял. Истинно говорю!

Я засмеялся и кивнул, продолжая укладывать ветки в яму особым способом — не как попало, а ровными слоями, оставляя между ними небольшие промежутки. Внизу положил самые толстые, сверху — потоньше. В центре оставил отверстие, как печную трубу.

— Да. Савва. Из обычного угля порох выходит дымный, грязный. А из того, что я сделаю — совсем другое дело будет.

Закончив укладку, я накрыл дрова старыми шкурами. Поверх шкур начал насыпать землю, причем не обычную, а смешанную с песком и мелко толченым углем от костров.

— Гляди, Савва, на то, как все будет происходить, — сказал я, — вот здесь, внизу, оставляю отверстия для воздуха. Не большие, с палец толщиной. А вот тут, сверху — для выхода дыма. Все будет не как в обычной угольной яме, где дым валит черный да вонючий.

Я взял щепоть сухой бересты, поджег и аккуратно опустил в центральное отверстие. Огонь занялся сразу — береста вспыхнула, подхватывая мелкие веточки.

Первый час я не отходил от ямы ни на шаг. То прикрывал нижние отверстия комьями глины, то открывал, регулируя тягу. Дым шел сначала белый, густой — это выходила влага из дерева. Я знал, что нельзя торопиться. Если дать слишком много воздуха — дрова просто сгорят. Если мало — уголь выйдет сырой, недожженный.

К полудню дым стал желтоватым, с резким запахом. Казаки морщились, отходили подальше. А я радовался — это выходили смолы и деготь, которые делают обычный уголь грязным. В моей яме температура была ниже, чем при обычном пережигании, градусов триста, не больше. Дерево не горело, а медленно тлело, превращаясь в особый уголь — бурый.

— Максим, что ты колдуешь там? — спросил Лиходеев.

Еще один любопытный.

— Не мешай, — ответил я, не оборачиваясь. — Будете отвлекать — ничего не получится.

— Не, не буду! — замахал рукой Болдырев. — Только потом скажи.

— Конечно, — сказал я.

На второй день я начал постепенно уменьшать отверстия для воздуха. Дым стал почти прозрачным, с легким синеватым оттенком. Температуру в яме я проверял старым способом — совал длинную палку через верхнее отверстие. Если конец обугливался медленно, значит, все идет правильно.

Ночью пришлось дежурить по очереди. Казачок Степан задремал на своей вахте, и я едва успел заметить, что дым стал черным — значит, температура поднялась. Пришлось срочно замазывать половину нижних отверстий мокрой глиной.

— Прости, — бормотал Федька, — задремал малость.

— Еще раз увижу такое — вылью ведро воды на голову, — буркнул я. — Чуть не погубил все.

Затем дым почти исчез. Остался только легкий дымок, похожий на утренний туман. Я знал — внутри ямы сейчас происходит самое важное. Дерево уже превратилось в уголь, но не в обычный черный, а в промежуточный, сохранивший часть своей древесной структуры.

На третий день я полностью замазал все отверстия глиной. Теперь оставалось ждать, пока яма остынет. Это еще день, не меньше.

Наконец, настал час вскрывать яму. Сердце колотилось, как перед боем. Если я ошибся в расчетах, если что-то пошло не так, будет очень печально.

Разгребая землю, я первым делом почувствовал запах — не едкий, как от обычного угля, а странный, почти сладковатый. Сняв шкуры, увидел то, ради чего все затевалось. Вместо черных, блестящих кусков обычного древесного угля в яме лежали коричневато-рыжие, матовые куски. Они были легче обычного угля, и когда я взял один в руку, он не испачкал ладонь черным.

— Что за диво? — присвистнул пришедший Савва. — Отродясь такого угля не видывал.

Я растер кусок между пальцами. Уголь крошился в мелкий порошок, рыжевато-бурый, похожий на молотую корицу. Обычный древесный уголь так мелко не растирается — он твердый, оставляет крупные частицы.

— Вот из этого, — сказал я, показывая порошок на ладони, — выйдет порох, какого вы еще не видели. Дыма меньше даст, сила больше будет, и чище гореть станет. Пищали не так быстро засоряться будут.

Я растирал между пальцами готовую пороховую смесь, чувствуя, как она перекатывается под подушечками. Получилось. У меня вышло создать то, что я задумал — зерновой порох вместо привычной казакам чёрной пороховой мякоти.

— Приходи через день, Савва, все покажу — ответил я, продолжая пересыпать уголь из ладони в ладонь. — Только смотри внимательно.

…К назначенному времени ко мне заявился не только он, но и несколько других сотников, и даже Ермак собственной персоной во главе всей делегации.

Мы пошли в мастерскую — небольшую старую избу, которую я приспособил для работы с порохом. Печи в ней нет, входить сюда с огнем я строжайше запретил под страхом телесных наказаний (то есть мордобития).

Пахло селитрой и углём. Через прохудившуюся крышу пробивались лучи осеннего солнца, освещая клубы пыли в воздухе.

— Вот обычный порох, — я взял горсть чёрной пороховой мякоти. — А вот мой. Видите разницу?

— Твой на крупу похож, — хмыкнул Мещеряк. — Только бурый какой-то.

Я хмыкнул. Для бурого пороха я смешивал составные части — селитру, уголь и серу — в тех же пропорциях, что и для обычного пороха, а потом добавлял воду, превращая всё в густую кашицу. Эту массу я продавливал через решето. Получившиеся комочки сушил на солнце, периодически переворачивая. Самое сложное было добиться равномерных зёрен — не слишком крупных, но и не мелких.

— А зачем это? — спросил Ермак. — Порох и так порох.

Я улыбнулся. Момент истины настал.

— Сейчас покажу. Пойдемте на стрельбище.

Мы отправились в острог, взяли в «оружейке» две запасные пищали и прошли в наш «тир».

— Заряжаю одну пищаль обычным порохом, вторую — моим. Одинаковые заряды, одинаковые пули.

Косились на меня недоверчиво, но молчали.

— Стреляю сначала обычным.

Грохнул выстрел, поднялись клубы серого дыма. Пуля ударила в земляной вал, который мы насыпали для таких опытов, подняв фонтан грязи.

— Теперь новым.

Выстрел из пищали с коричневым зерновым порохом прозвучал иначе — резче, звонче. Дыма было заметно меньше, и он быстрее рассеялся. Но главное — пуля влетела в вал значительно глубже. Это мы поняли, раскопав землю.

— Чёрт возьми! — выдохнул Ермак. — Эта пищаль ударила сильнее!

Я кивнул, довольный эффектом.

— Как так? — недоумевал Савва.

— Зёрна горят равномернее, — объяснил я, стараясь говорить понятно. — Обычный порох — это мякоть. Когда поджигаешь, верхний слой сгорает быстро, а до нижнего огонь доходит позже. Часть пороха вылетает из ствола несгоревшей — вы же видели, сколько дыма было. А зёрна горят каждое само по себе, одновременно. Больше силы, меньше потерь.

— Хитро придумал, — почесал бороду Ермак. — Давай еще по доскам стрельнем.

Я снова зарядил обе пищали — одну обычным порохом, другую зерновым. Мишенью служил старый татарский щит, обтянутый кожей. Поставили его в тридцати саженях, а за ним укрепили толстую доску.

Первый выстрел — из пищали с обычным порохом. Пуля пробила щит и застряла в дереве. Второй выстрел — с зерновым. Пуля прошла щит насквозь и щит, и деревяшку, оставив большую рваную дыру.

— Вот это да! — присвистнул Савва. — Такого я еще не видел… хотя видел я много чего! Надо много такого и побыстрей!

— Не всё так просто, — остудил я общий восторг. — Делать его дольше и сложнее. Нужно время, чтобы зёрна правильно высохли. Если поспешить — развалятся обратно в пыль.

— А если дождь? — спросил Лиходеев. — Как у него с этим?

— Зерновой лучше переносит сырость, — ответил я. — Вода не так быстро проникает внутрь. Обычный порох отсыреет весь сразу, а тут хотя бы часть зёрен останется сухой внутри.

— Ладно, — решил атаман. — Бери людей, делай.

Следующие дни я обучал казаков новому способу. Ничего сложного, но просеивание давалось не сразу — нужно было добиться примерно одинакового размера зёрен.

— Как бабы с ситами, — ворчали казаки.

— Максим, а почему он бурый-то? — спросил кто-то, просеивая очередную порцию.

— По другому сделался, — объяснил я (если такие слова можно назвать объяснением).

Скоро у нас уже была отлаженная мастерская. Одни толкли составные части, другие смешивали, третьи формовали зёрна, четвёртые сушили. Я контролировал каждый этап, проверял пропорции.

…Я откинулся на лавке, позволив себе наконец расслабиться после долгих дней напряженной работы. Самая главная проблема была решена — мы произвели достаточное количество пороха, и теперь можно вздохнуть спокойнее. Но расслабление длилось недолго — в голове роились планы строительства нового поселения.

Я не шутил, когда говорил, что на месте слияния Тобола и Иртыша надо воздвигать город. Работа над серой и порохом лишь временно отвлекла меня от этих мыслей, но теперь они вернулись с удвоенной силой.

Кашлык меня категорически не устраивал. После последнего штурма я каждый день видел, во что превратилась окружающая местность. Жуткое зрелище. Все было сожжено, перекопано, полито кровью. Полусгоревшие остовы татарских осадных башен и таранов до сих пор торчали как страшные памятники недавней битвы. Убрать их с территории представлялось адской задачей.

В засыпанном камнями и землей рву лежали десятки татарских трупов, многие — под толстым слоем грунта. Я понимал, что восстанавливать этот ров означало обречь людей на страшную работу среди разлагающихся тел. Поля и лес вокруг городка больше напоминали свалку после побоища, чем место для жизни.

Но даже не это было главным. Стратегическое положение места, где я планировал возвести Тобольск, было несравненно лучше. Мимо него не проскользнуть ни по Тоболу, ни по Иртышу — любой враг окажется как на ладони. А главное — там имелись полезные ископаемые, которые можно было добывать прямо под защитой стен, даже во время осады!

Железный рудник около Кашлыка доставлял нам постоянные проблемы. Он находился за рекой и представлял собой уязвимое место в нашей обороне. Во время последнего штурма татары в очередной раз сожгли там все постройки. Теперь предстояло все восстанавливать заново. На новом же месте таких проблем не предвиделось — все необходимое можно было добывать за городскими стенами.

Я взял уголь и начал чертить на листе бумаги план будущего города.

Расположение домов в Кашлыке всегда раздражало меня своей хаотичностью. Места и так мало, а после того, как построили множество кузниц, сушилок для пороха, мастерских и прочего, стало еще теснее. Люди жаловались, что негде повернуться, лошадям не хватало места в конюшнях, склады ломились от припасов, которые некуда было деть.

Защитные стены Кашлыка представляли собой всего лишь частокол из заостренных бревен. Я прекрасно понимал, что в случае осады с применением пушек — а рано или поздно это произойдет — такие укрепления не выдержат и нескольких залпов. Нужна земляная насыпь.

Тобольск должен стать значительно больше Кашлыка. Я понимал, что защищать больший периметр сложнее, на единицу длины стены приходится меньше людей. Но при наличии достаточного количества огнестрельного оружия и пороха, который мы теперь могли производить, это не должно стать критической проблемой.

Вдоль стен я планировал насыпать земляной вал. Он должен предохранять бревна от прямых пушечных выстрелов. На углах я задумал построить мощные башни-бастионы, в каждой из которых разместится по несколько пушек. Башни будут выдаваться вперед относительно линии стен, чтобы обеспечить фланговый огонь вдоль всего периметра. Любой, кто попытается приставить лестницы или подкопаться под стены, окажется под перекрестным огнем.

Первым делом мы должны построить внутреннюю крепость — острог, с высокими стенами из толстых бревен, обмазанных глиной для защиты от огня. По углам острога тоже будут стоять башни, похожие на внешние, но меньшего размера. Внутри разместятся жилища атамана и сотников, самые важные складские помещения. Особенно тщательно я продумал устройство порохового погреба — он должен был находиться под землей, с толстыми стенами и специальной вентиляцией.

Отдельно в остроге я планировал оборудовать стрельбище, отделенное от остальной территории дополнительной стеной. Его размеры должны значительно превосходить то жалкое подобие тира, которым мы пользовались в Кашлыке. Здесь казаки смогут упражняться в стрельбе из пищалей, не опасаясь случайно ранить кого-то из жителей. Стены стрельбища мы сделаем такой толщины, чтобы ни одна пуля не смогла их пробить. В районе мишеней соорудим высокую земляную насыпь — для полной безопасности.

Сам город будет разделен на несколько зон, каждая со своим предназначением. Первая, как я уже говорил — острог, сердце города, его последний рубеж обороны.

Вторую зону я назвал «промышленной». Здесь разместятся все мастерские, кузницы, ямы для обжига руды, склады сырья и прочее. Я планировал строго ограничить доступ посторонних в эту часть города. Особенно это касалось заезжих торговцев и всяких «гостей». Хватит с нас татарских лазутчиков, которые под видом купцов высматривали наши слабые места! Пусть не знают, как мы делаем порох, обрабатываем железо. Эти секреты должны оставаться нашими.

Третья зона — жилая, где построят свои избы казаки и их семьи. Я представлял широкие улицы, добротные дома, бани. Люди должны жить достойно, а не ютиться в тесноте, как сейчас.

Четвертая зона предназначалась для торговли и приезжих. Здесь я планировал обустроить большую рыночную площадь с торговыми рядами, построить гостиные дворы для купцов, склады для товаров. Я прекрасно понимал — без торговли ни один город не может существовать и процветать. Тобольск должен был стать важным торговым центром на пересечении речных путей. Но торговлю следовало сделать организованной и подконтрольной. Каждый приезжий купец будет регистрироваться и торговать только в отведенных местах.

Особое внимание я уделил планированию пристани. Она должна стать настоящей крепостью у воды. Массивные стены защитят ее от нападения с суши. Я предусмотрел достаточно места внутри городских стен для того, чтобы вытащить на берег все наши струги и лодки. Зимой это необходимо для сохранности судов, а в случае осады — чтобы враг не смог их захватить или сжечь. Сейчас мы стали гораздо сильнее, но надо быть готовыми ко всему. Жизнь — штука сложная, особенно в Сибири 16 века.

Я понимал, что все это не появится в одночасье. Потребуются месяцы и годы упорного труда, тысячи бревен, тонны глины и камня, невероятные усилия всех наших людей. Но начинать нужно уже сейчас, пока татары зализывают раны после неудачного штурма, пока погода позволяет вести строительные работы.

Чертеж на доске обрастал все новыми деталями. Я отмечал места для церкви, для бань, для конюшен. Продумывал систему оповещения — колокола, сигнальные костры, дозорные посты.

Но это еще не все! В голове крутилась одна идея, которая иногда казалась совершенно безумной, а порой — не слишком. Скажу ее позже.

Глава 13

Пыльное марево дрожало над степью, когда на горизонте показались всадники. Несколько сотен конных двигались плотным строем, поднимая за собой желтоватое облако, которое медленно оседало в неподвижном воздухе. Впереди отряда, чуть обогнав основные силы, скакала группа из десятка воинов — передовой дозор, высматривающий опасность на пути к ставке сибирского хана.

Ходжа-Бек Ярматулла сидел в седле прямо, без напряжения, которое выдавало бы усталость после многодневного перехода. Его широкие плечи едва покачивались в такт движениям коня, а тёмные глаза внимательно изучали местность впереди. Сорок лет жизни научили его читать степь как открытую книгу — где можно ожидать засаду, где найти воду, где земля предательски мягка для конского галопа. Он не кричал на своих людей, не размахивал плетью — достаточно было короткого жеста рукой или едва заметного кивка, чтобы тумен перестроился или изменил направление движения.

Ярматулла знал, что эта миссия — его шанс. Бухарский хан редко отправлял такие представительные посольства. Кучум ушел от Кашлыка и был ранен, находился при смерти. Даже если он выживет, его власть пошатнулась. Теперь Бухара должна была решить судьбу сибирского престола — выбрать, кто станет новым проводником воли великого бухарского хана в этих северных землях. Если Ярматулла справится с охраной посольства, если обеспечит безопасность важных гостей — его ждёт повышение. Возможно, даже наместничество в одной из богатых земель.

Он повернулся в седле, окидывая взглядом растянувшуюся колонну. Воины ехали молча, только изредка слышался лязг оружия да фырканье лошадей. В центре отряда, окружённые особой охраной, двигались двое — те, ради кого весь этот поход и был затеян.

Мир Аслан Бахадур ибн Саид-Акбар восседал на своём коне с достоинством человека, привыкшего к долгим переходам, но не находящего в них особого удовольствия. Его пятьдесят пять лет давали о себе знать — спина слегка сутулилась к концу дня, а руки, державшие поводья, иногда непроизвольно разминали пальцы. Но разум оставался острым как дамасская сталь. Седая борода, аккуратно расчёсанная даже после недели в седле, придавала его вытянутому лицу выражение спокойной мудрости.

Золотисто-зелёный чапан, накинутый поверх тёмного халата, выделял его среди воинов, но без той кричащей роскоши, которая раздражала бы военных. Мир Аслан умел находить середину — выглядеть достаточно важным, чтобы его слово имело вес, но не настолько богатым, чтобы вызывать зависть или презрение. Это искусство он оттачивал годами, разрешая споры между сартами и кипчаками, договариваясь с хорезмскими купцами, судя по шариату в бухарских медресе.

Его миссия была деликатной как шёлковая нить — прочной, но требующей осторожного обращения. Кучум, скорее всего, доживал свои дни, это понимали все. Вопрос стоял о преемнике, и здесь сходились интересы множества сторон. Сыновья хана, его военачальники, местная знать — каждый видел себя на троне. А за всем этим стояла Бухара, которая не могла позволить Сибирскому ханству превратиться в хаос междоусобиц или, что ещё хуже, попасть под влияние Москвы. А на самом деле и этого было мало. Преемник Кучума должен перестать быть самостоятельной фигурой, а стать настоящим вассалом бухарского хана.

Рядом, чуть позади, ехал третий важный член посольства. Мирзабек Джалолиддин ибн Хайрулло держался незаметно, словно тень. Его тёмный халат сливался с мастью коня, серый чапан не привлекал внимания, а скромный тюрбан делал его похожим на простого писца или счетовода. Только кожаная сумка, притороченная к седлу с особой тщательностью, выдавала в нём человека, которому доверено нечто ценное.

Мирзабек-табиб, как его называли в лицо, или Мирзабек Алачи, как шептались за спиной, был человеком-загадкой даже для Мир Аслана. Врач при дворе Бухарского хана, ученик великих медиков, знаток трудов Ибн Сины — всё это было известно. Но зачем именно его взяли в это путешествие, оставалось в какой-то мере тайной. Официально — лечить раненого Кучума, помочь хану оправиться от ран, нанесённых в битвах с казаками. Но все, кто имел хоть какое-то отношение к дворцовой политике, понимали: когда ханский лекарь едет к умирающему правителю, исход может быть разным.

Мирзабек ехал спокойно, его тёмные глаза, похожие на воду в глубоком колодце, смотрели прямо перед собой. Иногда он доставал из сумки маленькие коробки, открывал, нюхал содержимое и убирал обратно. Проверял сохранность снадобий — жара и тряска могли испортить самые стойкие составы. В его арсенале были средства на все случаи: порошки от лихорадки, мази для заживления ран, настойки для укрепления сердца, травы от боли. И ещё кое-что, о чём знал только он сам и бухарский хан, давший ему особые наставления перед отъездом.

Солнце начинало клониться к западу, окрашивая степь в золотистые тона. Ярматулла поднял руку, и отряд начал замедлять ход. Впереди, за невысоким холмом, должна была показаться ставка Кучума. Командир тумена знал, что именно сейчас начинается самая важная часть их миссии. До этого они просто ехали через степь, теперь же предстояло войти в осиное гнездо политических интриг, где каждый взгляд, каждое слово могло решить судьбу не только Сибирского ханства, но и их собственную.

Он обернулся к своим спутникам. Мир Аслан поправил чапан, расправил складки на халате — дипломат готовился к выходу на сцену. Мирзабек проверил крепления своей драгоценной сумки — его инструменты должны быть под рукой в любой момент.

Ветер принёс запах дыма от костров и конского навоза — верные признаки близости большого кочевья. Где-то там, среди юрт и шатров, находился Кучум — некогда грозный владыка Сибири, а ныне раненый старик, чья судьба должна была решиться в ближайшие дни.

Отряд двинулся вперёд, поднимаясь на холм. Всадники выпрямились в сёдлах, проверили оружие — не для битвы, но чтобы выглядеть достойно. Первая встреча часто определяла всё дальнейшее, и бухарское посольство должно было произвести нужное впечатление — силы, достоинства и непоколебимой воли их повелителя.

Когда они достигли вершины холма, перед ними открылась панорама ханской ставки. Сотни юрт расползлись по долине как белые грибы после дождя. В центре возвышался большой шатёр хана, над которым развевались знамёна — символы былого величия. Вокруг сновали люди, паслись табуны лошадей, дымились костры. Но во всём чувствовалась какая-то обречённость, усталость.

Стражники у края стоянки заметили приближающийся отряд. Забегали, засуетились, кто-то побежал с докладом к центральному шатру. Ярматулла удовлетворённо кивнул — их ждали, значит, весть о посольстве дошла раньше них самих.

Мир Аслан выпрямился в седле, принимая величественную осанку человека, говорящего от имени великого хана. Его время пришло — предстояло вершить судьбы, определять будущее, играть в ту сложную игру, где ставками были жизни и царства.

Мирзабек же остался всё таким же непроницаемым. Только лёгкое движение руки к сумке выдавало его готовность к тому, что ждало впереди. Лечить или… что-то иное — это решится уже в шатре хана, когда он увидит Кучума и оценит обстановку. Приказ Бухарского хана был предельно ясен в своей туманности: «Действуй по обстоятельствам, во благо Бухары». И Мирзабек знал, что означают эти слова на языке дворцовой политики.

Отряд начал спускаться с холма навстречу судьбе. Закат окрасил степь в красные тона, словно предвещая, что прольётся кровь — если не от меча, то от более тонких инструментов политики.

Я сидел на бревне и чертил план будущего города. Мои пальцы сжимали карандаш этого времени — тонкую обугленную палочку. Перед глазами стоял не просто очередной острог, а настоящая столица — Тобольск, город моей мечты и амбиций.

Кашлык душил меня своей теснотой. Тысяча человек ютилась здесь как сельди в бочке, а я видел будущее — пять тысяч жителей, широкие улицы, правильную планировку. Но масштабы предстоящей работы вызывали дрожь.

Стены. Вот с чего все начиналось в моих расчетах. Три с половиной километра по периметру — я несколько раз пересчитывал эту цифру, прикидывая в уме количество бревен, необходимых для такого строительства. Квадрат со стороной примерно в восемьсот семьдесят пять метров. Пространства хватит не только для жилых домов, но и для складов, мастерских и прочего. Город не должен задыхаться от собственного роста, как это случилось с Кашлыком.

Шесть метров высоты — на метр выше, чем здешние стены. Я знаю, что психологический эффект от высоких стен не менее важен, чем их практическая польза. Враг должен видеть мощь города еще на подходе, чувствовать собственную малость перед этими деревянными исполинами.

Башни — вот что заставляло меня волноваться еще больше. Тридцать, а лучше сорок башен по периметру. Я прикидывал расстояние между ними — примерно по сто метров, чтобы перекрестный огонь был плотным и не оставлял мертвых зон. Каждая башня должна выдаваться вперед за линию стен, создавая фланкирующий огонь.

На каждой башне — пушки. Имеющиеся сейчас, конечно, далеко от идеала, но для устрашения кочевников и отражения штурмов сойдет. А между пушечными выстрелами — полиболы. Эти древние многозарядные арбалеты могли выпускать множество болтов в минуту. Пока пушкари перезаряжают орудия, полиболы будут поддерживать непрерывный огонь.

Я встал и прошелся, разминая затекшие ноги. Четыреста воинов на три с половиной километра стен — цифры не очень сходились. При традиционной обороне нам просто не хватит людей. Но я думал иначе. Мобильные резервы, быстрое перемещение по стенам, концентрация огня. Нужен будет хороший настил по всему периметру стен — широкий, крепкий, способный выдержать бег вооруженных людей и даже перекатывание пушек, причем не обязательно самых легких.

Порох. Вот ключ ко всему. Если мы наладим производство пороха в достаточных количествах, если у нас будет достаточно пушек, если мы сохраним наши ставшие знаменитыми на всю Сибирь «огнеметы», то сможем удержать город даже против намного превосходящих сил.

Тобольск должен стать не просто крепостью — он должен стать символом. Символом русской власти в Сибири, маяком цивилизации среди бескрайних степей и лесов. Я видел в своем воображении широкие улицы, мощеные камнем, двухэтажные дома с резными наличниками, церковь с высокой колокольней в центре города. Видел купеческие лавки, ремесленные кварталы, даже что-то вроде школы для детей казаков и местных, кто примет нашу власть. Местные племена — вогулы, остяки — могли бы стать нашими союзниками в этом строительстве.

План города все четче вырисовывался на бумаге. Центральная площадь с церковью и воеводским двором. Четыре главные улицы, расходящиеся к воротам. Кварталы, разделенные противопожарными разрывами — я слишком хорошо помнил, как горят деревянные города. Склады пороха и арсеналы — в каменных погребах, в остроге, во внутренней крепости.

Но какой город был бы идеальным? Неуязвимым, поражающим своей мощью?

Правильно, сделанный из камня и бетона.

Я откинулся назад и закрыл глаза. Бетонные стены, серые и монолитные, поднимались в моем воображении на десятиметровую высоту. Как же хорошо было бы построить именно такие укрепления вместо деревянных частоколов! Бетон не гниет, не горит, не требует постоянной замены прогнивших бревен. Один раз построил — и стоит веками.

Бетон… В принципе, получить его можно даже здесь, в Сибири шестнадцатого века. Известняк в окрестностях есть — я лично видел несколько выходов породы неподалеку от будущего Тобольска. Обжиг извести — дело известное, местные племена используют ее для выделки шкур, просто в малых количествах. Нужно будет построить несколько больших печей для обжига, благо леса для топлива хватает с избытком.

Песок — с ним проблем вообще никаких. Иртыш несет его столько, что хватит на десять городов. Просеять, промыть — и готов заполнитель. Гравий тоже можно найти по берегам рек, особенно там, где быстрое течение. Вода — рядом река, это даже обсуждать не стоит.

Я встал и подошел к окну, глядя на деревянные стены Кашлыка. Римляне строили из бетона две тысячи лет назад, используя вулканический пепел — пуццолан. У нас такого нет, но можно заменить его обожженной глиной. В окрестностях полно глинистых почв.

Технология в принципе проста. Известь гасим водой, получаем известковое тесто. Смешиваем с песком в пропорции примерно один к трем, добавляем гравий для объема. Можно даже попробовать добавить солому для армирования — примитивно, но лучше, чем ничего.

Но вот тут я покачал головой. Обычный бетон, даже самый качественный, имеет серьезный недостаток для крепостных стен. Он хрупкий. Одно попадание ядра — и в стене трещина. Второе попадание рядом — и трещина расширяется. Третье — и кусок стены обрушивается. Бетон прекрасно работает на сжатие, но плохо — на растяжение и удар.

Для настоящей крепости нужен железобетон. Арматура внутри бетона, железные прутья, связанные в каркас. Они принимают на себя растягивающие напряжения, не дают трещинам распространяться, держат конструкцию даже после попадания ядер.

Я снова сел за стол и начал считать. Железо… У нас есть два рудника в окрестностях. Болотная руда не идеального качества, но для арматуры сойдет. Нужно будет наладить производство — домны, горны, молоты. Вытягивать прутья, сваривать их в каркасы. Это адский труд в наших условиях.

На три с половиной километра стены высотой шесть метров и толщиной хотя бы метр-полтора понадобится… Я прикидывал в уме объемы. Около тридцати тысяч кубических метров бетона. Для армирования — минимум пятьсот тонн железа, а лучше тысяча. При наших возможностях — две-три тонны железа в месяц в лучшем случае — это займет годы только на производство арматуры.

Известь — отдельная песня. На кубометр бетона нужно примерно триста килограммов извести. Это девять тысяч тонн на все стены. Одна печь для обжига дает, допустим, тонну извести в неделю. Нужно минимум десять печей, работающих непрерывно в течение двух лет, только чтобы произвести известь.

Рабочая сила — вот главная проблема. Нас тут тысяча человек. Реально работать могут триста-четыреста. Добыча руды, обжиг извести, производство железа, подготовка опалубки, замес бетона, укладка… Я покачал головой. Десять лет минимум. А скорее все пятнадцать, учитывая наши реальные возможности и неизбежные проблемы.

Нужна опалубка — деревянные формы для заливки бетона. Их придется делать секциями, переставлять по мере застывания. Бетон должен вызревать минимум месяц для набора прочности. Зимой работы придется останавливать — бетон на морозе не схватывается нормально, вода замерзает, разрывая структуру.

Я потер переносицу, чувствуя, как накатывает усталость от одних только расчетов. Нет, полностью бетонные стены — это утопия в наших условиях. У нас просто нет столько времени. Татары может вернуться с войском через год. К тому времени нужны готовые укрепления, а не строительная площадка.

Но отказываться от идеи совсем я не хотел. Компромисс — вот что нужно. Я взял чистый лист и начал чертить новый план. Сорок башен по периметру — это ключевые точки обороны. Что если сделать их из железобетона? Хотя бы частично?

Снова расчеты. Башня — примерно пять на пять метров в основании, высота метров восемь-десять. Стены толщиной с метр. Это около ста пятидесяти кубометров бетона на башню. Сорок башен — шесть тысяч кубометров. Уже лучше, но все равно неподъемно.

Я задумался, постукивая угольком по столу. А если не все башни? Что если сконцентрироваться на самых важных? Угловые башни — они принимают на себя основную нагрузку при осаде, контролируют две стены одновременно. Четыре угловые башни из железобетона — это всего шестьсот кубометров бетона, тонн сорок-пятьдесят железа.

Вот это уже реальнее! Я начал набрасывать детальный план. Четыре мощные железобетонные башни по углам крепости. Они будут выше остальных — метров двенадцать-пятнадцать. Толщина стен — полтора метра. Внутри — три-четыре яруса для орудий. Сверху — площадка для самых дальнобойных пушек.

Производство можно организовать параллельно с основным строительством. Пока большая часть людей возводит деревянные стены и башни, отдельная бригада человек в пятьдесят будет заниматься бетонными работами. Две печи для обжига извести, одна большая печь для железа. За год можно произвести материалы для одной башни, за четыре года — закончить все четыре.

Фундаменты для этих башен нужно будет делать особенно мощными — уйти вглубь метра на три, расширить основание. Можно использовать камень с заливкой известковым раствором. Арматуру вязать внахлест, особенно тщательно в углах и местах примыкания перекрытий.

Я представил, как это будет выглядеть. Деревянные стены Тобольска, традиционные, понятные каждому казаку. Но по углам — серые каменные исполины, неуязвимые для огня и практически неразрушимые для тогдашней артиллерии. Психологический эффект будет огромным. Любой враг дважды подумает, прежде чем штурмовать город с такими башнями.

В каждую башню можно будет поставить по несколько тяжелых орудия на разных ярусах. Сектора обстрела перекроются, мертвых зон не останется. Даже если враг залезет на деревянные стены где-то посередине, угловые башни смогут вести фланкирующий огонь по прорыву.

А главное — это задел на будущее. Когда город окрепнет, когда появится больше ресурсов и людей, можно будет постепенно заменять деревянные стены каменными. Начать с участков между угловыми башнями, потом заменить промежуточные башни. Лет через двадцать-тридцать весь Тобольск может стать каменным.

Я улыбнулся своим мыслям. Планы на десятилетия вперед — это хорошо, но сейчас нужно думать о ближайших годах. Четыре железобетонные башни — это выполнимо. Трудно, потребует огромных усилий, но выполнимо. И это даст Тобольску преимущество, которого нет ни у одной крепости в Сибири.

Нужно будет обучить людей. Никто из казаков не умеет работать с бетоном. Придется учить гасить известь, как мешать раствор, как вязать арматуру, как заливать и уплотнять смесь. Ошибки неизбежны, первые попытки наверняка будут неудачными. Но мы научимся.

Я встал и потянулся. Уже смеркалось. Завтра нужно будет поговорить с Ермаком, изложить свое видение будущего.

Тобольск будет построен. Может, не сразу таким, как в моих смелых мечтах, но достаточно сильным, чтобы стать настоящей столицей Сибири. Деревянные стены для начала, четыре бетонные башни как символ будущего. А там посмотрим.

Мурза Карабек притаился за толстым стволом кедра, его темные глаза внимательно следили за движением внизу, где Тобол сливался с Иртышом. Невысокий и жилистый, с резкими чертами лица и редкой бородкой, он походил на степного волка — такой же осторожный и терпеливый. Его халат цвета осенней травы сливался с лесной чащей, а на поясе висела сабля с серебряной насечкой — подарок самого Кучума за верную службу. Мурза поклялся быть верным хану, что бы не случилось. Он верил в то, что Кучум поправится и снова поведет войска. Посланник небес не может умереть, как простой воин, думал Карабек.

Рядом с ним сидели два разведчика — молодой Айдар с круглым лицом и старый Юлдаш, чье лицо пересекал шрам от русской сабли. Они наблюдали за казаками, которые что-то копали на берегу, таскали тяжелые корзины, разводили костры.

— Железную руду добывают, — прошептал Юлдаш, щурясь. — Вон, видишь, как красноватая земля блестит? Тащат ее на струги, чтоб отвезти в Искер.

Карабек кивнул, не отрывая взгляда от работающих. Казаки трудились споро. Их было человек пятьдесят. Среди них выделялся худощавый казак, который то и дело подходил к работающим, что-то показывал, объяснял. Максим — так звали этого пса, как донесли когда-то лазутчики.

— Хитер Ермак, — вслух произнес мурза, сплевывая в сторону. — Очень хитер. Это место испокон веков было священным для вогулов. Здесь их духи обитают, здесь они молились своим богам. Даже великий хан не хотел тревожить это место, чтобы не ссориться.

Айдар удивленно покачал головой.

— Как же казаки сюда вошли? Вогулы должны были начать войну за такое.

— Договорился с ними проклятый Ермак, — процедил сквозь зубы Карабек. — Чем-то купил их старейшин. А может, пригрозил. Но теперь казаки здесь хозяйничают, как у себя дома.

Мурза поднес к глазам руку, защищаясь от солнечного блика, отразившегося от воды. Место для острога, если Ермак захочет его построить, было удачным. С двух сторон — реки, с четвертой — крутой берег. Оборонять легко, но и напасть внезапно тоже можно, если правильно выбрать время.

— Не только железо они тут ищут, — заметил Юлдаш, прищурившись. — Вон там, левее, где камни торчат, тоже что-то копают. И в мешки складывают осторожно, будто золото.

— А что это? — спросил Айдар.

— Не важно, — отрезал Карабек. — Важно, что мы не дадим им больше ничего здесь добывать. Ни железа для их проклятых пищалей, ни чего другого.

Он перевел взгляд на Максима. Злоба медленно поднималась в груди мурзы, горячая, как расплавленное железо.

— Видите того, кто здесь командует? — указал он подбородком. — Это Максим, оружейник Ермака. Это он делает им пищали и пушки. Это из-за его железа полегло столько наших воинов под стенами Искера. Это его пули ранили великого хана Кучума, из-за чего пришлось отступить в степи.

Юлдаш кивнул.

— Скоро мы убьем их всех, — медленно произнес Карабек, и в его голосе звучала холодная решимость. — Убьем всех, а струги их сожжем. Пусть Ермак узнает, что мы не сломлены, что мы будем бить по его людям там, где он не ждет.

— У нас всего пятьдесят человек, — осторожно напомнил Айдар. — А казаков там тоже немало, и они вооружены.

— Но они не ждут нападения, — возразил мурза. — Они думают, что после ранения хана мы все ушли в степи зализывать раны. Неожиданность будет на нашей стороне.

Карабек снова посмотрел на Максима.

— Его убить в первую очередь, — приказал он, и голос его дрогнул от ненависти. — Как только начнем, первая стрела — в него. Нет, даже не стрела. Я сам хочу снести ему голову. Пусть узнает, каково это — умирать от нашей сабли.

Он замолчал, обдумывая план нападения. Лучше всего ударить вечером, когда казаки устанут после работы.

— А может, — вдруг сказал Карабек, и в глазах его блеснула жестокая мысль, — может, даже не убивать его сразу, а взять в плен, чтоб он умирал долго.

Юлдаш снова одобрительно кивнул.

Карабек еще раз окинул взглядом место слияния рек. Казаки продолжали работать, не подозревая, что за ними наблюдают вражеские глаза. Дым от костров поднимался к небу ровными столбами — не было ветра, день выдался тихий.

— Возвращаемся, — приказал мурза.

Они начали осторожно отходить назад, в глубину леса. Карабек бросил последний взгляд на работающих казаков, на Максима, на струги, стоявшие у берега.

— Скоро, — прошептал он. — Очень скоро вы узнаете, что татарская сабля еще остра, а месть неотвратима.

Лес принял их в свою тень, скрыл от посторонних глаз. Где-то вдалеке кричала потревоженная птица, а от реки доносились голоса людей, не подозревающих о том, что скоро случится.

Глава 14

— Сколько их? — негромко спросил Кутугай у подъехавшего всадника.

— Четыре или пять сотен, мурза. Впереди знатный муж. С ним военачальник и еще кто-то, похожий на муллу или табиба.

Кутугай кивнул. Пять сотен — не армия вторжения. Это посольство, но сильное, уверенное в себе. Бухара прислала именно такое, чтобы показать свою силу.

…Когда бухарцы приблизились, Кутугай вышел вперед. Мир Аслан Бахадур спешился первым. Посол двигался с достоинством человека, привыкшего к власти. За ним последовал военачальник. Третий, в черном, действительно оказался табибом (врачом). Худой, с внимательными глазами, он неспешно озирался по сторонам.

Кутугай сделал шаг навстречу, опираясь на посох — не от немощи, но чтобы подчеркнуть и даже преувеличить свой возраст и мудрость.

— Мир гостям, пришедшим издалека, — произнес он на тюрки с легким сибирским акцентом.

Мир Аслан склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет:

— Дом эмира Бухары приносит мир дому Кучума-хана, которого Аллах испытывает раной. Я — Мир Аслан Бахадур, говорю словом эмира Бухары, да будет светел его путь. При мне — тумен Ярматуллы, и муж мудрости и врачебного знания Мирзабек ибн Хайрулло.

Посол, понял Кутугай. И очень непростой. Наделенный властью и полномочиями принимать важные решения.

— Я — Кутугай, из старших мурз, храню ставку и войско хана Кучума, пока сын его, Канай, укрепляет свой путь.

Вот как зовут главного сейчас, мысленно улыбнулся Мир Аслан. Очень хорошо. Значит, старшие сыновья Кучума отодвинуты в сторону, и ханская печать у мальчишки — Каная, за которым присматривают. Кутугай умен и хитер, если смог это сделать.

— Я пришел, чтобы донести важные слова эмира великому хану Кучуму, — произнес Мир Аслан.

Кутугай ответил, слегка кивнув головой.

— Да будет благословен тот, кто несет слово мира. Хан жив и хранится покоем.

«Хранится покоем» — любопытная фраза, подумал Мир Аслан. Отдыхает? Или уже готовится к переходу в мир иной? Но, вероятнее всего, уже прошел в тот мир полдороги. Верны, значит, известия. Очень верны.

Его взгляд на мгновение задержался на лице Кутугая, потом скользнул по стоящим позади мурзам. Ни одного из сыновей Кучума. Интересно.

— Я хочу поклониться хану и стать свидетелем милости Аллаха, дарующей жизнь, — произнес посол, делая шаг вперед.

Вежливая просьба, но за ней стоял расчет: увидеть Кучума, оценить его состояние, понять, с кем на самом деле придется иметь дело.

Кутугай покачал головой — медленно, с сожалением.

— Хан лежит в тишине молитвы. Его покой охраняют. Рана его тяжела, и лучше его не тревожить. Вот уже какой день, как повелитель наш не приходит в себя. Лекари делают, что могут, но… — он развел руками. — Воля Аллаха превыше искусства смертных.

Мир Аслан еще раз услышал — Кучум при смерти. А этот человек фактически держит власть. Но на каком основании? И долго ли он сможет это делать? Отказ пустить Мира Аслана к Кучуму не был оскорблением или вызовом — на языке степей он означал, что с ханом разговаривать не о чем и все решает он, Кутугай.

— Эмир Бухары, да умножит Аллах его дни, — посол повысил голос, чтобы его слышали все присутствующие, — зная о ранах хана Кучума, послал с нами мужа, искусного в знании телесных скорбей и знаков судьбы. — Он указал на человека в черном. — Мирзабек-табиб служил при дворе самого эмира и не раз возвращал к жизни тех, кого считали потерянными. Он желает послужить делу облегчения страждущего хана, если дом ханский дозволит ему прикоснуться к этой милости.

Формулировка была мастерской. «Облегчение» могло означать и исцеление, и избавление от мучений — навсегда. «Если дозволит» — снимало с бухарцев ответственность за возможный исход.

Кутугай взглянул на табиба. Тот смотрел прямо, без вызова, но и без подобострастия.

Не просто так тебя послали, подумал Кутугай.

— Милость целителя — дар небес, — произнес Кутугай. — Мирзабек-табиб может осмотреть хана. Но прежде… — он сделал паузу, — прежде я приглашаю достопочтенного посла и его спутников разделить с нами скромную трапезу. Дорога была долгой, а беседа требует неспешности.

Мир Аслан склонил голову:

— Гостеприимство ханского дома известно далеко за пределами Сибири.

Ходжа-Бек Ярматулла, до сих пор молчавший, сделал едва заметный жест. Бухарские всадники начали спешиваться.

Кутугай повернулся к своим людям:

— Распорядитесь о размещении гостей.

Потом, словно вспомнив, добавил громче:

— И пусть приведут молодого хана Каная. Он должен приветствовать послов великого эмира.

Мир Аслан незаметно приподнял бровь. «Пусть приведут». Да уж. Совсем демонстративно. Могли бы этого не делать, и так все понятно.

Из шатра неподалеку вывели мальчика в богатом халате. Канай храбрился, поднимал подбородок, но шел неуверенно. Позади него двигались два дюжих нукера — то ли охрана, то ли конвой.

Кутугай подвел мальчика к послу:

— Господин посол, это хан Канай, сын великого Кучума, временно правит, пока его отец борется с недугом.

«Временно правит» — еще одна тщательно подобранная формула. Не полноценный хан, но и не просто царевич. И слово «временно»… Означает, что правит, пока ему разрешают?

Канай поклонился. Мир Аслан ответил полупоклоном — ровно таким, какой полагался наследнику, но не правителю.

— Да хранит Аллах молодого хана и дарует мудрость его годам.

Каная увели так же быстро, как привели. Спектакль был окончен, все роли обозначены.

Процессия двинулась к шатрам. Мир Аслан шел рядом с Кутугаем, изредка обмениваясь незначительными фразами о погоде и о жизни.

У входа в большой шатер Кутугай остановился:

— Мирзабек-табиб может идти к хану, когда отдохнет с дороги. Его проводят.

Табиб молча поклонился.

В шатре уже был накрыт дастархан. Запах баранины и плова смешивался с дымом от курильниц. Усаживаясь на почетное место, Мир Аслан улыбнулся. Сейчас решалась судьба Сибирского ханства. И Бухара должна была сделать правильную ставку в этой игре.

…Я достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги с моими чертежами и разгладил его на колене. Острог. Вот что нужно было строить в первую очередь. Не просто частокол наспех, а настоящую крепость, которая защитит людей. Стены должны быть высокими, не меньше трёх сажен, то есть около шести метров. Из заострённых сверху брёвен, плотно пригнанных друг к другу, обмазанных глиной в щелях. По углам — четыре башни, каждая выше стен на полторы сажени, чтобы простреливать подступы вдоль стен. Восемь метров высоты для башен будет в самый раз.

Квадрат. Правильный квадрат со стороной в семьдесят пять сажен. Периметр — шестьсот метров. Не слишком большой, чтобы растянуть наши силы при обороне, но и не тесный — хватит места и для изб начальных людей, и для складов, и для кузницы с пороховыми погребами.

Ворота нужны были крепкие, из двойного ряда брёвен, окованные железом. С засовом из цельных бревен.

Настил вдоль всего периметра с внутренней стороны. Он должен быть крепким, из толстых досок, на надёжных опорах. Ширина — полторы сажени, чтобы двое с оружием могли разминуться, не мешая друг другу.

Я поднял глаза от чертежа и посмотрел на дальний берег Иртыша. Там, в степи, где-то скрывался раненый Кучум со своими мурзами. После неудачного штурма Кашлыка и гибели Карачи они отступили, но я не сомневался — вернутся. К тому времени острог должен стоять.

В голове крутились цифры. Для стен понадобится не меньше трёх тысяч брёвен, каждое длиной в четыре сажени. Для башен — ещё восемьсот. Для боевого хода — доски, много досок. Хорошо, что лес рядом, но рубить, обрабатывать, возить… Я прикинул — если поставить на дело сотню человек, разделить на артели: одни валят лес, другие обрабатывают, третьи возят, четвёртые ставят… При хорошей погоде и слаженной работе можно управиться за два месяца.

В остроге мы обязательно сделаем место для стрельбища. Такое, как сейчас в Кашлыке, но больше и удобней. Расположим его вдоль северной стены, подальше от жилых изб и пороховых складов.

Пороховые погреба… Это отдельная забота. Их нужно копать глубоко. Крыша двойная, с земляной насыпью между слоями. И обязательно в разных концах острога, чтобы если одни склад загорится от диверсии или несчастного случая, другие уцелели.

Небо начало темнеть, с Иртыша потянуло сыростью. Я направился к своей избе, продолжая обдумывать детали. Не сделать ли амбразуры в стенах — не слишком большие, но достаточные для пищали или даже пушки? Лестницы на боевой ход — не меньше четырёх, по одной у каждой стены. Навесы над боевым ходом хотя бы частичные, чтобы защитить стрельцов от дождя и снега…

Столько всего нужно предусмотреть, столько рассчитать. Но мы справимся. Должны справиться.

Три струга медленно шли по Иртышу, держась ближе к правому берегу. Тяжелые суда сидели глубоко в воде. На бортах виднелись новые дощатые щиты, прибитые поверх обычных бортов. Щиты эти поднимались выше человеческого роста, оставляя лишь узкие щели для наблюдения и стрельбы.

Мурза сидел за стволом березы, чувствуя, как холодная сырость земли проникает сквозь халат. Рядом, растянувшись цепью вдоль опушки мелколесья, притаились его воины. Пятьдесят человек. Каждый уже держал наготове лук с наложенной стрелой. Было решено атаковать сегодня.

Айдар находился справа от мурзы, его молодое лицо побледнело от напряжения. Юлдаш устроился слева, спокойный и сосредоточенный, как старый волк перед охотой. Дальше по линии притаились остальные.

Струги приближались к месту высадки, первый уже начал поворачивать к берегу. Гребцы налегли на весла с одного борта, разворачивая тяжелое судно. Нос уткнулся в песчаную отмель метрах в пяти от берега. Следом подходил второй струг, а третий пока остался чуть поодаль, на глубокой воде.

Карабек напрягся. Сейчас начнется самое важное — высадка. Казаки выйдут из-за своих щитов, станут уязвимыми. Нужно только дождаться, когда они все окажутся на берегу, когда примутся за работу.

Карабек искал глазами Максима. Вот он — показался на корме первого струга. Узнать было легко — худощавый, с небольшой бородкой.

Мурза почувствовал, как сердце забилось быстрее. Еще немного, и все начнется. Сидящий рядом Айдар замер, как натянутая струна, готовый сорваться с места по первому сигналу. По всей линии чувствовалось напряжение — воины ждали команды, ждали мгновения, когда можно будет выпустить накопившуюся ярость.

…Когда слуги унесли остатки трапезы и тяжелый полог шатра опустился за последним из них, в воздухе повисла тишина — густая, как степной туман перед рассветом. Масляные светильники отбрасывали дрожащие тени на узорчатые ковры, превращая их в живое море багряных и золотых волн. В шатре остались только двое — Кутугай и Мир Аслан.

Старый мурза сидел по-степному, поджав под себя ноги, с прямой спиной, несмотря на все годы. Морщины на его лице казались высеченными резцом.

Мир Аслан расположился напротив. Длинные пальцы неторопливо обхватили чашу с кумысом. Он отпил не спеша, глядя поверх края сосуда на собеседника.

Им предстоял сотканный из намеков разговор, который должен решить судьбу Сибирского ханства.

— Когда дом теряет голову, стены могут осесть, если их вовремя не подпереть, — негромко произнес Мир Аслан.

Кутугай покачал серебряную пиалу в руке, наблюдая, как пенится молочно-белый напиток. Кумыс кружился в чаше подобно водовороту.

— Дом Кучума стоит, — его голос прозвучал хрипло, словно камни перекатывались в горном потоке. — Но кто держит подпорку, того и спросят, если дом рухнет.

Слова повисли между ними, как натянутая тетива. Оба понимали — началась игра, где ставкой была власть над бескрайними просторами от Урала до Иртыша. Мир Аслан чуть наклонил голову, и свет выхватил тонкую улыбку в уголках его губ — не насмешливую, но понимающую.

— Мальчик мал, — посол сделал паузу, позволяя словам медленно осесть, как пыль после бури. — Народ слушает старшего — умудренного годами мурзу. Но чтобы народ слушал старшего… — он обвел взглядом шатер, словно видя сквозь войлочные стены все улусы Сибири, — его имя должно звучать вместе с именем эмира Бухары.

Кутугай помедлил и кивнул.

— Имя эмира уважаемо, — в его словах не было подобострастия, только признание силы.

— Эмир не спрашивает рода, — Мир Аслан отставил чашу, и легкий звон металла о металл прозвучал как далекий колокол. — Он мудр, он видит далеко. Он смотрит на руку, что держит меч. На руку, что может удержать Сибирь.

Старый мурза выпрямился. Он догадывался, о чем говорит посол. Бухара готова признать его власть, несмотря на отсутствие священной чингизидской крови. Это было больше, чем он смел надеяться даже в самых дерзких мечтах. С Бухарой спорить никто не будет, особенно сейчас.

Посол достал из складок халата небольшой свиток, но не развернул, лишь положил между ними на ковер. Печать эмира багровела на белом шелке как капля крови на снегу.

— Ханом будет Канай, — голос Кутугая дрогнул на мгновение. — Но пока он учится смотреть на степь глазами правителя — я буду его глазами. И его мечом.

Мир Аслан чуть наклонился вперед. Тени заплясали сильнее, словно сами духи степи прислушивались к их разговору.

— Кто удержит ханскую ставку без крепких друзей? — он помолчал, позволяя вопросу повиснуть в воздухе.

Потом добавил мягко, почти по-отечески:

— В удержании власти нет позора, досточтимый Кутугай. Позор — в потере её. Позор — когда твой народ растаскивают по кускам, как волки павшего оленя.

Кутугай все понимал. В словах посла была горькая правда: склонить голову перед Бухарой — не стыдно. Стыдно — проиграть русским или быть растерзанным другими мурзами, каждый из которых мнит себя достойнее.

— Пусть Канай будет ханом при благословении эмира, — продолжал посол, и голос его лился как мед, сладкий и тягучий. — А ты будешь его правой рукой. Его мудростью. Человек, который держит меч за мальчика, держит и саму землю.

Канай — хан, наследник великого Кучума. Реально власть — у Кутугая. Но под невидимым, но крепким контролем Бухары. Золотая клетка, но клетка просторная, думал Кутугай.

— Мы не даём власть, — Мир Аслан взял кувшин. — Мы укрепляем то, что уже есть. Мы дадим тебе воинов — опытных сарбазов, знающих толк в ружьях. Порох — столько, сколько нужно, чтобы русские запомнили гром твоих пушек… пушки мы тоже дадим. Кузнецов из Самарканда — их сабли режут шелк на лету. Торговые пути откроются, как цветы весной. И слово… — он сделал паузу, — слово, которое услышит каждый улус от Каспия до китайских границ.

Золотой капкан захлопывался медленно, почти нежно. Все, что нужно для удержания власти, лежало перед Кутугаем как спелые яблоки. Но каждое яблоко росло в чужом саду.

Посол понизил голос до шепота, и Кутугаю пришлось подать корпус вперед:

— Кто говорит от имени эмира — говорит для всей степи и всех бескрайних земель Мавераннахра. Кто говорит без него — говорит только для себя, и голос его теряется в ветре.

Истина резала как нож. Без Бухары Кутугай — просто старший среди мурз, обреченный ежеминутно озираться, чтобы не быть убитым. С Бухарой — тот, чье слово признают от Каспия до Иртыша, от Урала до Тянь-Шаня.

Кутугай долго молчал. В тишине слышалось только потрескивание огня да далекое ржание коней. Обычная ночь в становище, но после нее все изменится.

— Пусть будет так, — произнес он наконец с решимостью человека, переступающего через собственную тень. — Хан — Канай, сын Кучума. Но говорить за него буду я.

Мир Аслан едва заметно улыбнулся — улыбкой человека, получившего именно то, за чем пришел:

— Тогда пусть врач сделает то, что судьба уже решила.

Слова прозвучали тихо, как последний выдох, и больше не повторялись. Но оба понимали их смысл, висевший в воздухе подобно запаху полыни перед грозой — речь о смерти Кучума.

Посол взял кувшин с зеленым чаем и влил ароматную жидкость в чашу Кутугая. Чай был из лучших сортов, что везли караваны через Ферганскую долину. Старый мурза принял чашу обеими руками — древний жест уважения — и сделал один глоток. Показавшийся горьким чай обжег горло. Древний ритуал совместного решения судьбы народов был завершен. Они больше не спорили за власть — они поделили её, как опытные мясники разделывают тушу.

— Скоро гонцы отправятся во все улусы, — произнес Кутугай, отставляя чашу. — Пусть знают: хан умирает, но ханство живет.

— И будет жить, — подтвердил Мир Аслан, поднимаясь на ноги. — Я пойду проведать своих людей. Думаю, табиб скоро вернется с вестями.

Последние слова прозвучали почти небрежно, но оба понимали их вес. Табиб — врач из свиты посла — сейчас находился у постели Кучума.

Кутугай остался сидеть, глядя в пустую чашу. На дне остались чаинки, сложившиеся в причудливый узор — гадатели разглядели бы в нем судьбу, но Кутугай видел только то, что уже совершилось. Сделка заключена. Сибирское ханство сохранит видимость независимости — знамена, ханский титул, видимость собственной воли. Но душа его, его истинная сила, будет принадлежать Бухаре. А он, Кутугай, не из рода Чингиза, станет истинным правителем при мальчике-хане. Цена власти оказалась именно такой, какой он ее себе представлял.

Посол вышел из шатра неспешно, без оглядки — как уходят те, кто уверен в завтрашнем дне. Полог опустился за ним бесшумно. Оба знали исход этого вечера, расписанный как по нотам: Канай станет ханом на словах, Кутугай — в действительности, Бухара — невидимой владычицей Сибири.

За стенами шатра поднялся ветер. Гроза шла в степь, и с ней — новое время.

…Карабек сквозь ветви продолжал наблюдать, как казачьи струги медленно приближались к отмели. Весла мерно рассекали темную воду, и каждый всплеск отдавался в висках частым биением крови.

Не отрывая взгляда от реки, мурза нащупал в кожаном мешочке на поясе свернутый кусок ткани. Его пальцы скользнули по шелковистой поверхности. Отрез бухарской материи, тонкой, цвета спелой вишни.

Мурза медленно развернул ткань, держа ее обеими руками. Полоса была длиной в локоть, и когда он растянул ее между кулаками, нити заиграли в пробивающихся сквозь листву солнечных лучах. Старики учили, что звук рвущейся ткани в тишине леса разносится дальше крика и свиста, но слышат его только те, кто ждет. Чужое ухо примет его за треск сухой ветки или шорох крыльев вспугнутой птицы. Это был древний, уже полузабытый татарский сигнал к началу боя из засады.

Карабек перехватил ткань покрепче, готовясь к резкому движению. Его дыхание стало совсем тихим, почти неслышным. Струги уже остановились. Мурза видел казаков на их бортах. Сейчас. Совсем скоро.

Глава 15

…Густой воздух шатра, пропитанный запахом крови и горьких трав, колыхался от порывов степного ветра. Хан Кучум лежал на расшитых подушках, грудь его едва приподнималась в неровном дыхании. Сквозь расстегнутый халат виднелась повязка, уже пропитавшаяся темными пятнами. Пуля застряла где-то глубоко, и татарские лекари лишь разводили руками.

Полог шатра отодвинулся, и вошел Мирзабек-табиб из далекой Бухары. Его ждали. Со страхом или с надеждой — сказать было трудно.

Татарские лекари поспешно отступили в сторону, склонив головы. Один из них попытался было заговорить:

— Почтенный табиб, мы делали все, что могли. Настои из полыни и конского жира, припарки из…

Мирзабек лишь поднял руку, и тот осекся. Бухарец подошел к ложу хана, опустился на колени рядом. Его тонкие и быстрые пальцы осторожно отодвинули повязку. Рана была рваная, с почерневшими краями. Пуля вошла правее сердца, застряв между ребрами.

Кучум застонал, веки его дрогнули. На миг блеснуло сознание, взгляд попытался сфокусироваться на склонившемся над ним человеке.

— Кто… ты? — прохрипел хан. Губы его были сухими и потрескавшимися.

— Я врач. Из Бухары. Эмир прислал меня с посольством, — голос Мирзабека звучал абсолютно ровно и спокойно, без малейшего подобострастия.

Кучум попытался что-то сказать еще, но силы оставили его, и глаза снова закрылись. Мирзабек достал из кожаной сумки у пояса небольшой пузырек из мутного зеленоватого стекла. Жидкость внутри была темной, почти черной, и при движении оставляла маслянистые следы на стенках сосуда.

Татарские лекари переглянулись. Старший, седобородый Ибрагим, которого в ставке считали самым искусным, осторожно приблизился:

— Что это за зелье, уважаемый? Мы никогда не видели…

— Это из земель за Памиром, — коротко ответил Мирзабек, не отрывая взгляда от раненого. — Секрет приготовления знают лишь немногие.

Он осторожно приподнял голову хана, разжал ему челюсти и влил содержимое пузырька. Густая жидкость медленно стекала в горло Кучума. Тот закашлялся, но Мирзабек удерживал его голову, пока все лекарство не было проглочено.

— Это поможет, — произнес бухарец, поднимаясь с колен. В его голосе не было ни обещания, ни угрозы — лишь спокойствие и уверенность.

Он обвел взглядом собравшихся в шатре — трех татарских лекарей, стражника у входа, старую служанку в углу.

— Не тревожьте его до заката. И не давайте больше ничего.

С этими словами Мирзабек покинул шатер так же неспешно, как и вошел. Татарские врачи остались стоять, не решаясь приблизиться к хану. В воздухе повис странный запах — горький, с примесью чего-то металлического.

Дыхание Кучума стало глубже, ровнее. Лицо разгладилось, словно боль отступила. Но вместе с болью, казалось, отступало и что-то еще. Веки его подрагивали, под ними быстро двигались глазные яблоки — хан погружался в сон, но сон этот был не похож на обычное забытье раненого.

В этом сне Кучум шел по бескрайней степи. Трава под ногами была серой, безжизненной. Небо затягивали низкие тучи цвета золы. Он не чувствовал боли в груди, не чувствовал усталости — только странную легкость, словно тело его стало невесомым.

Впереди показалась река. Черная вода текла медленно, без единого всплеска. На берегу стоял старый шаман — Кучум узнал его, это был Байтерек, умерший много зим назад. Шаман указал костлявой рукой на узкий мост из почерневших досок, перекинутый через реку.

— Иди, хан. Твой путь — туда.

Кучум ступил на мост. Доски скрипели под ногами, но держали. С каждым шагом серая степь позади становилась все более призрачной, размытой. А впереди, на другом берегу, сгущалась тьма.

Когда он сошел с моста на противоположный берег, из темноты выступили фигуры. Черные духи — көрмөс, как называли их старики, помнившие древние верования. Их лица были скрыты тенью, но Кучум чувствовал взгляды — холодные, нечеловеческие.

— Теперь ты с нами, — произнес один из них, и его голос прозвучал как шелест сухих листьев, как скрип старого дерева, как последний выдох умирающего.

Кучум хотел ответить, но не смог ничего сказать. Он хотел повернуться, уйти через мост, но ноги словно приросли к черной земле. Духи обступали его все плотнее, и тьма смыкалась вокруг…

В шатре старый Ибрагим склонился над ханом, прислушиваясь к его дыханию. Оно казалось ровным, слишком ровным для человека с пулей в груди. Лицо Кучума оставалось спокойным, почти умиротворенным, но что-то в этом спокойствии пугало старого лекаря больше, чем предсмертная агония.

За пологом шатра садилось солнце, окрашивая степь в рыжие тона.

Маметкул стоял в тени большого войлочного шатра, прислонившись здоровым плечом к деревянной опоре. Вечерние сумерки окутывали татарскую ставку густым туманом, в котором растворялись очертания юрт и повозок. Костры уже зажглись по всему стану, их неровный свет выхватывал из темноты фигуры воинов, лошадиные морды, блеск оружия. Но взгляд Маметкула был прикован только к одному месту — к богато украшенному шатру, около которого на расшитых коврах сидели двое.

Старый мурза Кутугай, седобородый и хитрый, как степная лиса, неторопливо потягивал кумыс из серебряной чаши. Рядом с ним расположился посол из Бухары — Мир Аслан, тоже не молодой, в богатом халате, расшитом золотыми нитями. Они о чём-то негромко переговаривались, и хотя Маметкул не слышал слов, каждый их жест, каждая улыбка вонзались в него острее стрелы.

Левая рука Маметкула, висевшая на грубой перевязи из конской кожи, пульсировала тупой болью. Рана, полученная в схватке с братом Ишимом, ещё иногда кровоточила сквозь повязки. Он вспомнил, как они оба ворвались в ханский шатер, когда отец лежал без сознания после ранения казачьей пулей. Как схватились за отцовскую печать. Как сверкнула в полумраке шатра сабля Ишима, как брызнула кровь — сначала его собственная, когда лезвие полоснуло по предплечью, а потом братская, когда его клинок нашёл сердце младшего сына хана.

Но что толку? Печать он так и не получил. Хитрый Кутугай будто знал заранее, что будет. Старый лис обвинил Маметкула в братоубийстве и в покушении на власть и вытащил на свет малолетнего Каная — тринадцатилетнего мальчишку, сына от младшей жены Кучума.

— Вот истинный наследник!" — провозгласил тогда Кутугай, — Чистый душой и сердцем! При нём я буду аталыком, наставником и защитником, пока он не возмужает!

Маметкул скрипнул зубами, вспоминая это. Аталык… защитник… Но какой из Кутугая защитник? Он защищает только свою власть, свои богатства, свой выводок сыновей и внуков, которых уже начал расставлять на все важные должности в войске.

А сейчас и Бухара… Маметкул видел, как Мир Аслан передал Кутугаю какой-то свиток с печатями, как старый мурза благосклонно кивал, слушая речи посла. Бухарские купцы всегда имели большое влияние в ханстве. И если теперь Бухара поддержит Кутугая и его марионетку Каная…

Ветер донёс обрывок разговора. «…великий эмир благословляет…» — услышал Маметкул голос посла. Кутугай что-то ответил, и оба негромко засмеялись. Этот смех резанул Маметкула острее ножа. Они смеются! Делят его наследство, его власть, его земли, а он стоит здесь, раненый, униженный, отстранённый от всего!

Маметкул был крупным мужчиной, широким в плечах, как все потомки Чингисхана. Его чёрная окладистая борода, которой он всегда гордился, сейчас казалась ему спутанной и неухоженной — несколько дней он в приступе злобы не подпускал к себе слуг. В тёмных глазах плясали отблески костров, но это были не просто отражения огня — это была ярость, которая жгла его изнутри с того самого момента, как он понял, что проиграл.

Тридцать лет жизни, думал он, глядя на беседующих. Еще ребенком он начал ждать своего часа. Мальчиком учился владеть саблей и луком, юношей водил отряды в набеги, мужчиной командовал сотнями воинов в битвах. Он проливал кровь за это ханство, за эти земли, за власть отца! А теперь какой-то старый интриган и чужеземец решают судьбу Сибири без него!

Костёр возле шатра вспыхнул ярче — кто-то подбросил сухих веток. В этом свете Маметкул ясно увидел лицо Кутугая — морщинистое, но всё ещё крепкое, с острыми глазами и тонкими губами, которые сейчас растягивались в довольной улыбке. Старик поднял чашу, как будто предлагая тост, и Мир Аслан ответил тем же жестом.

— Нет, так не будет! — злобно пробормотал Маметкул.

Его лицо исказилось от злости, на скулах заиграли желваки. Правая рука невольно потянулась к рукояти сабли, но тут же опустилась.

— Оставайся спокоен и не торопись, — сказал себе Маметкул. — Время придет.

…Карабек готовился рвануть ткань. Еще чуть-чуть, и…

Грохот разорвал тишину раньше, чем его пальцы успели дернуть шелк. С ближайшего струга полыхнуло белым дымом, и тут же воздух наполнился свистом и треском. Картечь врезалась в заросли, сбивая листву, расщепляя ветви, впиваясь в стволы деревьев с глухими ударами.

— Аллах! — вскрикнул кто-то справа, и крик оборвался хрипом.

Карабек инстинктивно прижался к земле. Рядом послышался тяжелый шорох — один из его воинов повалился навзничь, раскинув руки. Кровь толчками выплескивалась из разворованной груди, впитываясь в сухую землю.

Второй залп ударил прежде, чем мурза успел понять, что происходит. Стреляли со всех трех стругов разом. Картечь косила все живое, превращая укрытие в ловушку. Молодой татарин, что лежал в пяти шагах от Карабека, дернулся и захрипел — свинцовая крошка изрешетила ему грудь. Он попробовал подняться на четвереньки, но силы покинули его, и он ткнулся лицом в опавшие листья.

— В лес! Назад! — заорал Карабек, вскакивая на ноги и пригибаясь.

Но его голос потонул в грохоте третьего залпа. Деревья вокруг трещали под ударами картечи. Кора летела во все стороны, обнажая светлую древесину. Старый Мустафа, лучший лучник отряда, схватился за горло и повалился на колени. Между его пальцев хлестала кровь. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы и кровавые пузыри.

Уцелевшие татары бросились врассыпную. Кто-то побежал вдоль берега, надеясь укрыться там, но тут же был сражен еще одним залпом.

Карабек видел, как его воины падают один за другим. Молодой Ахмет, которому едва исполнилось семнадцать, пробежал всего несколько саженей, прежде чем картечь настигла его. Он упал, продолжая ползти, оставляя за собой кровавый след, пока не затих окончательно.

С бортов стругов уже спрыгивали казаки. Они шли цепью, держа пищали наготове. Шли добивать раненых. Спокойно и без жалости.

— В лес! — крикнул кто-то из татар оставшимся в живых.

Их оставалось уже не больше двух десятков. Они бежали, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь кустарник. Ветви хлестали по лицам, цеплялись за одежду. Сзади слышались выстрелы и крики преследователей.

Вдруг впереди между деревьями мелькнули фигуры. Это были казаки — другой отряд, зашедший с тыла. Они стояли за деревьями плотной цепью, перекрывая путь к отступлению, с поднятыми пищалями.

— Огонь! — раздалась команда.

Залп с двух сторон превратил остатки отряда в кровавое месиво. Татары падали, сраженные перекрестным огнем. Некоторые пытались укрыться за деревьями, но казаки методично обходили их, расстреливая в упор.

Карабек прислонился спиной к толстому дубу, тяжело дыша. В левом плече горела рана от картечи, кровь пропитала кафтан. Он выхватил саблю, надеясь убить хотя бы кого-нибудь из врагов.

Казак в кольчуге вышел из-за дерева прямо перед мурзой. Карабек бросился вперед, но грянул выстрел, и наступила темнота.

Тело мурзы повалилось на опавшую листву рядом с красным лоскутом бухарской ткани, который так и не успел разорвать. Шелковистая материя трепетала на легком ветру, постепенно пропитываясь кровью.

Бой — если это можно было назвать боем — закончился. Из полусотни татар не уцелел никто. Казаки методично проверяли тела, добивая тех, кто еще подавал признаки жизни.

В перелеске воцарилась тишина, нарушаемая только карканьем воронов, уже слетавшихся на запах крови.

Я шел по берегу,

Чуть позади следовали Матвей Мещеряк, Иван Кольцо и Прохор Лиходеев.

— Там они все, — сказал я, показывая на лес. — Ждали. Думали, что мы у них в руках.

Полсотни татар таились среди кустов и мелколесья, ожидая, когда мы высадимся и начнем работать. Идеальный момент для резни. Но не получилось, и теперь лес пропитался их кровью. Мы ударили со стругов, а перед этим тихо и осторожно подвели свои отряды в тыл.

— Вот он, наш спаситель, — добавил я. — Митя со своей трубой. Если б не он… Расслабились мы. Думали, что все большие отряды татар ушли. И было на то похоже, никто их давно не видел. Ни наши, ни остяки, ни вогулы. А они затаились и ждали. И если бы не Митя…

Я показал на молодого казака, сейчас бродившего по берегу.

Парень с недавних пор буквально прилип к мастерской, наблюдая, как я шлифую линзы, используя самодельные приспособления и абразивы. Сначала я пытался отправить его прочь — работа требовала сосредоточенности, а постоянные вопросы отвлекали. Но упорство победило мое сопротивление, я начал учить, а Митька оказался очень смекалистым и схватывал все на лету.

Митя увлекся линзами настолько, что не описать словами. Сутками не выходил из мастерской, и безумное упорство дало свои плоды — он сделал подзорную трубу длинной в два локтя и с увеличением раз в двадцать. Я и не думал, что такое возможно.

А потом он спас всех нас — разглядел в лесу спрятавшихся татарских разведчиков. Сквозь обычную подзорную трубу, а тем более невооруженным глазом, это было сделать невозможно.

— Одна такая труба стоит десятка лазутчиков, — задумчиво сказал Ермак.

— Больше, — хмыкнул Мещеряк. — Даже сто человек не увидят того, что разглядит один через эти стеклышки.

Митя ходил довольный до умопомрачения. Пытался выглядеть серьезным, но получалось у него это не особо. Ну и пусть! Скромность не всегда украшает, а сегодня он заслужил право ходить с задранным носом — как ни крути, именно его увлечение линзами спасло весь наш отряд. И меня в том числе.

Теперь над ним уже никто не смеется.

— Давай его в разведчики к тебе отправим, — предложил Прохору Ермак. — Он со своей трубой увидит все, что только есть.

— Давай, — обрадовался Прохор. — Конечно, давай. Нам такие люди нужны!

— Эээ, — не согласился я. — Пусть он будет у тебя, но пока ему хочется возиться со стеклами — надо, чтоб он ими и занимался. Пусть вторую такую же сделает, если сумеет. Две — это всегда лучше, чем одна! А обращаться с трубой пусть кого-нибудь из разведчиков научит. Там всего-то и надо — не разбить ее! Наука нехитрая.

— Можно и так, — развел руками Прохор. — Я согласен. Если десяток таких труб у нас будет, то со стен запросто вражеских лазутчиков разглядим. И пусть только попробует кто-нибудь ее уронить! Я того сам уроню! Головой об сосну, чтоб поумнел. Два раза, а то у моих лбы прочные.

Засмеялись все, кроме Ермака.

Атаман, несмотря на невероятную удачу, выглядел спокойным и даже каким-то печальным. Шел, разговаривал с нами, но думал будто о чем-то другом.

— Что с тобой, Ермак Тимофеевич? — спросил я. — Что за тоска?

Он только махнул рукой.

— Сон я видел. Странный. Будто явь, а не сон. Видел я Кучума, идущего к какой-то реке с черной водой. Лицо бледное, будто всю кровь он потерял. Заметил он меня, оскалился-улыбнулся. А потом сказал:

— Я ухожу, но скоро вернусь за тобой.

Глава 16

Холодный ветер гнал по степи колючую пыль, словно сама земля оплакивала своего владыку. В центре огромного лагеря возвышался шатер из белого войлока — последнее пристанище хана Кучума. Казачья пуля, выпущенная из пищали при штурме Кашлыка, пробила грудь великого правителя Сибирского юрта, и рана оказалась смертельной.

Рана — а не лекарство таинственного бухарского врача, сразу после смерти уехавшего обратно. Во всяком случае, безопаснее считать, что рана. Лучше не ссориться сейчас с Бухарой и с ее ставленниками. После пули в груди все равно не выживают.

Вокруг ханского шатра собрались тысячи воинов. Они стояли молча, опустив головы. Ближе всех к шатру расположились мурзы и беки в богатых халатах, подбитых мехом. Среди них выделялся мурза Кутугай — старик с седеющей бородой и хитрым прищуром глаз. Он стоял рядом с тринадцатилетним Канаем, младшим сыном Кучума, положив тяжелую руку на плечо мальчика.

Канай дрожал — то ли от холода, то ли от страха перед грузом внезапно свалившейся на него ответственности. Худощавый подросток в слишком большом для него парадном халате выглядел потерянным среди суровых воинов. Его детское лицо было бледным, а в глазах стояли невыпролитые слезы. Кутугай время от времени сжимал плечо мальчика, напоминая о необходимости держаться достойно перед войском.

В стороне, окруженный лишь несколькими верными нукерами, стоял Маметкул — старший сын Кучума. Его лицо было мрачнее тучи. Он каждый день проклинал себя за несдержанность, которая привела к драке за наследие и к гибели его брата Ишима. Этим и воспользовался опытный в интригах Кутугай, отстранив его от престола с помощью совета мурз и передав формальное правление малолетнему Канаю.

Маметкул сжимал рукоять сабли так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он видел, как Кутугай нашептывает что-то Канаю, как другие мурзы почтительно склоняют головы перед новым аталыком. Маметкул прекрасно понимал — власть ушла в руки хитрого и умного Кутугая. Мальчишка Канай — лишь марионетка. И таким он останется, даже когда повзрослеет. Маметкул вспоминал себя в тринадцать лет — уже тогда он был настоящим воином, почти ни в чем не уступавшим взрослым мужчинам. А Канай… Наверное, слишком многое в его воспитании доверили женщинам.

А может, это и к лучшему. Сдаваться Маметкул не собирался. Канай слаб, безволен и будет таким всегда — что ж, пусть так. Одним врагом меньше. Может, он даже избежит судьбы Ишима. Немыслимо представить, чтобы Канай, даже когда станет взрослым, выхватил саблю, когда к нему в шатер зайдет он, Маметкул, и скажет, что тот больше не хан.

Из шатра вышел старый мулла Абдул-Латиф в белой чалме и длинном халате. Его борода была седа как снег, а глаза красны от бессонных ночей, проведенных в молитвах над умирающим ханом. Он поднял руки к небу и начал читать заупокойную молитву. Его дрожащий голос разносился над притихшим лагерем:

— Инна лиллахи ва инна илайхи раджиун… Воистину, мы принадлежим Аллаху и к Нему мы вернемся…

Тысячи воинов опустились на колени. Канай тоже попытался встать на колени, но Кутугай удержал его, прошептав:

— Хан не преклоняет колен. Ты теперь хан, помни об этом.

Мальчик выпрямился, стараясь казаться выше и старше. Кутугай удовлетворенно кивнул — парень понятливый и послушный.

Четверо дюжих воинов вынесли из шатра носилки, покрытые богатым ковром. Под ковром угадывались очертания тела, завернутого в белый саван по мусульманскому обычаю. Кучум был силен даже в старости — его могучее тело требовало усилий четверых мужчин.

Процессия двинулась к месту погребения. Впереди шел мулла, за ним несли тело, следом шествовал Канай в сопровождении Кутугая, далее — мурзы и беки, и наконец — простые воины. Маметкулу пришлось идти в общей толпе знати, что для него стало дополнительным унижением.

Могила была выкопана на вершине небольшого холма с видом на восток — туда, где за сотни верст лежал потерянный Искер. Яма была глубокой, стены укреплены досками. По степному обычаю, рядом с могилой держали оседланного коня Кучума — вороного жеребца с белой звездой во лбу. Конь беспокойно фыркал и бил копытом, словно чувствуя, что его ждет.

Тело опустили в могилу. Мулла продолжал читать молитвы, его голос то возвышался, то падал до шепота. Канай стоял у края могилы, и Кутугай подтолкнул его вперед:

— Скажи слово, хан. Войско ждет.

Канай сглотнул, его голос сорвался, когда он начал говорить:

— Отец мой, великий Кучум-хан… — мальчик запнулся, не зная, что произнести дальше.

Кутугай знал, что мальчик ничего не скажет. Он мог бы подготовить его к тому, что надо произнести речь, но не стал этого делать. Похороны Кучума должны еще раз показать, кто здесь главный.

Поэтому мурза громко и четко произнес, обращаясь ко всем собравшимся:

— Великий Кучум-хан пал в битве за землю предков! Его дух будет вечно охранять степи Сибири! Но живые должны думать о живых. По воле Аллаха и решению совета мурз, ханом Сибирского юрта является Канай, сын Кучума. Я, мурза Кутугай, клянусь быть его аталыком и защищать его, пока он не достигнет совершеннолетия!

— Канай-хан! Канай-хан! — закричали воины, ударяя оружием о щиты.

Но крики были не такими громкими и воодушевленными, как когда-то при Кучуме. Многие воины украдкой поглядывали на Маметкула, который стоял как каменное изваяние.

Внезапно Маметкул шагнул вперед. Все затаили дыхание. Кутугай снова положил руку на саблю, его нукеры напряглись. Но Маметкул лишь подошел к могиле, достал из-за пояса кинжал — личное оружие отца, подаренное ему много лет назад, — и бросил его в могилу.

— Прощай, отец, — сказал он громко.

Затем он развернулся и, не глядя ни на Каная, ни на Кутугая, направился к своему шатру. За ним последовали его немногочисленные сторонники.

Кутугай удовлетворенно выдохнул. Главная опасность миновала — Маметкул не стал оспаривать решение совета прямо сейчас. Но мурза прекрасно понимал, что это лишь временное затишье. Маметкул был сыном своего отца — гордым, упрямым и жестоким. Он не смирится с потерей власти.

Начали засыпать могилу. Земля глухо стучала о саван. Канай вздрогнул от этого звука. Кутугай наклонился к нему и прошептал:

— Не показывай слабости. Ты хан. Запомни это.

Когда могилу засыпали полностью, над ней возник высокий курган. Затем подвели вороного коня Кучума. Животное заржало и попятилось, но крепкие руки держали его. Мулла прочитал короткую молитву, и воин одним точным ударом перерезал коню горло. Кровь брызнула на снег, окрасив его в алый цвет. Коня повалили рядом с курганом — он составит компанию своему хозяину в загробном мире.

После этого начался поминальный пир. В больших котлах варилась конина, баранина, готовился плов. Кумыс лился рекой. Но веселья не было — все понимали, что со смертью Кучума заканчивается целая эпоха. Сибирское ханство потеряло свою столицу, своего сильного правителя, и теперь его ждали смутные времена.

Канай сидел в ханском шатре на месте отца. Богатая шуба лежала на его плечах, но мальчик все равно дрожал. Перед ним стояла чаша с кумысом, но он не притрагивался к ней. Кутугай сидел по правую руку от него.

— Ты должен поесть, хан, — сказал Кутугай. — Воины смотрят на тебя.

— Я не голоден, — прошептал Канай.

— Голоден ты или нет — не важно. Важно показать силу. Ешь.

Канай послушно взял кусок мяса и начал жевать. Мясо было жестким и застревало в горле, но он заставлял себя глотать.

Несколько мурз по очереди обращались к Канаю с вопросами, но на все отвечал Кутугай, лишь иногда спрашивая Каная для видимости.

…Ночью, когда пир закончился и лагерь погрузился в тревожный сон, Маметкул сидел в своем шатре с несколькими верными людьми. Среди них был и старый воин Айрат, служивший еще отцу Кучума.

— Это позор, — сказал Айрат, сплевывая в огонь. — Мальчишка на троне, а за него обо всем говорит Кутугай. Твой отец поднялся бы из в могилы, если б узнал.

— Отец сам во всем виноват, — мрачно ответил Маметкул. — Он слишком долго медлил с выбором наследника. И теперь Сибирское ханство погибнет. Канай — слабак, Кутугай — властолюбец, который думает только о себе. Они не смогут вернуть Искер. Скорее всего, теперь всем будет заправлять Бухара.

— Что ты будешь делать? — спросил другой нукер.

Маметкул долго молчал, глядя на огонь. Пламя отражалось в его темных глазах, делая их похожими на глаза волка.

— Подождем, — наконец сказал он. — Кутугай силен сейчас, но такая власть непрочна. Придет время, и я заберу то, что принадлежит мне по праву. А пока… пусть думают, что я смирился.

В это же время в ханском шатре Канай лежал на отцовском ложе, укрывшись шубами, но сон не шел к нему. Мальчик думал об отце — суровом, но справедливом, о брате Ишиме, которого убил Маметкул, о том, что теперь он, тринадцатилетний мальчик, должен править огромной ордой в самое тяжелое для нее время.

Кутугай не спал тоже. Он сидел у входа в шатер, размышляя о будущем. Власть фактически была в его руках, но удержать ее будет непросто. Маметкул не смирится, другие мурзы тоже захотят своей доли влияния. А казаки в Кашлыке с каждым днем укрепляются. Нужно было действовать осторожно и хитро, натравливая врагов друг на друга.

Медный колокол над воротами Кашлыка загудел тревожно и протяжно. Его гулкий голос покатился над крепостными стенами, над кривыми улочками посада, над приземистыми избами и юртами. Люди бросали работу, выходили из домов, спешили к площадке перед острогом — внутренней крепостью, где обычно объявляли важные вести.

Казаки шли размашистым шагом, позвякивая саблями, другие семенили настороженно, держась кучками. Все переглядывались тревожно — что стряслось? Неужто татары снова идут на приступ? Или случилось что-то еще хуже?

— Чего звонят-то? — спрашивал седобородый казак у товарища.

— А бес его ведает. Может, царь решил подмогу прислать?

— Ага, подмога… Если б хотел, давно бы отправил.

Толпа густела, гудела встревоженными голосами. Вогулы и остяки жались у края площади. Татары, которым дозволено было жить в городе, стояли отдельной группой, хмуро поглядывая на собравшихся.

Наконец из ворот острога вышел сам Ермак. Высокий, в собольей шапке и богатом кафтане, подбитом мехом. Обычно он одевался проще. За ним следовали сотники и другие руководители отряда. Атаман остановился на возвышении, окинул взглядом притихшую толпу. Молчал долго, словно подбирая слова. Лицо его было строго и торжественно.

— Православные! — начал он громко, чтобы слышали даже стоявшие у самых дальних изб. — И все живущие в граде Сибире! Объявляю вам весть великую. Хан Кучум, бусурманский государь…

Он сделал паузу. Толпа замерла.

— … мертв. Помер от ран, полученных при последнем приступе к нашим стенам.

Мгновение стояла тишина. Потом кто-то из казаков крикнул:

— Слава Богу! Издох нечестивый!

И тут площадь взорвалась криками. Казаки кидали вверх шапки, обнимались, крестились размашисто. Сколько людей погибло из-за татарского хана, но справедливость в конце концов восторжествовала.

— Божья воля свершилась! — кричали одни. — Святой Никола-угодник нам подсобил! — вторили другие.

Немногочисленные стрельцы били в бердыши древками о землю — так издавна выражали радость служилые люди. Бабы всплёскивали руками, причитали радостно:

— Батюшки светы! Неужто война кончится?

Остяки и вогулы переговаривались на своих языках, кивали одобрительно — они давно уже перешли под руку Ермака и платили ясак русским вместо Кучума. Они тоже надеялись, что со смертью хана настанет мир на этой многострадальной земле.

Но не все ликовали. Несколько старых казаков стояли в стороне, хмуря седые брови. Один из них, Семён по прозвищу Косой, покачал головой.

— Рано радуетесь, православные. У Кучума сыновья остались, племянники. Да и мурзы татарские меж собой грызться начнут за власть.

Рядом стоявший Фрол подхватил:

— Верно говоришь. Теперь каждый царевич себя ханом объявит. Того и гляди, друг на друга пойдут, а мы меж ними окажемся.

Многие понимали — смерть Кучума не конец войны, а может, только начало новой смуты. Пока был живой хан, хоть и свергнутый, татары имели единого вождя. Теперь же Сибирское ханство могло распасться на уделы, и воевать придётся с каждым князьком отдельно. Хотя такая война, может, будет и проще.

У городских татар в глазах читалась растерянность — что теперь будет с их родами, с их землями? Не начнётся ли теперь большая резня между родами, и не втянутся ли в неё их родственники?

Ермак поднял руку, призывая к тишине.

— Завтра отслужим молебен в часовне! А пока — по домам расходитесь, да без лишнего шума. Дозоры — глаз не смыкать! Ворота крепче запирать! Война не кончена, покуда последний враг не захочет жить в мире!

Люди начали медленно расходиться. Радостные возгласы ещё звучали, но уже тише. Многие шли задумчивые, переговариваясь вполголоса. Что принесёт завтрашний день? Покорятся ли татарские князья? Соберут новое войско или передерутся между собой за престол?

Семён Косой сплюнул на землю.

— Эх, братцы… Змею-то мы голову отрубили. Но у змея-то, может, голов поболе на шее вырастет…

…Ранним утром в ставку вошел человек, закутанный в потрепанный халат. Пыль степных дорог въелась в складки его одежды, лицо обветрено до черноты. Стражи у входа узнали его — Карабай, один из лазутчиков покойного хана. Мурза Кутугай принял его в своей юрте, отослав всех слуг. Только двое нукеров остались у входа, повернувшись спинами к разговаривающим.

Карабай опустился на колени, приложил правую руку к сердцу. Кутугай кивнул, разрешая говорить. Лазутчик выпрямился, но остался на коленях — новый правитель еще не утвердился настолько прочно, чтобы пренебрегать церемониями.

— Господин, казаки нашли то, что нужно для пороха на Тоболе, — начал Карабай хриплым от дорожной пыли голосом — Теперь у них будет свой порох, много пороха. Они будут стрелять из пушек, не останавливаясь.

Кутугай поморщился. Эта новость была очень плохой. Просто хуже некуда. И как теперь штурмовать Кашлык?

— Продолжай, — коротко приказал мурза.

— Они начали строить город-крепость на слиянии Иртыша и Тобола. Место выбрано умно — высокий берег, хороший обзор, вода с двух сторон. Называют его Тобольск, — Карабай сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я своими глазами видел, как тащат лес, как копают землю. Стены будут выше и толще, чем в Кашлыке. На углах — башни для пушек.

— А что говорят вогулы? Это было их священное место, я помню.

— Ермак смог договориться с ними. Он умен, господин. Он не грабит, как делали наши сборщики ясака. Он торгует и одаривает. У него есть соль — целые мешки привезли. Есть стеклянные бусы, железные ножи. Женщины вогульские ходят теперь в его украшениях, мужчины хвалятся блестящими русскими топорами.

Карабай замолчал, опустив глаза. Кутугай понимал, о чем не договаривает лазутчик. Местные племена, которые веками платили дань Сибирскому ханству из страха, теперь окончательно видели альтернативу. Русские предлагали не только товары, но и защиту. От кого защиту? От татар, конечно. Ермак разрешил им жить так, как они хотят, а сам неспеша и тихо переманивает к себе их людей и укрепляет власть.

— Что еще? — Кутугай старался говорить спокойно, хотя внутри все кипело от разочарования и злости.

— Ермак принимает всех, кто приходит с миром. Его люди берут в жены местных женщин — не насильно, как наши воины, а с выкупом и свадьбой. Один казачий сотник женился на знатной шаманке остяков.

— Хитер проклятый урус, — процедил Кутугай сквозь зубы.

— Многие бедняки из окрестных улусов перебираются в Кашлык. Говорят, что под защитой русских пищалей жить спокойнее, чем в степи, где каждый день можно ждать набега.

Карабай поднял глаза на мурзу:

— Господин, я видел их новые укрепления в Тобольске. Это будет не Кашлык, который можно было взять внезапным ударом. Это будет настоящая крепость.

— Довольно! — резко оборвал его Кутугай. — Ты можешь идти. Отдохни, поешь. Потом получишь награду за службу.

Карабай поклонился и вышел из юрты, оставив мурзу наедине с невеселыми мыслями.

Кутугай встал, прошелся по юрте. Под ногами хрустел песок, нанесенный ветром через щели. Власть, доставшаяся ему после смерти Кучума, была хрупкой, как первый лед на реке. Формально он был регентом при малолетнем Канае, сыне покойного хана. Но все понимали — настоящая власть в его руках. И теперь эта власть под угрозой.

Мурза взял кувшин с кумысом, налил, сделал несколько глотков. Кислый напиток обжег горло, но не принес ясности мыслям. Проблема была не только в русских. Проблема была в его собственных людях.

Если он не будет бороться с казаками, его сочтут слабым. Уже сейчас шептались по юртам — мол, Кутугай побоится Ермака, он не Кучум. Даже те мурзы, которые сами не хотели воевать, использовали это как повод для интриг. Вчера только Али-бек, владелец тысячи юрт, как донесли, говорил, что настоящему вождю татар не пристало прятаться в степях, когда враг стоит на исконных землях.

Но как воевать? Момент упущен. Упустил его, правда, сам Кучум, но кто теперь об этом вспоминает? Когда казаки только пришли, можно было задавить их числом. Потом они взяли Кашлык. Теперь же… Теперь у них будет неприступная крепость, порох, пушки с запасом пороха. Теперь они не зависят от обозов из Руси.

Мурза вспомнил последнюю попытку взять Кашлык. Сколько воинов полегло под казачьим огнем…

И это был Кашлык — старая крепость с непрочными стенами. Что же будет с Тобольском, который строят по всем правилам военного искусства? Не подойти с таранами и осадными башнями — казачьи пушки разнесут их на щепки еще за полверсты. И не взять измором — у осаждающего татарского войска продовольствие быстрей кончится.

Кутугай снова сделал глоток кумыса. В голове начал формироваться план. Если нельзя победить силой, нужно искать другие пути. И такой путь был — Бухара.

Он признал старшинство эмира над Сибирским ханством. Это было унизительно, но необходимо. Бухарцы имели настоящую армию — с пушками, с обученными янычарами, с инженерами, знающими осадное дело. Если эмир все-таки поможет…

Мурза усмехнулся. Бухарцы не станут помогать просто так. Им нужны торговые пути, нужна дань, нужны меха. Придется платить, и платить дорого. Но есть у него и козырь в рукаве.

Через сибирские земли пойдут караванные тропы из Бухары в Сибирь. Богатые караваны с шелками, пряностями, драгоценными камнями. А назад — с мехами. Если намекнуть бухарскому эмиру, что без помощи эти караваны могут стать добычей казаков… Более того, можно даже подсказать Ермаку, какими путями пойдут купцы. Пусть казаки нападут на один-два каравана. Тогда бухарцы сами захотят разделаться с русскими.

Кутугай прошелся по юрте еще раз. План рискованный, но другого выхода он не видел. Нужно удержать власть, а для этого — показать силу. Пусть не свою, но силу своих союзников. А там, глядишь, можно будет натравить бухарцев и русских друг на друга, а самому остаться в стороне.

Мурза подошел к выходу из юрты, отодвинул полог. Степь расстилалась до самого горизонта, выжженная летним солнцем. Где-то там, на севере, казаки возводили свой город. Строили будущее, в котором не будет места для власти степных ханов.

Кутугай стиснул кулаки. Нет, он не сдастся. Пусть не прямо, пусть через интриги и чужие руки, но он будет бороться. Иначе его имя сотрут из памяти, как стерли имена многих мурз, покорившихся чужеземцам.

Вернувшись в юрту, он позвал писца. Нужно составить послание в Бухару. Очень деликатное, в котором между строк читалась бы угроза караванной торговле. И одновременно — подготовить своих лазутчиков. Если план не сработает, нужно будет вовремя донести казакам о маршрутах бухарских купцов. Пусть Ермак думает, что это его удача. Пусть не знает, чья рука направляет события.

Кутугай снова сел на ковер, скрестив ноги. Власть — это не только сила, это умение использовать чужую силу в своих целях. Кучум этого не понял, потому и погиб. Но Кутугай умнее. Он выживет в этой игре, даже если для этого придется стравить между собой всех — русских, бухарцев, остяков и вогулов, небеса и подземный мир.

Писец вошел в юрту, неся письменные принадлежности. Кутугай начал диктовать, тщательно подбирая слова. Каждая фраза должна иметь двойной смысл, каждый намек — бить точно в цель. Это его война. Война не мечей, но умов. И в этой войне у него очень хорошие шансы на победу.

Я шел вдоль северной стены тобольского острога, проводя ладонью по гладко отесанным бревнам лиственницы. Смола еще местами выступала янтарными каплями, источая терпкий запах свежей древесины. Месяц работы — и вот она, маленькая крепость на стрелке между Иртышом и Тоболом. Я остановился, оглядывая результат наших трудов, и не мог сдержать довольной улыбки.

Стены поднимались на добрых три сажени в высоту — шесть метров крепкой сибирской лиственницы, слегка заостренной сверху. Я помнил, как мы валили эти деревья в тайге, как волокли их к месту стройки, как вкапывали в землю.

Я дошел до башни и поднялся по лестнице наверх. Девять метров высоты — отсюда вся округа как на ладони. В каждой башне мы установили по паре пушек. Железные жерла поблескивали в лучах осеннего солнца, направленные в разные стороны для кругового обстрела.

С высоты башни весь острог был виден как на ладони — правильный квадрат со стороной в полторы сотни метров. Шестьсот метров периметра крепких стен, четыре мощные башни по углам, выступающие вперед для флангового огня. В Кашлыке было все гораздо проще, примитивнее и не так надежно. А здесь все по уму, по правилам фортификации.

Внутри острога кипела жизнь. Дымили трубы кузниц. Рядом располагалась плотницкая мастерская. Дальше тянулись склады — длинные приземистые срубы с толстыми стенами и маленькими окошками под самой крышей. В них хранились наши запасы пороха, свинца, продовольствия. Отдельно стояли соляные амбары.

Жилые избы теснились в восточной части острога, поближе к реке.

Я спустился с башни и направился к воротам. Массивные створки из трех слоев толстых досок, скрепленных железными полосами крест-накрест. Петли я ковал сам — каждая весом в два пуда, из лучшего железа, что удалось выплавить. Обычные петли с трудом бы выдержали вес таких ворот, а эти будут служить десятилетиями.

Нас тут семьдесят человек гарнизона — вроде и немало для такого острога. Каждый казак стоил десятков врагов, находясь за крепкими стенами. Но если татары соберут действительно большое войско, как в прошлом году… Четыреста человек у Ермака на два поселения — это очень мало. В Кашлыке осталось триста с лишним, здесь семьдесят. Силы распылены.

Я подошел к пороховому погребу — особо укрепленному срубу с двойными стенами, засыпанными землей. Порох — наше главное преимущество, его надо охранять, хотя и он не всесилен.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены острога в золотистый цвет. Я поднялся на стену по лестнице и встал на боевой площадке, глядя на слияние двух огромных сибирских рек. Здесь, на этом месте, вырастет большой город — я знал это точно. Торговый путь из Руси в Азию, административный центр всей Сибири. Но пока — только маленький острог, наш форпост в бескрайней тайге.

Снизу донесся запах еды — в пекарне готовили ужин для гарнизона. Жизнь в остроге входила в свою колею, обретала ритм и порядок.

Я еще раз окинул взглядом наше творение. Хорошая работа. Прочная маленькая крепость, которую так просто теперь не возьмешь. Правильные стены, мощные башни, надежные ворота. Есть запасы, есть мастерские, есть порох и пушки. Если татары придут небольшим отрядом — отобьемся вообще без потерь. А потом, даст Бог, укрепимся еще больше.

Глава 17

Абдулла-хан II медленно расхаживал по своему приемному залу в бухарском дворце, его мягкие сафьяновые туфли беззвучно ступали по узорчатым коврам из Герата. Помещение, которое называли «диван-хана», представляло собой просторную комнату с высокими сводчатыми потолками, украшенными изразцами бирюзового и золотого цветов. Через решетчатые окна проникал мягкий утренний свет, создавая причудливые тени на полу.

Эмир остановился у низкого резного столика из орехового дерева, на котором лежали два свитка, запечатанные воском. Он взял первое письмо, сломал печать и развернул послание от Мир Аслана, своего посла в Сибирь. Глаза эмира быстро пробегали по строкам, написанным четким арабским почерком.

«Великому эмиру Бухары, повелителю правоверных, да продлит Аллах его дни, — начиналось письмо. — Спешу сообщить вашему величеству о событиях великой важности. Хан Кучум, правитель Сибирского юрта, после лечения нашим уважаемым доктором, скончался от ран, полученных в битве с казаками. На престол возведен его малолетний сын Канай, которому едва исполнилось тринадцать лет. Но правителем стал мурза Кутугай, объявивший себя наставником при молодом хане».

Абдулла-хан улыбнулся, продолжая читать. Мир Аслан написал, что Кутугай признал власть эмира Бухары над ним. «Но будьте осторожны с этим человеком, о мудрейший из правителей, — предупреждал посол. — Кутугай обладает острым умом и змеиной хитростью. Он говорит одно, думает другое, а делает третье. Его преданность продлится ровно столько, сколько ему будет выгодно».

Эмир отложил первое письмо и взял второе. Печать на нем была незнакомой — изображение волчьей головы с оскаленной пастью. Развернув свиток, он увидел размашистый почерк самого Кутугая.

«Великому и могущественному эмиру Абдулле-хану, защитнику веры и покровителю всех мусульман, — писал новый регент Сибири. — Я прошу о помощи в час великой нужды. Проклятый гяур Ермак со своими казаками опустошает наши земли. У нас нет пушек и пороха, чтобы дать ему достойный отпор. Знатные мурзы смотрят на меня косо, видя мою слабость. Среди них зреет заговор — они хотят посадить на трон другого, того, кто откажется от союза с Бухарой и попытается искать поддержки у ногайцев или даже у московского царя. Только ваша помощь, о светлейший, может укрепить мое положение и сохранить Сибирь в истинной вере».

Абдулла-хан несколько раз перечитал оба письма, затем подошел к окну и долго смотрел на минареты Бухары, возвышавшиеся над городом. Его мысли работали быстро, просчитывая варианты. Сибирь с ее пушниной была слишком важна, чтобы упустить контроль над ней. Но полагаться только на Кутугая было опасно — Мир Аслан прав в своих предостережениях.

Эмир хлопнул в ладоши. В зал тут же вошел слуга в белом халате.

— Позови ко мне сардара Амира Кутлуг-Мирзу, — приказал Абдулла-хан. — Немедленно.

Слуга поклонился до земли и исчез. Не прошло и четверти часа, как в диван-хану вошел высокий воин в синем халате. Амир Кутлуг-Мирза, один из лучших военачальников эмира, опустился на одно колено.

— Встань и читай, — Абдулла-хан протянул ему оба письма.

Сардар внимательно изучил послания, его выветренное лицо оставалось непроницаемым. Когда он закончил, эмир заговорил, медленно расхаживая по залу:

— Ситуация в Сибири требует нашего немедленного вмешательства, но не прямого, а более тонкого. Я не доверяю Кутугаю полностью, но и терять его не хочу. Нам нужен надежный плацдарм для контроля над теми землями.

Абдулла-хан развернул на столике карту и указал на извилистую линию Иртыша.

— Мы построим город. Здесь, на Иртыше, достаточно близко к Искеру, чтобы контролировать столицу Сибирского ханства, но достаточно далеко, чтобы иметь независимость действий. Это будет не просто крепость, а настоящий город-твердыня, способный выдержать осаду не только жалкой сотни казаков Ермака, но и целой армии, если московский царь решит послать сюда свои полки.

Сардар внимательно слушал, его глаза загорелись пониманием замысла.

— Город станет нашим кулаком в Сибири, — продолжал эмир. — Через него мы будем снабжать Кутугая оружием и держать его в наших руках. Если он попытается предать нас — город станет базой для возведения на трон другого, более покладистого правителя. Там разместится наш гарнизон, склады с оружием и порохом, мастерские.

— Мудрость вашего величества не знает границ, — произнес Амир Кутлуг-Мирза. — Такой город действительно даст нам контроль над всей Сибирью. Но его строительство потребует огромных средств и многих людей.

— Средства найдутся, — отмахнулся Абдулла-хан. — Сибирские меха окупят все затраты сторицей. Твоя задача — найти подходящее место для города. Оно должно быть на высоком берегу, чтобы вода не грозила стенам, с доступом к лесу для строительства и дровам для обогрева. Рядом должны быть пастбища для лошадей и плодородные земли для прокорма гарнизона.

Эмир вернулся к столику и взял чистый лист бумаги.

— Также ты должен определить, сколько потребуется строителей, воинов для охраны, пушек для вооружения стен. Продумай систему укреплений — бастионы, рвы, палисады. Город должен стать неприступным даже для европейского военного искусства.

— А что прикажете делать с просьбой Кутугая? — спросил сардар.

Абдулла-хан задумался на мгновение.

— Пошлем ему помощь, но не слишком большую. Пусть караван везет двадцать пушек — достаточно, чтобы он мог драться с Ермаком, но недостаточно, чтобы почувствовать себя независимым. К каравану приставь триста всадников из туркмен — они привычны к степной войне и будут полезны против казаков. Но главное — эти воины будут нашими глазами и ушами при дворе Кутугая.

— Будет исполнено, о великий хан, — Амир Кутлуг-Мирза низко поклонился.

— Действуй быстро, — добавил эмир. — Весна — лучшее время для начала строительства. К осени я хочу видеть хотя бы основные укрепления готовыми.

Сардар еще раз поклонился и направился к выходу. У самой двери Абдулла-хан окликнул его:

— И еще, Амир. Человека для управления новым городом я выберу сам. Это должен быть кто-то абсолютно преданный, умный и жесткий. Кто-то, кто сможет вести двойную игру — улыбаться Кутугаю и одновременно готовить ему замену, если тот начнет свою игру.

— Понимаю, о великий хан.

Когда тяжелая дверь закрылась за сардаром, Абдулла-хан вернулся к окну. Солнце поднималось все выше, заливая золотым светом купола и минареты Бухары. Эмир позволил себе легкую улыбку. Шахматная партия за Сибирь только начиналась, и он намеревался сделать ход, который изменит расстановку сил на всем пространстве от Урала до Алтая.

…Я стоял на высоком берегу, где Тобол впадал в Иртыш, и смотрел на деревянный острог, который мы возвели за месяц каторжного труда. Бревна еще пахли свежей смолой, но я знал — это только начало. Острог был крохотной крепостью, способной вместить от силы несколько сот человек. А нужен город. Настоящий город-крепость, который станет опорой русской власти в Сибири.

Я в очередной раз прикинул в уме масштабы работ и в очередной раз невольно поморщился. Периметр стен должен быть хотя бы версты полторы, чтобы внутри поместились не только жилые дома, но и склады, мастерские, церковь, колодцы, а потом и новые жители. Высота стен — не меньше трех сажен, толщина… тут я задумался. Обычные бревенчатые стены, какие мы ставили в Кашлыке, не годились. Да, против стрел и даже пищалей они держались, но я прекрасно понимал — пушки у наших противников появятся. Может, не завтра, может, через год или два, но появятся обязательно. Бухарские купцы везут через степи все, что приносит прибыль, а где торговля — там и оружие. И это в лучшем случае. А в худшем — вмешается могущественная Бухара.

Башни я планировал делать особенными — из бетона, армированного железными прутьями. Знание о римском бетоне у меня было, известь мы уже научились жечь из местного камня, песка на речных берегах хватало. С железом тоже проблемы отсутствовали. Но они были в другом — даже для четырех угловых башен и двух надвратных потребуется столько работы, что наши казаки надорвутся.

Я прошелся вдоль размеченной линии будущих стен, прикидывая объемы. Если делать обычный тын из заостренных бревен, как в остроге, то это быстро, но ненадежно. Любая серьезная осада — и стены падут.

Вариант с земляной насыпью перед деревянной стеной я, хорошенько поразмыслив, отмел. Да, насыпь примет на себя ядра, но у нее слишком много недостатков. Во-первых, без правильной крутизны откоса она будет осыпаться, особенно каждую весну, когда сойдет снег. Во-вторых, ядра, ударяясь о насыпь под углом, будут рикошетить вверх и бить в незащищенную землей верхнюю часть стены. В-третьих, и это самое плохое — по пологой насыпи осаждающим будет легче взбираться на стены. Получится, что мы сами облегчим врагу задачу.

Оставался землебит. Я остановился и еще раз продумал эту технологию. Две параллельные стены из бревен, расстояние между ними — два метра, не меньше. Землю засыпаем слоями по полпяди, каждый слой тщательно трамбуем тяжелыми колотушками. Но просто утрамбованная земля — это еще не все. Я могу сделать стену прочнее, если в земле появятся тонкие стволы лиственницы и даже толстые ветви. Лиственница не гниет, даже в земле может лежать десятилетиями. Получится что-то вроде армирования — дерево свяжет земляные слои, не даст стене расползтись от удара ядра.

Такая стена выдержит любую осадную артиллерию. Даже тяжелые пушки, стреляющие чугунными ядрами, только выбьют воронку глубиной в локоть-другой. А это можно быстро заделать — подсыпать земли и утрамбовать. Но объем работ… Я прикинул: на одну сажень стены уйдет кубических саженей пять земли. На всю городскую стену — тысячи кубических саженей. Это надо выкопать, перетаскать, засыпать, утрамбовать.

С нашими силами мы будем строить несколько лет, не меньше. Казаков у Ермака всего четыре сотни, из них часть постоянно в разъездах и дозорах, еще часть охраняет Кашлык и работает в кузнях и мастерских. Остается совсем немного. Нет, своими силами не справиться.

Я повернулся и разглядел вдалеке чуть заметные дымы вогульских стойбищ на другом берегу Иртыша. Вот где рабочие руки. Остяки, вогулы, местные татары — их здесь много. Но как заставить их работать на нас? Силой — невозможно. Нужна заинтересованность. Нужна плата.

Я мысленно перебрал наши запасы. Железо — твердая валюта в Сибири. Но этого мало, катастрофически мало. Железными ножами да топорами местные, кто не ленивый, уже обзавелись.

Соль — тоже хорошая плата. Местные добывают ее из соленых озер, но это далеко, и соли всегда не хватает. Теперь она есть у нас в тобольском месторождении, но опять таки — этого недостаточно, чтобы люди бросили все и побежали месить землю для Тобольска.

Стеклянные бусы… Я усмехнулся. Поначалу стекло шло за милую душу. Остячки готовы были за горсть бус отдать вязанку соболей. Но мы торговали очень активно (а других вариантов у нас не было!), и рынок начал насыщаться. Теперь за те же бусы дают от силы пару белок. Скоро стекляшки совсем обесценятся.

Что еще? Ткани — но их у нас почти нет. Они и самим нужна позарез. Да и другие товары из Руси… Многое мы делаем, но далеко не все…

Я остановился возле груды лиственничных бревен, заготовленных для строительства. Великолепная древесина — прочная, смолистая, не гниющая. Но как ее поставить туда, куда нужно…

И тут меня осенило.

Я еще раз окинул взглядом место будущего города. Да, работы непочатый край. Но если правильно организовать дело, стены построим быстро.

План созрел окончательно. Нужно идти к Ермаку и излагать все по порядку. Атаман человек практичный, поймет выгоду. Главное — убедить его, что без местных работников нам не обойтись, и что платить им нужно не скупясь. Это не траты — это вложение в будущее. В будущее русского города на слиянии двух великих сибирских рек.

Я зашагал к избе, в которой в остроге сегодня квартировал Ермак. Здесь же, кстати, с ним были многие сотники. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Иртыша в медный цвет. Около него я атамана и нашел, а изба оказалась пуста.

Последнее время я часто видел Ермака около воды. Он постоянно молча смотрел на реку и о чем-то думал.

— Что скажешь, Максим? — спросил атаман, посмотрев на меня.

Я собрался с духом. То, что хотел предложить, могло показаться дерзостью, но иного выхода я не видел.

— Ермак Тимофеевич, — начал я, стараясь говорить уверенно. — Надо нам самим о себе позаботиться. Нужно организовать продажу мехов на Руси, а на вырученные деньги покупать товары — и для себя, и для обмена с местными.

Брови атамана поползли вверх, но он молчал, давая мне продолжить.

— Строгановы и Москва нам не помогают, — я развел руками. — Значит, никакого ясака. Пусть сами приезжают сюда, если хотят дани с покоренных земель.

Ермак хмыкнул, но в глазах его блеснул интерес.

— Без местных, — продолжал я, — Тобольск не построить. Нужны рабочие руки, много рук. А чтобы привлечь людей, нужно им платить. И не бусами — этот товар уже приелся. Нет уже местной бабы, чтоб без бус ходила. Выходят из моды стекляшки.

— Стены Тобольска нужно делать мощными, из землебита — прочной утрамбованной земли, — продолжил я. — Только такая стена выдержит пушечный выстрел, а пушки рано или поздно у татар появятся. Или у Бухары — ходят слухи, что бухарского эмира очень интересуют сибирские земли.

Ермак нахмурился при упоминании Бухары. Знал, что южная угроза реальна.

— Для таких стен и бетонных башен, — продолжил я, — нужна тысяча человек, не меньше. Чтобы мы до зимы могли построить стену по периметру будущего города и башни. И расплачиваться с ними уже нужно тканями, нитками, иглами, зеркалами, просмоленной парусиной, инструментами, да и многим другим, чего у нас нет… Оно, кстати, и нам самим нужно! С одеждой уже все не очень хорошо, поизносились!

Я вздохнул, собираясь с мыслями.

— Оружие и порох мы делаем. Но кроме оружия много чего требуется людям для жизни.

Ермак долго молчал, насуплено смотря то в землю, то по сторонам. Наконец он поднял на меня взгляд.

— Дело говоришь, Максим. Сам об этом думал не раз. Но опасное это дело — и купцы Строгановы будут против, и Москва не даст без их разрешения торговать. Узнают — попытаются головы нас снять за самовольство.

— А если тихо все делать? — предложил я.

Атаман задумчиво потер бороду, потом резко встал.

— Пошли со мной, — бросил он и направился к острогу.

Мы зашли в его избу, а по дороге Ермак послал казака за сотниками. Вскоре к нам пришли Черкас Александров и Иван Кольцо.

— Садитесь, — Ермак указал на лавки. — Дело есть важное и тайное.

Когда все расселись, атаман пересказал им суть нашего разговора. Черкас и Иван слушали внимательно, не перебивая, но я видел, как они переглядывались — понимали, что дело рискованное.

— Вот что, братцы, — Ермак наклонился вперед, понизив голос. — Действовать будем так. Торговать станем через тайных купцов. Я дам ориентиры на своих людей в Чердыни и Соли Камской. Они, конечно, будут просить отдать им товар задешево — соглашайтесь, хотя и поторгуйтесь для вида. Без них нам не обойтись, у них связи есть, знают, как мимо воеводских глаз провезти.

Иван Кольцо почесал затылок.

— А если Строгановы пронюхают? Или в Москве узнают?

— На то вы и пойдете вдвоем, — ответил Ермак. — Ты, Иван, останешься на Руси, будешь следить за продажами, контролировать купцов наших. С воеводами, если что, договариваться — где подарком, где добрым словом. А ты, Черкас, вернешься к нам с товарами. Ты уже знаешь дорогу, ходил к Строгановым и к царю, просил о помощи. Знаешь все места.

Черкас кивнул:

— Дорогу знаю. Но струги нужны хорошие, да и людей надо человек тридцать — и грести, и от лихих людей отбиваться, если что.

— Струги начнем готовить с завтрашнего дня, — решительно сказал Ермак. — Максим, ты проследишь за этим. Нужны крепкие, вместительные, чтоб и товар везти, и люди поместились.

Я кивнул.

— Мехов у нас накопилось немало, — продолжал атаман. — Соболя, куницы, бобра, лисицы чернобурой. На Руси за них хорошие деньги дадут. Потом будем водить струги регулярно — новые товары возить и меха. Наладим постоянный путь.

Черкас встал, прошелся по избе.

— Дело-то правильное. Никакого ясака Москве, коли они нас бросили здесь без помощи, без припасов, без подкрепления! Пусть польза будет от мехов нам! А Москва… а Москва еще спасибо скажет, если Сибирь удержим!

Ермак усмехнулся.

— Правильно говоришь. Продадим — и на наши нужды пустим. На строительство Тобольска, на закупку необходимого.

Иван Кольцо добавил:

— Казакам лучше не говорить. Не всем можно доверять. Найдется болтун — и все дело провалится.

— Скажем, что на разведку новых земель идете, — решил Ермак. — И за подмогой к Строгановым. Это никого не удивит. А груз мехов — якобы подарки им же, чтоб помощь выпросить. Только самым верным людям правду откроем.

Он встал, подошел к узкому оконцу.

— Завтра с утра начнем. Максим, ты займись стругами. Черкас, отбери людей — надежных, крепких, чтоб и грести могли, и с оружием обращаться. Сделайте список, что нужно закупить в первую очередь.

Все встали, понимая, что разговор окончен.

— И помните, — Ермак обвел нас тяжелым взглядом, — дело это тайное. Если прознают раньше времени — всем нам беда будет. Но если получится — Тобольск построим, закрепимся здесь надежно. И тогда уже никакая сила нас отсюда не выбьет.

Мы молча кивнули и разошлись. Выйдя на воздух, я глубоко вдохнул. Начиналось большое и опасное дело. Но другого выхода не было — либо мы сами позаботимся о себе, либо сгинем в этих диких краях, брошенные всеми.

Глава 18

Вечер стоял тихий, холодный. Над Иртышом тянулся тонкий дымок — где-то на противоположном берегу жгли костры охотники-вогулы, может быть, или остяки из дальних юрт. Я сидел на обрывистом берегу рядом с Прохором Лиходеевым, смотрел на темнеющую воду и думал о странности судьбы.

Внизу, у самой воды, покачивались на привязи наши струги. Сзади, в Кашлыке, в амбарах лежали соболиные, лисьи, бобровые шкурки — огромное богатство. И заработали мы его нашей кровью.

Я спросил, разглядывая противоположный берег:

— Слушай, Прохор… а что, если просто торговать мехами через Строгановых? Ведь у них всё есть — склады, купцы, торговые пути, доверенные люди в Соли Камской и Перми. Привезли бы им наши меха, сказали прямо: «Вот добыча, нам нужны соль, мука, порох, свинец, железо, одежда». Честная торговля, без обмана. Разве нельзя?

Я понимал, что вопрос наивный, и о многих причинах, почему нельзя действовать так просто, догадывался. Но мне хотелось получить ответ, что называется, «из первых рук».

Прохор медленно усмехнулся. Усмешка была не злая, скорее горькая — как у человека, который слышит наивный вопрос ребенка о том, почему люди воюют.

— Можно, — сказал он, поглаживая бородку. — Конечно можно, Максим. Только это будет не торговля.

Я повернулся к нему.

— А что?

— Сдача себя. С рук и ног. Как коня на ярмарке продают — с уздой и седлом в придачу.

Он поднял с земли тонкую щепку от разбитого бурей дерева и стал чертить ею по сырой глине берега. Линии получались четкие, темные — земля здесь пропитана влагой от близкой реки.

— Смотри внимательно. Пока мы здесь, в Кашлыке, за тридевять земель от Руси — мы воля. Наша добыча — наша по праву меча. С нами считаются и татары, и остяки, и вогулы. Мы решаем, с кем говорить, а с кем — драться. Мы — сила.

Щепка оставляла на земле темные полосы — они извивались, будто реки на карте. Прохор чертил умело, видно было, что не раз объяснял что-то своим разведчикам.

— А придем к Строгановым с мехами… — он сделал паузу, воткнув щепку глубже в землю. — И они скажут: «Это не ваша добыча, казаки. Это государства. Вы только исполнили государево дело, для того вас и послали. Так что мех — в казну, на московские нужды, ну и на наши тоже, ведь мы здесь по воле Москвы. А вам — благодарность царская, по гривенке серебра да по сукну на кафтан новый. И ступайте с Богом, служить дальше».

Он поднял глаза.

— И мы уже не хозяева своей судьбы. Мы — «служилые люди без государева жалованья». Слыхал такое? Значит — работай за спасибо и надейся, что когда-нибудь вспомнят о тебе в Москве. Разница понятна?

Я молчал, глядя на темную воду Иртыша. В голове вертелись мысли о том, как устроена эта странная система власти и подчинения, где вольные люди становились крепостными одной только грамотой с печатью.

— Им не нужен Ермак, который сам решает, с кем говорить и как жить, — продолжал Прохор, и голос его стал жестче. — Им не нужен вольный атаман, который держит землю размером с пол-Руси, держит города и остроги, мордву татарскую и остяков — всех держит на своем слове и сабле. Им нужен человек с ярлыком от воеводы и приказом из Москвы. Чтоб если скажут: «Отдай всё в ясак и ступай воевать дальше», он поклонился бы низко и отдал без спору.

Он с треском сломал щепку пополам и бросил обломки в реку.

— А Ермак так не умеет. Он — сам себе голова. Сам решает, куда идти и что делать. И к тому же… — Прохор помолчал, подбирая слова. — Русь нас бросила, Максим. Вспомни — обещали подмогу? Обещали. Прислали? Нет. Обозов нет, подкрепления нет, ничего нет. Мы воюем сами, своими силами, своей кровью. Погибнем — и некому будет весть отнести. Победим — припишут себе заслугу.

Я медленно кивнул.

— То есть, торгуя через Строгановых мы будем… зависимы?

— Не просто зависимы. — тихо ответил Прохор. — Они поставят своего приказчика в Кашлык. Дьяка какого-нибудь с грамотой. Станут считать каждую шкурку — соболя, бобра, даже белку паршивую. Запишут в книги. Будут решать, кому мы друзья, кому враги, куда идти войной, с кем мир держать. Скажут: «С этими дружите, этих бейте». И если завтра решат, что Ермак стал слишком велик, слишком много о себе мнит — так и скажут в Москве: «Атаман Ермак своеволит, государеву волю не чтит». И придут люди с грамотой и печатью. А с государевой грамотой спору нет — склони голову или потеряешь её.

Долго шумела река. Где-то вдали крякала потревоженная утка. Из Кашлыка доносились голоса.

— Потому, — сказал Прохор наконец, разглядывая свои руки, — потому с волей по простому торговать нельзя. Начнешь торговать — и волю потеряешь, как душу дьяволу продашь. Поэтому будем торговать тайно, через Гришу. Его и я знаю давно, и Ермак ему верит. Свой человек… если так можно говорить о торговце. Через него будем менять меха на всё нужное. Тихо, без шума, чтоб никто не знал. Ни в Москве, ни у Строгановых.

— А если… — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в вечерней тишине. — Если про это узнают? Про меха наши? Про то, что мы тайно торгуем? Что тогда?

Прохор долго молчал, потом будто нехотя ответил.

— Тогда, — произнес он медленно, взвешивая каждое слово, — тогда будет хуже всего, что может быть.

Он поднял еще одну щепку и вонзил её глубоко в глину.

— Вот мы, — сказал он. — Сидим здесь, на краю света. За нами — тысячи верст до Руси. Держим Кашлык. Воюем с Кучумом, или кто сейчас будет после него. Берём ясак с племен. Живём наперекор всему — морозу, голоду, стрелам татарским. Нас боятся и уважают, пока о нас говорят, что мы воюем и побеждаем.

Он воткнул рядом вторую щепку, потоньше, но длиннее.

— А вот они — Строгановы. Именитые люди. У них грамоты царские, печати, тысячи работных людей. И главное — уши в Москве. Не просто уши — язык, который может сказать высоко и громко, прямо к государеву престолу: «Слышите, государь-батюшка, в Сибири дальней нашлись такие воры, что свою власть ставят выше вашей! Торгуют тайно, ясак собирают себе в карман, государеву казну обкрадывают!»

— Скажут так — и всё, — продолжил Прохор. — Не важно, правда ли это. Не важно, что мы кровью платим за каждую шкурку. Важно, что в Москве слушают не нас — мы далеко, мы никто для них. А их — Строгановых — слушают и верят каждому слову.

Он поставил третью щепку — самую толстую, выше остальных, как башню над стеной.

— А тут выйдет воевода из Москвы. С грамотой за красной печатью. С дьяками, с со стрельцами. И скажет громко, чтоб все слышали: «По указу великого государя велено атамана Ермака Тимофеевича и людей его взять под стражу за воровство, за вольничество и ясак неучтённый, за измену государеву!»

Он произнес это не громко, но так ясно и четко, словно видел перед собой всю эту картину — воеводу в дорогой шубе, дьяков с книгами, стрельцов с бердышами.

— Тогда нашего меха — ни лисьего, ни соболиного, ни бобрового — уже не будет. Всё опишут, в казну заберут. Скажут — ворованное. Нам — кандалы на руки и на ноги, да в острог. Кто посмелее — в бега уйдет, в тайгу, к тунгусам. Кто упрямей, кто супротив пойдет — под топор палача. А остальных — на каторгу, соль варить у тех же Строгановых.

Он сжал ладонь в кулак.

— Ермак будет объявлен вором и изменником, — закончил Прохор спокойно, как приговор читал. — Не атаманом славным, не покорителем Сибири, не казачьим героем. А вором, что крал государеву казну. Изменником, что сговорился с басурманами против православного царя. Таких в Сибири, скажут, много — беглых воров да разбойников. Их можно губить без суда и следствия. Тогда вся наша сила, весь наш поход, вся кровь товарищей наших — станут грязью под ногами. Никто не вспомнит, как мы Кашлык брали. Как с четырьмя сотнями против тысяч шли. Как раненые в бой возвращались. Запишут в книгах — «усмирение воров» — и всё.

Мы сидели долго. Ветер совсем стих. Река казалась теперь не живой водой, несущей струги и плоты, а длинной черной дорогой, уходящей куда-то за край мира, в неведомые земли. Там, далеко на севере, были еще не покоренные племена, там бродили мамонты и лежали богатства неисчислимые. Но что толку от богатств, если нет воли ими распорядиться?

— Понимаешь теперь? — спросил Прохор, не глядя на меня, разглядывая свои щепки, воткнутые в землю как надгробия.

Я кивнул молча.

…Я стоял чуть поодаль от Ермака, опершись спиной о грубо отесанные бревна пристани. Холодный ветер с Иртыша трепал полы моего кафтана, принося запах талой воды и рыбы. Внизу, у самой кромки воды, казаки таскали тюки с мехами, укладывали их на днища двух стругов. Ругались вполголоса, когда кто-то оступался на скользких от речной слизи бревнах.

Ермак сидел на бревне, широко расставив ноги в потертых сапогах. Перед ним сидели на другом бревне сидели Иван Кольцо и Черкас Александров. Кольцо поигрывал костяшками пальцев, похрустывал суставами — я давно заметил эту его привычку. Черкас, напротив, застыл как изваяние — только глаза бегали от Ермака к стругам и обратно.

— Слушайте внимательно, — начал Ермак, и я невольно подался вперед. — Доплывете до Слободы у Камня. Это в ста верстах от Соликамска, где владения Строгановых кончаются.

— Там постоянно сидит Григорий Лукьянов, — продолжил Ермак. — По прозвищу Тихий. Со своими людьми держится, его там все знают. Дела он там ведет… особые.

Все понимали, о каких делах речь — контрабанда была делом прибыльным, но смертельно опасным. За такое государева служба могла и голову отсечь, если не повезет.

— Я его не видел. Как он выглядит-то? — спросил Кольцо, почесав бороду.

— Он сухой, как жердь. Волосы седые. На левой щеке шрам — память о таможенной сабле, когда его чуть не взяли под Великим Устюгом.

— Слобода эта, — продолжил Ермак, — расположена у изгиба реки, где есть тихая заводь и песчаная коса. Место удобное для скрытых причалов — там можно товар перегрузить так, что никто не заметит. Но сразу туда не идите.

Он встал, прошелся по пристани, сапоги гулко стучали по бревнам. Остановился у края, глядя на реку.

— Остановитесь поодаль, версты за две. Пошлете человека надежного — пусть найдет Гришу, скажет, что от меня пришли.

— Товар перегружать будете не в самой Слободе, а поодаль. Ночью будете работать, чтоб никто не видел. Гриша это дело знает, не первый год этим занимается. У него свои люди есть — проверенные, молчаливые.

Я смотрел, как казаки внизу закрепляют последние тюки. Струги как будто уже осели в воду под тяжестью груза.

— А дальше что с мехами будет? — спросил Черкас.

Ермак хмыкнул.

— Гриша перенаправит товар вглубь Руси. У него связи везде — Москва, Нижний Новгород, Ярославль, Казань. Даже в степные рынки умудряется сплавлять, и на север, вплоть до Архангельска. В Поморье наш мех ценится высоко — там его на заморские корабли грузят, в Европу везут.

Кольцо закивал, соглашаясь.

— Через многих посредников пойдет товар, — продолжал Ермак. — След потеряется быстро. Пойдет мех мимо таможни, мимо Строгановых, и мимо государевой пошлины. Но запомни, Иван, и ты, Черкас, слушай. Если поймают — обвинят в воровской добыче. Скажут, что мы царское добро крадем, что Сибирь — теперь государева земля, и все меха — государевы. Головы полетят быстрее, чем молитву прочтешь. Поэтому надо быть очень осторожными.

Он подошел ближе.

— И Грише не доверяйте полностью. Он человек надежный в деле, но у него свой интерес. Держи ухо востро. Деньги считай трижды. И своих людей рядом держи.

Я видел, как Кольцо кивнул — он понимал, о чем речь. В этом деле друзей не бывает, только временные союзники.

— Ты, Иван, — Ермак отступил на шаг, — возьми часть денег и останься в слободе с десятком казаков. Будешь смотреть, как там что, налаживать дело.

Внизу закончили погрузку. Казак подошел к Ермаку.

— Готово, Атаман. Можно отчаливать.

Ермак кивнул.

— Если дело пойдет, — сказал он, глядя куда-то вдаль, за реку, где синели леса, — будем часто обозы направлять.

Он замолчал, потом добавил тише.

— Коль не хочет нам Русь и царь московский помогать — будем сами справляться. Сибирь большая, на всех хватит.

Солнце окончательно скрылось за тучами, и стало холодно. С реки потянуло сыростью. Казаки внизу ждали команды, держась за весла. Ермак махнул рукой — можно отчаливать. Я смотрел, как Иван Кольцо и Черкас Александров поднимаются на борт, как струги медленно отходят от пристани.

Внезапно послышались торопливые шаги. К нам бежал невысокий молодой казак. Парень остановился перед атаманом, тяжело дыша, словно гнался за кем-то через весь острог.

— Ермак Тимофеевич! — выпалил он, едва переводя дух. — Там остяк пришел… издалека вроде… с тобой поговорить хочет! Очень важно, говорит! По-русски он хорошо умеет!

Атаман нахмурился и скрестил руки на груди.

— Чего ему надо? — голос Ермака прозвучал слегка недовольно.

Казак замялся.

— Не знаю, батька. Не захотел мне рассказывать, заупрямился. Но он велел… — казак полез за пазуху, — велел показать кое-что и спросить, не нужно ли нам вот это.

— Что? — Ермак протянул руку.

Митька выложил на широкую ладонь атамана два куска породы. Я невольно подался вперед, чтобы лучше рассмотреть. Первый камень был удивительного изумрудно-зеленого цвета с причудливыми разводами — малахит чистейший, с характерными концентрическими узорами, похожими на павлиньи перья. Поверхность его местами блестела, словно покрытая зеленым стеклом. Медь! Второй кусок выглядел невзрачнее — серовато-черная порода с металлическим блеском, тяжелая, с мелкими вкраплениями, похожими на темные кристаллы. Касситерит — оловянная руда, понял я сразу.

Сердце в груди забилось чуть не не выпрыгивая.

— Остяк говорит, знает место, где такого камня много, — добавил Митька, глядя на атамана снизу вверх. — Целые горы, говорит.

Ермак повертел камни в руках, прищурился, разглядывая их на свет. Потом перевел взгляд на меня. В его глазах читался немой вопрос — за последнее время атаман привык советоваться со мной в непонятном.

— Что это такое, Максим? — спросил он. — На простой камень не похоже.

Я взял оба образца, покрутил в руках, хотя и так уже все понял с первого взгляда. Медь и олово… Господи, да это же возможность отливать бронзовые пушки! Не наши убогие железки из скованных полос, а настоящие орудия!

— Это, Ермак… — я сделал паузу, подбирая слова. — Это пушки и ружья… не такие как у нас… а гораздо лучше…

Атаман резко выпрямился и присвистнул от удивления. В его глазах вспыхнул хищный и радостный огонек.

Глава 19

…Мы с Ермаком сидели на лавке напротив незнакомого нам остяка. Он был невысокий, жилистый, в потертой малице из оленьих шкур, с обветренным лицом и узкими глазами, внимательно изучающими нас с Ермаком. В руках он держал небольшой кожаный мешок.

— Меня зовут Сейом, — произнес он на ломаном русском, кланяясь. — Живу я в десяти днях пути отсюда, вверх по Иртышу. Подумал — может, вам нужны эти камни.

— Откуда это у тебя? — спросил Ермак, снова взяв в руки малахит.

Лицо Сейома приняло задумчивое выражение. Он вспоминал что-то далекое-далекое.

— Давно это было, еще когда мой отец молодым был. Приплывали сюда с Руси ученые люди. Не воины — другие. С ними были молотки железные, мешки для камней. Мой отец знал все тропы, все реки в наших краях. Они наняли его проводником.

Остяк помолчал, глядя на свои натруженные руки.

— Хорошие люди были те русские. Щедро платили — железными ножами, топорами, сукном добрым. Никого не обижали, не грабили. Искали они золото и серебро. Долго искали, два лета. Все берега рек обошли, все горки осмотрели, камни били, в воде мыли песок через решета.

— Золота не нашли, — продолжал Сейом. — Серебра тоже. Расстроились сильно те люди. Но потом нашли вот эти камни. Обрадовались, но не так, как если бы золото нашли. Сказали моему отцу — важные камни это, нужные, но слишком далеко от Руси, не довезти, и уплыли обратно. Больше не возвращались.

— И где же эти места? — не выдержал я, подавшись вперед.

Остяк повернулся е и оценивающе осмотрел меня с головы до ног.

— Оба места на реке Тобол, вверх по течению от того места, где Тобол в Иртыш впадает. Зеленый камень — в двадцати верстах, а серый — в тридцати. Много там этих камней, целые горки.

Я взял в руки малахит, провел пальцем по характерным зеленым прожилкам. Настоящая медная руда, богатая, судя по интенсивности окраски. Затем взял второй кусок — оловянная руда, и тоже очень хорошая.

— Сейом, — сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все кипело от возбуждения. — Это очень важные камни.

Глаза Ермака блеснули пониманием. Он прекрасно знал, что означает возможность лить собственные пушки здесь, в Сибири.

— Сейом, друг, — обратился к остяку Ермак. — Подожди-ка нас снаружи. Мы с Максимом потолкуем, а потом позовем тебя.

Остяк кивнул, поднялся и вышел из избы. Мы слышали, как он заговорил с караульными казаками на улице. Ермак тут же повернулся ко мне, и в его глазах горел огонь.

— Максим, говори — сможем добывать?

Я встал, прошелся по тесной избе, собираясь с мыслями.

— Атаман, это находка невероятной важности! Если месторождения действительно богатые, а судя по образцам — так оно и есть, мы сможем наладить производство бронзы прямо здесь. Бронзовые пушки проще отливать.

— Но ведь нужно уметь все это делать, — заметил атаман. — Плавить руду, лить металл…

— Я сам разбираюсь в этом деле. Печи для плавки построим, формы для литья изготовим. Управимся!

— Тогда надо отправляться немедля, — кивнул Ермак. — Собирать как можно больше камней, привозить сюда и плавить. Ждать нечего. Позови-ка остяка обратно.

— Но меня вот что волнует, Максим, — сказал Ермак, когда мы поговорили с остяком, вышли на улицу и залезли на городскую стену — поговорить и посмотреть, что происходит в округе. — Опасное это дело — оставлять отряды сейчас далеко. Не угадаешь, что у татар на уме. Мы думали, что они ушли, а получилось вон как… если б не высмотрели через трубу их разведчиков, беда на новом остроге бы случилась. Точно нужна нам эта бронза?

— Нужна, Ермак Тимофеевич. Бронзовые орудия намного лучше железных. Они не трескаются так быстро, выдерживают больше выстрелов. А наши пушки… — я покосился на стоявшие под навесом орудия, — многие уже на пределе. Еще десяток-другой выстрелов, и дальше палить нельзя — разорвет к чертям собачьим.

Атаман нахмурился, разглядывая указанную пушку.

— Я говорил нашим пушкарям, — продолжал я, — что из пушки нельзя стрелять бесконечно. Металл устает, особенно железо. А бронза… бронза служит гораздо дольше. Да и отливать из нее проще — бронза плавится легче. Да и обрабатывается намного легче. Бронза мягче железа, но для пушек это даже лучше — она не такая хрупкая. И главное — не ржавеет! Железные в этой сырости покрываются ржавчиной, приходится постоянно чистить, смазывать. А бронзовые — только патиной покроются, зеленоватым налетом, но это даже защищает металл.

Ермак прошелся по стене, размышляя вслух:

— Если мы наладим добычу меди и олова, литье бронзы… Это же не только пушки! Ты говорил, что из бронзы и меди можно многое делать.

— Верно говоришь, атаман. Из бронзы отливают колокола — звук у них чище, чем у железных. Делают котлы для пороха — они не дают искры, безопаснее. Медная и бронзовая посуда — она не только красивая, но и гораздо лучше. В медном котле пища не пригорает так, как в железном.

Я указал на наши струги в реке.

— Сейчас у них гниют железные гвозди в обшивке. А медные и бронзовые — не будут! Гораздо дольше прослужат наши суда, если мы начнем использовать медь и бронзу. Особенно под водой — там железо съедается совсем быстро.

— Ух, ты! — Ермак явно загорелся идеей.

— Пуговицы, пряжки, застежки — бронзовые не ломаются, как железные. Украшения можно делать — местные ценят такие вещи, будет чем торговать. Из меди делают тазы, рукомойники, самовары… хотя самоваров вы еще не видели, — я осекся, но Ермак не обратил внимания на оговорку.

— А это, олово еще? — спросил атаман.

— Олово — мягкое, из него отливают посуду, особенно кружки и тарелки. Оловянная посуда легкая, не бьется как глиняная, не ржавеет как железная. Но главная польза олова именно в сплаве с медью. Без олова не получишь бронзы. На девять частей меди нужна одна часть олова — получится отличная пушечная бронза. Можно варьировать состав — больше олова, и сплав будет тверже, но более хрупким. Меньше олова — мягче, но пластичнее.

— Завтра на рассвете выступаем, — подвел итог Ермак. — Возьмем остяка, людей побольше. Найдем эти месторождения, оценим, что к чему. А потом…

Он не договорил, но не понять тут было невозможно. Потом начнется большая и кропотливая работа.

…Я стоял на носу головного струга, вглядываясь в берега Тобола, пока остяк-проводник указывал рукой вперед. Четыре наших судна шли друг за другом, груженые инструментами для горных работ — кирками, ломами, лопатами, мешками для руды. Сто человек я взял с собой из Кашлыка. Казаков и простых работников.

— Вон там, — остяк показал на правый берег, где среди серых скал проглядывали зеленоватые прожилки. — Зеленый камень, как ты говорил. Совсем чуть чуть-чуть пройти.

— К берегу! — скомандовал я. — Причаливаем здесь!

Струги один за другим уткнулись носами в песчаную отмель. Казаки выпрыгивали в воду, вытаскивая суда повыше. Я первым ступил на берег, прошел через лес к скалам. Вот он, малахит. Камень крошился под пальцами — выветрелый, готовый к добыче.

— Слушайте меня внимательно, — обратился я к собравшимся вокруг казакам. — Это малахит, медная руда. Из него мы будем выплавлять медь для пушек. Бить нужно вот по этим зеленым жилам, выбирать куски покрупнее.

Я взял кирку и показал, как правильно откалывать породу, стараясь не крошить малахит в пыль. Первый удар — и увесистый кусок зеленого камня откололся от скалы. Я поднял его, повертел в руках.

— Вот такие куски нам нужны. Мелочь тоже собирайте, но крупные важнее — их легче потом обрабатывать. Разбейтесь на артели по десять человек. Одни бьют породу, другие относят к стругам, третьи грузят.

— Сколько этого камня нужно набрать, Максим? — спросил один из казаков.

— Чем больше, тем лучше. Из пяти пудов малахита выйдет пуд чистой меди. А на одну небольшую пушку нужно пудов десять-двенадцать меди, да еще олово для бронзы добавить.

Казаки, вздохнув и почесав затылки, взялись за дело. Удары кирок зазвенели по скалам, зеленые куски малахита посыпались вниз. Я ходил между работающими, поправлял, показывал, где бить выгоднее. К полудню у подножия скал выросла внушительная куча зеленого камня.

— Начинайте складывать в мешки и носить к стругам, — распорядился я.

Руководил добычей меди Ермак поставил, ввиду огромной важности мероприятия, нашего старосту Тихона Родионовича собственной персоной. Велел бросить все дела и налаживать добычу меди.

— Другие, как ты, не смогут, — объяснил Ермак.

Я был этим решением очень доволен. Как организатор староста даст тут сто очков вперед любому. Надо не просто добыть медь, но и сделать нормальный быт для людей, следить за охраной и прочее. Это только кажется, что всего делов-то — приехал и маши киркой.

Объяснять Тихону ничего было не надо.

— Работайте, а я к месторождению олова поплыву, еще десяток верст. Там оставлю двадцать человек, олова нам меньше нужно — одна часть на четыре части меди для хорошей пушечной бронзы.

Тихон Родионович кивнул и пошел распоряжаться. Я прикинул в уме — если работать споро, за день казаки смогут набить тонну малахита, может, больше. Это двести килограммов чистой меди после выплавки. Как раз на одну небольшую пушку. За неделю — семь пушек. А когда наладим постоянную добычу, придется тут наверное острог еще один делать… Черт его знает, как поступить. Но татары рано или поздно прознают о руднике, и просто так это не оставят.

К вечеру первого дня три струга были наполовину загружены малахитом. Зеленые камни аккуратно укладывали в мешки, стараясь не повредить при погрузке. Я проверил, как идет работа, остался доволен — казаки быстро освоили нехитрую науку добычи.

Затем мы на последнем струге отправились за оловом.

А в Кашлыке в это время уже готовили плавильные печи по моим чертежам. Кузнецы варили тигли из огнеупорной глины, плотники сколачивали формы для литья. Сначала отольем пробную пушечку — фальконет на два фунта ядра (хотя, может, и побольше). Посмотрим, как поведет себя местная медь, какие примеси даст малахит. Потом возьмемся за полноценные орудия — пушки на шесть фунтов, может, и восьмифунтовые осилим. Пока я об этом много не думал. Против больших толп главное — картечь, никакие осадные орудия нам сейчас не нужны. Но кто знает, что будет дальше.

Струг шел по воде, остяк, наклонив голову, вглядывался в берега. Солнце поднималось все выше, жара становилась все сильнее.

— Далеко еще? — спросил я остяка.

— Скоро будем. Черный камень там. Его меньше, не как зеленого, но есть.

Это меня устраивало. Олова действительно нужно меньше — двадцать человек за неделю наберут достаточно для первых пушек. А потом, когда освоимся, можно будет расширить добычу, поискать новые месторождения. Но пока нам важнее всего сделать запас. А уже потом начнем расширяться.

Берега становились выше, лес подступал к самой воде. Тобол делал излучины, приходилось грести то к одному берегу, то к другому, выбирая, где течение слабее. Я думал о том, как организовать постоянную доставку руды в Кашлык. Может, нужно будет построить пристань у месторождений.

Внезапно остяк оживился, показал на левый берег.

— Там! За тем мысом черный камень!

Я велел причалить. В самом деле, за скалистым выступом открывался неширокий распадок (низменность на стыке холмов), уходящий в глубь берега. На склонах среди бурой породы чернели вкрапления касситерита. Месторождение оказалось победнее медного, но для наших нужд сойдет, и с большим запасом.

— Располагайтесь лагерем, — приказал я казакам. — Завтра с утра начнем работу. Сейчас костры разведите, ужин готовьте. Двоих в дозор на ночь поставьте.

Сам я прошел по распадку, осматривая выходы оловянной руды. Двадцать человек справятся. Главное — объяснить им, что брать, а что оставлять.

Вернулся к лагерю, когда уже стемнело. Костры горели, казаки варили кашу в котлах. Я сел у огня, принял миску горячей еды. Завтра покажу людям, как отличать касситерит от простого камня, оставлю старшего и поплыву обратно в Кашлык. Нужно проследить за подготовкой плавильных печей, проверить формы для литья.

Неделя добычи, потом доставка и выплавка. Максимум через две недели первая пушка нашего производства выйдет из формы. А там и вторая, и третья… Поставим дело на поток, обучим людей, и через месяц у нас будет собственная полноценная артиллерия, а не поделки из железных полос.

— Вот здесь копать будете, — объяснял я казакам, спустившись к самой воде. — Видите, как песок тёмный между камнями залёг? Это и есть касситерит — оловянная руда. Тяжёлая она, потому течение её не уносит, оседает в затишках.

Казак зачерпнул горсть песка, растёр между пальцами, принюхался даже зачем-то.

— И правда тяжёлый, будто свинец насыпали. А олово-то где?

— В песке этом олово и сидит, только не чистое, а в руде. Потом, в Кашлыке, выплавлять будем. Сейчас главное — набрать побольше.

Я взял деревянное корыто, показал, как правильно промывать песок. Зачерпнул со дна заводи полное корыто тёмного песка вместе с обычным речным, начал покачивать, пуская воду кругами.

— Смотрите внимательно. Лёгкий песок водой смывается, а тяжёлый на дне остаётся. Вот так, плавными движениями, не спешите. Видите — светлый песок уходит через край, а тёмный оседает.

Казаки обступили меня кольцом, внимательно следя за каждым движением. Я промыл корыто до конца, показал оставшуюся на дне горсть тяжёлого чёрного песка с металлическим блеском.

— Вот это и есть наша добыча. Теперь по двое становитесь — один копает и подаёт, другой промывает. Через час меняетесь, чтобы спины не надорвать. Семён, ты за старшего остаёшься, следи, чтобы работали споро, но без надрыва. Неделя у нас есть.

— А сколько этого песка надобно? — спросил молодой казак, почёсывая бороду.

Я прикинул в уме. На хорошую пушку фунтов двести бронзы уйдёт, это фунтов двадцать олова нужно. А песок этот — в лучшем случае пятую часть олова содержит.

— В день человек десять пудов рудного песка намыть сможет, если усердствовать. Двадцать человек — это двести пудов. За неделю наберёте больше тысячи пудов, из них олова чистого пудов двести выйдет после плавки. На десяток добрых пушек хватит.

— Пушки лить будем! — оживился оставшийся за старшего десятник Семён. — Это хорошо!

— В Кашлыке покажу, как формы готовить, как медь с оловом мешать, чтобы бронза крепкая вышла. А пока — работайте здесь. Еды на неделю у вас, даже больше, оружия тоже достаточно. Но смотрите по сторонам, вдруг татары. Надо быть готовым ко всему.

Скоро казаки уже вовсю орудовали. Разбились на пары, как я велел — одни выгребали лопатами песок, другие на берегу промывали его в корытах. Работа спорилась. Я прошёлся вдоль берега, проверил, правильно ли промывают.

— Не торопитесь сливать воду! — крикнул я паре, которая слишком резко наклоняла корыто. — Вместе с пустым песком и рудный потеряете!

Подошёл, ещё раз показал правильные движения — плавные, круговые, с постепенным сливом воды через край. Тёмный песок красиво завихрялся на дне корыта, оседая плотным слоем.

— Во, теперь правильно! Так и продолжайте.

Промытый рудный песок ссыпали в кожаные мешки, что привезли с собой. К вечеру первого дня набрали уже пудов тридцать. Я проверил качество — песок был богатый, с хорошим содержанием касситерита.

— Молодцы, хорошо начали. Так держать всю неделю — и с добычей вернётесь.

Вечером, сидя у костра, я в последний раз проговорил с Семёном все детали.

— Главное — место это беречь. Работайте, где показал, больше никуда не лезьте. Чем позже узнают, что мы здесь, тем лучше.

— Не первый год в походах, Максим, — усмехнулся Семён в седые усы. — Справимся. Ты давай в Кашлыке всё к плавке готовь.

— Подготовлю. Печи выложу, формы для пушек сделаю. Вы только руды побольше добудьте.

На рассвете следующего дня я с пятью казаками сел в струг. Оттолкнулись от берега, и течение понесло нас вниз по Тоболу. Я обернулся — на берегу уже копошились люди, начиная новый рабочий день. Вода в заводи мутнела от поднятого со дна песка.

Плыли мы быстро — вниз по течению струг шёл легко, только правь да от мелей уворачивайся. Казаки гребли размеренно, не торопясь — до Кашлыка недалеко, спешить некуда.

Я сидел на корме, обдумывая предстоящую работу. Плавильные печи надо будет выложить аккуратно, чтобы жар держали. Температура для плавки олова нужна не такая высокая, как для меди, но всё равно. Меха кузнечные приспособить придётся для поддува. Формы для пушек — отдельная забота. Глину хорошая у нас есть, песок просеять…

— Максим, а чего это остяки нам такое место показали? — спросил сидевший рядом казак. — Небось сами знали про олово это?

— Знали, наверное, да толку им от того? Плавить не умеют, обрабатывать тоже. Им железо куда нужнее — ножи там, топоры. А мы им железо и даём за помощь.

— Правильно, — одобрительно кивнул казак. — И нам польза, и им.

Берега Тобола проплывали мимо — то крутые глинистые обрывы, то пологие луга, то тёмная стена тайги подступала к самой воде.

Потом показались деревянные стены Кашлыка. Струг ткнулся носом в берег. Я выпрыгнул на твёрдую землю, размял затёкшие ноги. Предстояло много работы — подготовить всё для плавки олова, научить людей правильно соблюдать пропорции при отливке бронзы, сделать формы. Но это всё было впереди, а пока главное — добыча началась. Через неделю привезут первые партии руды, и можно будет приступать к самому интересному — отливке настоящих пушек, которые помогут нам закрепиться в Сибири всерьез и надолго.

Глава 20

…Я стоял посреди двора Кашлыка, когда заметил, как ко мне направляется Лука Щетинистый. Начальник охраны остановился в паре шагов от меня и без предисловий начал:

— Максим, давай сделаем навес над боевым ходом в новом остроге в Тобольске. Нужное дело будет.

Я покачал головой.

— Как-то не до этого, Лука! Сейчас будем бронзу лить, а из нее пушки! Да и в Кашлыке такого навеса нет, обходимся же как-то!

Лука нахмурился, физиономия скривилась.

— В остроге людей мало, Максим. Ходят на стены караулить часто. И дождь идет нередко! Люди устают, мокнут насквозь. А уставший человек на посту хуже смотрит, глаза слипаются. Да и каждый норовит от непогоды спрятаться, даже бросив глядеть по сторонам — таков человек! Сколько раз видел, как казак жмется к стене, пытаясь хоть немного укрыться от дождя, и не видит, что творится вокруг!

Он помолчал, давая мне время обдумать его слова, затем добавил:

— И еще вот чего. Ежели татары пойдут снова — а они точно снова пойдут — козырек от стрел навесом спрячет.

Я задумался. В словах Луки был резон.

— Ты нам нарисуй, — продолжил Лука, видя мою нерешительность, — а мы сами сделаем. Можешь пока лить бронзу, мы тебя от дела не оторвем. Возьмем из Кашлыка пару плотников и всем отрядом начнем потихоньку. Думаю, быстро сделаем, для себя же стараемся. Каждый понимает — под навесом служба легче пойдет.

Я вздохнул и кивнул. Спорить с Лукой, когда он прав, было бессмысленно. К тому же идея действительно была здравой. Достал из сумки несколько листов бумаги, взял уголек и начал набрасывать схему.

— Смотри, Лука. Навес будет из бревен — так надежнее. Доски трудно делать, да и прочность не та. Бревна возьмите потолще, не ленитесь. Крышу делайте треугольной, двускатной — снег зимой сам скатываться будет, не придется чистить.

Я быстро набросал конструкцию, отмечая основные размеры.

— Высота над настилом нижней кромки крыши — две сажени. Это чуть больше четырех аршин, человек в полный рост пройдет свободно, даже в шапке. А высота конька — три сажени. Так будет удобно и отстреливаться из-под навеса — простор для маневра пищалью останется, и от стрел защитит надежно. Угол склона получится достаточный, чтобы стрелы соскальзывали, а не втыкались в кровлю.

Лука внимательно следил за моими пояснениями, время от времени кивая. Я продолжал рисовать детали — опорные столбы, стропила, способ крепления к стене острога.

— И, — я ткнул угольком в рисунок, — особенно важно: не забудьте тщательно промазать глиной и зольным раствором все деревянные части. Получится хорошая защита от огня. Потому как тушить загоревшуюся крышу будет очень нелегко, в этом большая проблема. Если татары попробуют поджечь навес, он превратится в ловушку для наших же людей.

— Понял, — кивнул Лука. — Обмажем как следует.

Я задумался, представляя готовую конструкцию.

— И смотри, Лука, вот еще что. Если какой-то шустрый татарин заберется наверх — а молодые у них ловкие, сам видел на последнем приступе, как по стенам лазят — с ним сложно будет. Спуститься во двор, пробежав по крыше, он сможет куда угодно. И окажется у нас в тылу, пока люди на стенах в другую сторону смотрят.

Лука почесал бороду, обдумывая мои слова:

— Не переживай, введем еще один пост, чтобы за этим следил со двора. Поставим самых зорких — пусть специально за крышей наблюдает. Ну и из башен будут смотреть, оттуда хороший обзор. Если что — выстрелят запросто.

Я дорисовал последние детали и протянул листы Луке:

— Сделаете точно сами?

Лука аккуратно сложил чертежи и спрятал за пазуху:

— Справимся, Максим. Не впервой строим. Сейчас как раз струг от Кашлыка в Тобольск пойдет, я туда и поплыву. Возьму еще инструменты — пилы, скобели, долота. Плотников с собой заберу, Ермак не против, я уже с ним говорил. Он сам понимает, что защита острога — дело важное.

— Хорошо, — кивнул я, уже мысленно возвращаясь к проблемам бронзового литья.

…Казаки неспешно разгружали мешки с рудой. Неделя ушла на ее сборы, как мы и предполагали. Но все получилось — и собрали, и враги скорее всего не прознали об этом, во всяком случае, у места ничего подозрительного люди не заметили. Песок выглядел неказисто, но в нем скрывалось олово, без которого нам не отлить ни одной пушки. С ним намного удобнее, чем с рудой — не надо дробить. Хорошо, все меньше работы.

Новая печь уже высохла. Обычная кузнечная практически не годилась. Мы выложили её из местного камня, благо в разрушенных стенах Кашлыка материала хватало. Внутреннюю камеру обмазали глиной, смешанной с толчёным древесным углём — такая обмазка лучше держала жар. Поддувало сделали широким, с заслонкой из кованого железа.

Печь мы разожгли с вечера, чтобы к утру она как следует прогрелась. Я сам следил за закладкой угля — использовали берёзовый, он давал ровный, сильный жар. Когда стенки печи раскалились докрасна, я начал загрузку.

Первым делом засыпал слой древесного угля, потом — песок, смешанный с известняком. Известняк служил флюсом, помогая отделить олово от оставшихся примесей. Сверху — ещё слой угля. И так несколько раз, пока печь не заполнилась на две трети.

Дальше началось самое трудное — поддержание нужной температуры. Олово плавится при температуре около двухсот тридцати градусов, но чтобы выплавить его из породы, нужно побольше. Казаки работали мехами по очереди. Равномерно, без перерыва, нагнетая воздух в печь.

Скоро я заметил первые признаки — из летки в нижней части печи показалась тонкая струйка серебристого металла. Олово! Я подставил глиняную форму, и расплавленный металл медленно заполнил её.

— Не спешите с мехами! — предупредил я помощников. — Ровно качайте, без рывков. Олово должно вытекать медленно.

Процесс шёл несколько часов. Струйка олова то усиливалась, то почти пропадала. Я добавлял в печь новые порции песка и угля, следя, чтобы температура не падала. Пот заливал глаза, руки болели от работы с кочергой, но я не мог доверить это дело никому другому.

К полудню мы выплавили первую партию — около пуда чистого олова. Металл был не идеально чистым, с небольшими примесями, но для наших целей годился. Я разлил его в небольшие слитки — так удобнее было потом переплавлять для отливки пушек.

— Вот это да! — восхищённо присвистнул один из казаков, разглядывая серебристые бруски. — Как из грязи серебро.

— Не серебро, но для нас сейчас ценнее серебра, — ответил я, взвешивая один из слитков на руке. — Без олова бронзовую пушку не отлить. А без пушек нам Сибирь не удержать.

Ермак зашёл посмотреть на наши успехи. Покрутил в руках оловянный слиток, постучал по нему ногтем, прислушиваясь к звону.

— Мягкий металл, — с кривой улыбкой заметил он. — На саблю не пойдёт.

— На саблю — нет, — согласился я, понимая, что атаман шутит. — Но смешаем десять частей меди с двумя частями этого олова — получим бронзу. А из бронзы отольём пушки, которые будут бить на полверсты. Представь, атаман: подходит вражеское войско, а мы их встречаем картечью с такого расстояния, что ни стрела, ни пищаль ответить не могут.

Ермак задумчиво кивнул и ушел.

Я же остался в кузнице, продолжая плавку. К ночи выплавил ещё полпуда олова. Слитки аккуратно сложил в крепкий ларь, замкнул на висячий замок. Это было наше стратегическое сырьё, ценнее золота в нынешних условиях. Теперь оставляю эту работу помощникам и перехожу к меди.

…Печь получилась приземистой, с толстыми стенками и узким горлом наверху. Я специально делал стенки массивными — температуру нужно было держать высокую и постоянную. Внизу устроил поддувало с заслонкой из кованого железа, чтобы регулировать тягу. Рядом поставили меха — большие, больше обычных, которые были в наших кузнях.

Малахит в начале я разбирал сам, отделяя куски получше от пустой породы. Зелёные прожилки в камне блестели на солнце, некоторые куски были почти чистыми, другие — с примесями песчаника и известняка. Те, что почище, откладывал отдельно — из них медь получится лучше. Казак, которого приставили ко мне в помощники, удивлялся:

— Максим, а чего это камень-то зелёный такой? Медь-то красная вроде как…

Я объяснял ему про окислы, про то, как медь в земле с другими веществами соединяется, но видел, что он мало что понимает. Для него это было сродни колдовству — превратить зелёный камень в красный металл.

Дробить малахит поручил трём казакам. Дал им тяжёлые молоты и показал, как нужно бить — не слишком сильно, чтобы в пыль не превращать, но и не слишком слабо. Куски должны были получиться размером с грецкий орех, не больше. Мелкие фракции тоже собирали — они пригодятся, но отдельно от крупных.

Пока одни дробили камень, другие готовили уголь. Древесный уголь жгли тут же, за городской стеной. Я следил, чтобы использовали только берёзу и сосну — от них жар ровнее и дольше держится. Осина не годилась совсем, слишком быстро прогорала.

К полудню всё было готово для первой плавки. Я велел сначала прогреть печь пустую — нужно было проверить, как она держит температуру, нет ли трещин в кладке. Казаки подкидывали уголь, раздували меха. Печь гудела, из горла валил жар. Я подошёл поближе, присмотрелся к кладке — вроде бы держалась, трещин не видно.

Теперь можно было начинать. Первым делом на дно печи уложил слой угля, потом слой дроблёного малахита, снова уголь, снова малахит. Так, слоями, заполнил печь почти доверху. Сверху ещё угля насыпал и велел раздувать меха что есть силы.

Процесс пошёл не сразу. Сначала из малахита выходила вода — камень шипел, трещал, из горла печи валил белый пар. Я знал, что так и должно быть — малахит содержит связанную воду, которая при нагреве испаряется. Казаки переглядывались, некоторые крестились — уж больно необычное это было зрелище.

Через час пар прекратился, и я понял, что теперь начинается самое главное. Температуру нужно было поднять ещё выше, чтобы пошло восстановление меди. Велел подкидывать уголь чаще, меха качать без остановки. Двое казаков сменяли друг друга у мехов — работа тяжёлая, через четверть часа рубаха насквозь мокрая.

К вечеру из печи пошёл другой дым — желтоватый, с резким запахом. Это выходили сернистые газы. Я отогнал всех подальше, сам замотал лицо мокрой тряпкой. Дышать этой дрянью нельзя было — голова начинала кружиться, в горле першило.

Мещеряк зашёл посмотреть на работу. Стоял в стороне, щурился от дыма.

— Ну что, Максим, получается? — спросил он.

— Получается. К утру первая медь будет.

Ночью печь не гасили. Я устроил дежурство — по двое казаков каждые два часа. Сам тоже не спал, ходил вокруг печи, прислушивался к её гулу. Иногда заглядывал в горло через специально оставленное отверстие — внутри всё светилось оранжевым, как расплавленное солнце.

К утру я понял, что процесс идёт правильно. На дне печи, если присмотреться, можно было увидеть красноватые капли — медь начинала собираться. Но торопиться не стоило. Нужно дождаться, пока весь малахит прореагирует, пока вся медь стечёт вниз.

Ещё через несколько часов я дал команду прекратить поддувать. Пусть печь остывает медленно, естественным образом.

Казаки собрались вокруг, ждали. Даже атаман пришёл. Всем интересно было посмотреть, что получилось.

Когда печь остыла достаточно, чтобы можно было подойти, я велел разбирать верхнюю часть кладки. Кирпичи вынимали осторожно, откладывали в сторону — они ещё пригодятся для следующей плавки. Внутри печи всё оказалось покрыто чёрной коркой — это шлак, отходы плавки. Его выгребали железными крюками, сваливали в кучу рядом.

И вот, наконец, на дне печи показался слиток. Неровный, с натёками, местами ещё со шлаком, но несомненно медный. Красновато-рыжий металл тускло блестел в утреннем свете.

Слиток оказался тяжёлым — фунтов тридцать, не меньше. Я велел вытащить его клещами, положить на наковальню. Взял молот, ударил — металл звякнул чисто, без дребезга. Хорошая медь получилась, без больших примесей.

Атаман подошёл ближе, потрогал слиток рукой.

— Тёплый ещё, — сказал он. — И правда медь. Из зелёного камня…

— Это только первая плавка, атаман. Наладим дело — будем в неделю по два-три пуда выплавлять. Хватит и на пушки, и на пищали, и на котлы.

Казаки между тем обступили слиток, щупали, стучали по нему. Кто-то даже попробовал на зуб — видимо, проверял, не обман ли. Кузнец Макар взял кусочек, отколовшийся от слитка, покрутил в пальцах.

— Добрая медь, — сказал он. — Ковать можно будет.

Остаток дня ушёл на разбор печи и подготовку к следующей плавке. Я решил немного изменить конструкцию — сделать отверстие для выпуска металла, чтобы не разбирать каждый раз кладку. Казаки таскали кирпичи, месили глину. Работа кипела.

Тяжелые войлочные стены шатра слабо колыхались от порывов холодного ветра, налетавшего с севера. В центре роскошного жилища, устланного коврами из Бухары и Хивы, сидел мурза Кутугай.

Он кивнул стоявшему у входа телохранителю. Тот молча вышел из шатра, и через несколько мгновений полог откинулся, впуская внутрь невысокого, но крепко сбитого человека. Хаджи-Сарай, старый друг и союзник Кутугая, прошел к центру шатра, приложил правую руку к сердцу и слегка поклонился.

— Садись, друг мой, — Кутугай указал на подушки справа от себя. — Нам нужно поговорить без лишних ушей.

Хаджи-Сарай опустился на расшитые золотом подушки, скрестив ноги. Несколько мгновений оба молчали, прислушиваясь к звукам за стенами шатра — ржанию коней, гортанным выкрикам воинов, скрипу арб.

— Говори, что узнал, — наконец произнес Кутугай, поглаживая седую бороду. — Вижу по твоему лицу — вести не из приятных.

Хаджи-Сарай вздохнул, потер переносицу и заговорил негромко, но отчетливо:

— Маметкул скрывает свои чувства, старается держать лицо, но я вижу — он по-прежнему страшно зол. Старший сын покойного хана почти открыто считает, что печать должна достаться ему, а не мальчишке Канаю. Мои люди говорят, что он собирает вокруг себя молодых батыров, тех, кто жаждет славы и добычи. Что именно он замышляет — пока неясно, но ничего хорошего от этого ждать не приходится.

Кутугай слушал, не меняя выражения лица, лишь пальцы его левой руки слегка постукивали по ковру. В шатре было тепло от жаровни, но старый мурза словно чувствовал холодное дыхание опасности на своем затылке.

— А что другие мурзы? — спросил он после недолгого молчания.

— Большинство выжидает, — покачал головой Хаджи-Сарай. — Они смотрят, что будет дальше. Никто не хочет раньше времени показывать, на чьей он стороне. Признают, что ты мудр, что твои решения взвешены, но… — он помедлил, подбирая слова, — но от Маметкула можно ждать чего угодно. Ты же знаешь его характер — горячий, как расплавленное железо, и такой же опасный.

— Я знаю, — кивнул Кутугай. — Даже Кучум имел с ним много проблем. Зарубил однажды слугу бухарского купца — показалось, что тот на него дерзко посмотрел. А это было оскорбление наших союзников, хану пришлось договариваться.

— Вот именно, — подхватил Хаджи-Сарай, наклонившись ближе. — И теперь этот человек с бешеным нравом считает себя обойденным. Я боюсь, друг мой, что он может не совладать с собой. В порыве ярости он способен просто бросится на тебя с ножом, прямо во время совета или пира. Пусть твои телохранители всегда будут рядом, не отпускай их ни на шаг. Я знаю, ты не трус, но глупо подставлять горло под клинок безумца.

Кутугай медленно кивнул, его взгляд устремился на узоры ковра у его ног.

— Спасибо за предупреждение, друг мой, но все это я знаю. Маметкул опасен, но пока он только злится и ничего не предпринимает. За ним будут следить мои люди. — Он поднял взгляд на Хаджи-Сарая. — А что он говорит про Ермака? Про казаков?

Лицо Хаджи-Сарая потемнело.

— Маметкул говорит, что ты слишком слаб, чтобы сражаться с русскими. Говорит это не прямо, конечно, но намеками, которые все понимают. Утверждает, что ты не воин, что твой путь — переговоры и соглашения. Что ты будешь договариваться с Ермаком о мире, но этим только откроешь дорогу новым отрядам русских. Говорит, что, заключив мир, ты добьешься только того, что русских станет в Сибири больше и больше, они придут со своими семьями, построят свои остроги, а потом, когда соберутся с силами, сделают всех нас своими слугами. Заставят нас платить ясак, запретят нам молиться Аллаху, будут обращать в свою веру под страхом смерти.

Кутугай слушал, и с каждым словом морщины на его лице становились глубже. Он знал, что в словах Маметкула есть доля истины — русские действительно не остановятся на одном Кашлыке. Но он также понимал, что прямое столкновение с казаками Ермака сейчас может обернуться катастрофой. Кучум уже доказал это своей смертью.

— Да, я знаю, — медленно произнес регент. — Маметкул мечтает о славе воина, о великих победах, но не понимает, что времена изменились. Казаки Ермака — это не просто шайка разбойников. Они умеют воевать, они закалены в боях.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Поэтому я думаю вот что: пока помощь из Бухары не пришла, мы должны действовать осторожно, но решительно. Нужно перенести нашу ставку ближе к Кашлыку, на расстояние нескольких дней пути от него.

Хаджи-Сарай удивленно поднял брови.

— Но это же опасно!

— Нет, — покачал головой Кутугай. — Их слишком мало для вылазок в степь. Ермак не дурак, он понимает, что в открытом поле, вдали от стен Кашлыка, его люди будут уязвимы. Казаков всего несколько сотен, а у нас — тысячи воинов. Да, мы не смогли взять Кашлык штурмом, стены сделали свое дело. Но, находясь близко к городу, мы сможем держать Ермака в постоянном напряжении. Перерезать пути снабжения, нападать на охотников и рыбаков, не давать казакам спокойно жить. Они не смогут выйти за стены, не оглядываясь. А там посмотрим — может, они сами уйдут, может, придет помощь из Бухары, может, найдется другое решение.

— Но Маметкул и другие горячие головы будут требовать немедленного штурма, — заметил Хаджи-Сарай.

— Пусть требуют, — усмехнулся Кутугай, и в его улыбке не было веселья. — Кучум был храбр, но глуп. Он бросился на стены Кашлыка, и где он теперь? Лежит в могиле. Я не повторю его ошибок. Война — это не только сила оружия, это терпение, хитрость, умение ждать. Казаки сильны в обороне, но они не могут сидеть в Кашлыке вечно. И вот тогда мы ударим.

Хаджи-Сарай задумчиво кивнул, осмысливая слова мурзы. План был разумен, но его осуществление требовало железной воли и умения держать в узде горячие головы вроде Маметкула.

— Есть еще одна причина держаться ближе к Кашлыку, — продолжил Кутугай, понизив голос. — Мы должны показать свою силу не только казакам, но и Бухаре. Если мы отступим далеко в степи, бухарцы решат, что мы слабы и нерешительны, и тогда окажемся между молотом и наковальней — русские с одной стороны, бухарцы с другой. Нет, мы должны показать, что с нами нужно считаться.

— Это мудро, — согласился Хаджи-Сарай. — Очень мудро. Показать силу, но не растратить ее в бессмысленных атаках. Держать противника в страхе, а самим быть готовыми к любым событиям.

Глава 21

…Передо мной на земле лежали слитки меди и олова. Я провёл ладонью по холодному металлу.

Тигли я вылепил из глины сам. Три дня сушил их в тени, потом обжигал в костре. Получилось не идеально, но для первого раза сойдёт. Главное — выдержат температуру плавления.

— Ну что, православные, — обратился я к своим помощникам, — сейчас будем творить то, чего в Сибири ещё не видывали.

Начали с разведения огня в горне. Я сложил дрова шатром, проложив между ними сухую бересту. Когда пламя разгорелось, стал подкладывать уголь. Жар пошёл нестерпимый.

— Не робейте! — крикнул я.

Казаки навалились на рукояти, и поток воздуха заставил угли раскалиться добела. Я поставил первый тигель с медью на специально сложенную из камней подставку в самом сердце горна.

Медь плавится при температуре выше девятисот градусов — это я помнил твёрдо. Но как определить температуру без приборов? Только по цвету каления и опыту. Я вглядывался в тигель, как в колдовское зеркало, ожидая, когда красноватый металл начнёт размягчаться.

Прошёл час. Пот заливал глаза, рубаха прилипла к спине. Казаки сменяли друг друга у мехов. Наконец, я увидел, как поверхность меди задрожала и стала похожа на густой мёд.

— Есть! — выдохнул я. — Теперь олово!

Второй тигель с оловом поставил рядом. Олово плавится при двухстах тридцати градусах — для нашего горна это пустяк. Через четверть часа серебристый металл уже булькал в тигле, как кипящая вода.

— А теперь самое главное, — сказал я, хватая длинные кузнечные клещи. — Буду соединять металлы. Не ослабляйте меха!

Я подцепил клещами тигель с оловом и, стараясь не расплескать, начал медленно вливать его в медь. Металлы зашипели, брызнули искры. По мастерской поплыл едкий дым.

— Дверь откройте! — крикнул я, продолжая помешивать смесь длинным железным прутом.

Это был критический момент. Металлы должны были полностью смешаться, иначе бронза получится неоднородной, с раковинами и трещинами. Я мешал и мешал, чувствуя, как немеют руки от жара и тяжести.

Цвет сплава постепенно менялся — из красноватого становился золотистым, потом приобрёл характерный бронзовый отлив. Я знал, что получается хорошая пушечная бронза — прочная и вязкая одновременно.

— Готово! — объявил я. — Теперь надо отлить пробный брусок.

Заранее приготовленную форму из сырого песка я поставил на пол. Это была простая продолговатая выемка, ничего сложного. Подцепил тигель клещами и, задержав дыхание, начал лить.

Расплавленная бронза потекла в форму тягучей огненной струёй. Я старался лить равномерно, без рывков, чтобы не было пузырей. Песок зашипел от жара, пошёл пар.

Когда тигель опустел, я отставил его и вытер лицо рукавом. Казаки столпились вокруг формы, с любопытством разглядывая остывающий металл.

— Ну что, вышло? — спросил один из них.

— Утром увидим, — ответил я. — Пусть остынет как следует.

На следующий день я извлёк брусок из формы. Бронза получилась ровная, без видимых дефектов. Я постучал по ней молотком — звук был чистый, звонкий.

— Вот из такой и будем пушку лить, — сказал я Ермаку, который пришёл посмотреть на результат. — Только формы надо готовить серьёзные, из глины. И модель пушки вылепить сначала.

Атаман взвесил брусок в руке, прищурился.

— Тяжёлая. Точно прочнее железа будет?

— Прочнее, и главное — не треснет при стрельбе, как чугун. Бронза вязкая, удар пороха выдержит.

— Сколько времени надо на пушку?

Я прикинул в уме. Модель, формы, плавка большого количества металла…

— Неделю, если всё пойдёт гладко. И это если помощников будет много.

— Бери кого надо. И что надо — тоже бери. Пушки нам нужны.

Я кивнул. Теперь предстояла настоящая работа — создание первого бронзового артиллерийского орудия в Сибири. Но этот пробный слиток вселял уверенность. Бронза получилась что надо.

Ермак ушел, а я протёр вспотевший лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязную полосу. Передо мной на массивном дубовом верстаке лежал деревянный сердечник — идеально выточенная болванка, которую я сам выстругал за последние дни. Рядом аккуратными мотками были сложены соломенные жгуты, которые по моему заказу скрутили из местной ржаной соломы. Я взял первый моток и начал методично наматывать его на сердечник, создавая утолщение в казённой части будущей пушки и периодически сверяясь с деревянным шаблоном, который вырезал по своим расчётам. Каждый виток должен был лечь точно на своё место — от этого зависела правильная геометрия ствола.

Когда основной контур был готов, я кивнул своим помощникам, и они принесли деревянную кадку с заранее приготовленной глиняной смесью. В первый замес мы добавили глину и немного конского навоза — последний, как ни странно, придавал составу нужную вязкость и прочность.

Я зачерпнул глину обеими руками и начал обмазывать соломенную основу. Работа была грязной, но требовала точности — слой должен был ложиться равномерно, без пустот и воздушных карманов. Казаки подносили мне свежие порции глины, пока я лепил грубую основу будущей формы.

Скоро модель приобрела узнаваемые очертания пушечного ствола. Теперь предстояло нанести финишные слои из особо тонкой глины, которую мы растирали в ступе практически до консистенции сметаны.

Затем я приступил к самой ответственной части — формированию внутреннего канала ствола. Железный прут толщиной в два пальца был тщательно выпрямлен и отшлифован. Я обмотал его пеньковой верёвкой, создавая небольшое утолщение — это позволит стволу иметь правильную геометрию канала. Затем начал наносить на прут слой за слоем специально подготовленную глину с примесью мелко нарубленной шерсти.

— Смотри внимательно, — говорил я казакам… — Если стержень будет кривой или неровный, пушка при первом же выстреле разорвётся на куски.

Один из них закивал и спросил:

— А почему железо надо обматывать верёвкой? Можно же просто глину на железо?

— Верёвка создаёт небольшой зазор, — пояснил я, проверяя толщину слоя деревянным циркулем собственного изготовления. — Когда мы будем вытаскивать стержень после литья, он легче выйдет. К тому же пенька при обжиге выгорит и оставит спиральные канавки внутри ствола — они помогут пороховым газам лучше выталкивать ядро.

Когда глиняный стержень был готов и высушен, я приступил к сборке формы. В специально вырытой яме глубиной в полтора человеческих роста мы с помощниками установили модель ствола казённой частью вниз, тщательно выверив её по отвесу. Малейший перекос мог испортить всю работу.

Теперь предстояло нанести декоративные элементы. Без них обойтись можно было легко, но я не устоял перед соблазном. Я растопил в медном котелке воск, добавив немного сала для пластичности. Пока смесь была тёплой и податливой, на дульной части выложил воском надпись: «Лета 7096 лил мастер Максим» и добавил небольшой растительный орнамент.

Когда восковые украшения застыли, я начал покрывать всю модель внешним слоем формовочной глины. Это была кропотливая работа — глина должна была заполнить все углубления в восковом рельефе, но не повредить его.

После нанесения нескольких слоёв глины форма была готова к обжигу. Мы развели в яме большой костёр, используя сухие берёзовые дрова — они давали ровный, сильный жар. Форму поставили над огнём на специальных железных подпорках, чтобы пламя равномерно охватывало её со всех сторон.

Обжиг продолжался целые сутки. Я не отходил от ямы, постоянно подбрасывая дрова и следя, чтобы жар был равномерным. К утру воск полностью вытек через специально оставленные отверстия, оставив в форме чёткие отпечатки орнамента и надписей. Глина приобрела красно-коричневый цвет обожжённого кирпича и стала твёрдой как камень.

Дав форме остыть, мы приступили к финальной подготовке. Я аккуратно извлёк деревянный сердечник — он выполнил свою роль и больше не был нужен. Затем установил внутрь формы железный стержень для канала ствола, тщательно центрируя его с помощью глиняных распорок. Форму стянули железными обручами, которые выковал кузнец по моим чертежам.

Настал самый ответственный момент — литьё. В соседнем помещении уже горела плавильная печь, в которой готовился сплав. Пропорция была выверена точно — девять частей меди на одну часть олова. Это давало прочную пушечную бронзу, способную выдержать давление пороховых газов.

Я надел толстые кожаные рукавицы и подошёл к печи. Через смотровое отверстие был виден расплавленный металл — он светился ярко-оранжевым светом, а на поверхности играла тонкая радужная плёнка. Цвет был правильный — значит, температура достигла нужных тысячи ста градусов.

— Открывай летку! — скомандовал я.

Кузнец пробил глиняную пробку длинным железным прутом, и расплавленная бронза хлынула по специально подготовленному жёлобу прямо в литейную форму. Я следил, как металл заполняет пространство между внешней формой и внутренним стержнем, слушая характерное шипение и наблюдая за выходящим паром. Струя бронзы должна была литься непрерывно — любая остановка могла привести к образованию спаев и раковин в металле.

Когда форма заполнилась доверху и бронза показалась в литниковых отверстиях, я дал знак перекрыть летку. Теперь оставалось только ждать. Металл должен был остывать медленно и равномерно, иначе в стволе могли образоваться внутренние напряжения.

Три дня я почти не отходил от литейной ямы, проверяя температуру формы и подсыпая сухой земли для более равномерного остывания. Казаки заглядывали поглазеть на диковинную работу, но я гнал любопытных — лишняя суета могла только навредить.

На четвёртый день форма остыла достаточно, чтобы можно было извлекать отливку. Вместе с помощниками мы разбили глиняную оболочку тяжёлыми молотами. Осколки обожжённой глины посыпались вниз, и постепенно показался бронзовый ствол. Он был покрыт тёмной окалиной и остатками формовочной смеси, но даже сквозь эту корку проглядывал благородный блеск металла.

Мы вытащили пушку из ямы с помощью толстых верёвок и деревянных катков. Ствол был тяжёлым — пудов двадцать, не меньше. Я провёл ладонью по шероховатой поверхности, нащупывая выступающие литники и наплывы металла, которые предстояло убрать.

Следующие дни ушли на доводку. Сначала я отпилил литники ножовкой, затем начал шлифовать поверхность песком и каменной крошкой. Казаки помогали мне, водя взад-вперёд кожаные подушки с абразивом. Постепенно из-под слоя окалины проступал чистый металл золотистого оттенка.

Особенно тщательно я обработал казённую часть, где предстояло высверлить запальное отверстие. Для этого использовал ранее сделанное закалённое сверло. Работа заняла целый день, но отверстие получилось ровным и точно в нужном месте.

Скоро пушка была готова. Я отполировал её до зеркального блеска смесью мела и уксуса, и теперь бронза сияла на солнце, как золото. Посмотреть на сбежались почти все казаки нашего отряда.

Начало положено. Но теперь, если хотим ускорить процесс, надо обучать людей. Один я много не успею.

Сардар Амир Кутлуг-Мирза поднялся с рассветом, едва муэдзин возвестил о начале утренней молитвы и взял в руку свернутый в трубку пергамент с подробной схемой местности, где должен был вырасти форпост бухарского могущества.

Солнце только поднялось над минаретами Бухары, когда сардар уже стоял у ворот дворца эмира. Стражники, узнав его, беспрепятственно пропустили внутрь. Амир Кутлуг-Мирза прошел через внутренний двор, где слуги уже начинали свои утренние хлопоты, миновал фонтан с журчащей водой и направился к покоям Абдуллы-хана.

Эмир принял его в том же зале, что и в прошлый раз. Властитель Бухары был одет в простой халат из тонкого шелка, без парадных украшений. Он сидел на подушках у низкого столика, на котором дымился чайник с зеленым чаем.

— Повелитель, — поклонился сардар. — Я исполнил твое повеление. Место для города найдено.

Абдулла-хан жестом пригласил его сесть и кивнул слуге, чтобы тот налил гостю чаю. Амир Кутлуг-Мирза развернул принесенную карту на столике, разглаживая края пергамента.

— Вот здесь, повелитель, — его палец указал на изгиб реки. — У границы степи и тайги, в среднем течении Иртыша. Я долго изучал все возможные места, и это — наилучшее. Правый берег реки высок и обрывист, что даст естественную защиту от половодья и нападений с воды. Река здесь глубока и судоходна — наши караваны смогут ходить по ней без препятствий.

Эмир наклонился над картой, внимательно рассматривая указанное место. Сардар продолжал, воодушевляясь собственными словами:

— Я предлагаю назвать его Эртиш-Шахром — городом на Иртыше. Само название будет говорить о нашей власти над этой великой рекой, по которой можно добраться и до земель московитов, и до владений татар, и даже до далекого севера, где живут дикари, которые едят сырое мясо диких животных и прячутся от ледяных демонов.

— Расскажи об укреплениях, — потребовал Абдулла-хан, не отрывая взгляда от карты.

Амир Кутлуг-Мирза достал второй свиток — план будущего города.

— Мы построим стены по всем правилам европейского военного искусства, — начал он. — Стены будут высокими. По углам возведем бастионы — пятиугольные выступы, с которых можно простреливать подступы к стенам. Перед стенами выроем глубокий ров, который можно будет заполнить водой из Иртыша. За рвом — земляной вал с частоколом.

Сардар водил пальцем по чертежу, показывая расположение укреплений.

— На стенах разместим пушки — не меньше тридцати орудий. Часть привезем из Бухары, часть закупим у османов или отольем на месте. В городе будет постоянный гарнизон — три тысячи воинов, не меньше. Этого хватит, чтобы отразить любое нападение сибирских татар или московитов, если они решатся прийти сюда.

— А население? — спросил эмир.

— Кроме воинов, в городе будут жить купцы, ремесленники, землепашцы — несколько раз по столько же, сколько воинов. Может, десять, а то и пятнадцать тысяч душ. Купцы будут вести торговлю мехами, ремесленники — обеспечивать нужды города и гарнизона. Вокруг города разобьем поля — земли там плодородные, прокормят население. Пастбища для лошадей и скота тоже имеются в достатке.

Амир Кутлуг-Мирза помолчал, собираясь с мыслями, затем продолжил:

— Но главное преимущество этого места, повелитель, — возможность использовать реки для торговых караванов. Сейчас мы этого не делаем, предпочитая степные пути. Но я видел, как московиты сплавляют свои товары по рекам — это намного быстрее и дешевле, чем гнать караваны через степи. Один струг может везти столько же товара, сколько сотня верблюдов, и идти будет втрое быстрее.

Эмир задумчиво погладил бороду.

— Мы научимся строить суда, — продолжал сардар. — Пригласим мастеров из Хорезма, где еще помнят искусство речного судостроения. По Иртышу можно добраться до Тобола, по Тоболу — до Туры, а там уже недалеко до уральских гор. Когда Москва смирится с потерей Сибири — а она смирится, у нее нет сил для новой войны — она захочет торговать с нами. И удобнее всего это будет делать именно по рекам. Наш Эртиш-Шахр станет главным торговым узлом всей Сибири.

Абдулла-хан откинулся на подушки, переваривая услышанное. Наконец он кивнул:

— Твой план хорош, Амир Кутлуг-Мирза. Место выбрано удачно. Начинай подготовку к строительству. Собери строителей — возьмешь их из Самарканда и Ташкента, там есть опытные мастера. Оружие и порох начнем завозить уже сейчас, пока дороги сухие.

Сардар поклонился, но эмир жестом остановил его.

— Теперь мне нужно выбрать правителя для нового города. Человека умного, преданного, способного управлять и воинами, и купцами, и ремесленниками. Того, кто сможет ладить и с Кутугаем, и с местными племенами, но при этом не забудет, кому служит.

Абдулла-хан встал и прошелся по залу, заложив руки за спину.

— Я думаю назначить Мирзу Хушдаур-бека ибн Махдум-Кули, — наконец произнес он. — Он молод, но уже показал себя. Грамотен, знает арабский, персидский, тюркский и даже русский язык. Участвовал в походе на емакских ногайцев как мой представитель при войске. Показал себя и как дипломат, и как воин.

— Это мудрая мысль, повелитель, — согласился Амир Кутлуг-Мирза. — Хушдаур-бек действительно способный человек. К тому же он из знатного рода, его будут уважать и наши люди, и местные. Но при этом он не настолько знатен, чтобы возомнить себя независимым правителем.

— Именно так я и рассуждал, — удовлетворенно кивнул эмир. — Вызови его ко мне сегодня же. Пусть готовится к новому назначению. Ты будешь учить его всему, что знаешь о Сибири и ее народах. Скоро он отправится туда с первым отрядом строителей и воинов.

Сардар снова поклонился. Эмир вернулся к столику и взял кисть.

— А теперь обсудим остальное. Сколько точно потребуется людей на первом этапе? Какие материалы нужно заготовить здесь, а что можно найти на месте? Как организовать снабжение строителей в первый год? Я хочу знать все!

Они проговорили до полудня, обсуждая каждую мелочь будущего строительства. Лишь когда солнце поднялось в зенит, Абдулла-хан отпустил сардара, велев немедленно начать подготовку экспедиции.

Мурза Кутугай покачивался в седле, держа спину прямо, несмотря на свои множества зим. Серая борода серебрилась в лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны сосен и лиственниц.

Лесная дорога петляла между вековыми деревьями. Впереди и позади ехали телохранители — двенадцать человек. Их кони фыркали, выдыхая пар в прохладный воздух. Копыта глухо стучали по утоптанной земле, усыпанной желтой хвоей и опавшими листьями.

Справа от дороги журчал ручей. Слева поднимался густой ельник, темный и непроглядный даже днем. Кутугай машинально поправил полы халата, под которым угадывались очертания чего-то твердого. Старая привычка — никогда не выезжать без кольчуги, даже если путь кажется безопасным.

Передний телохранитель вдруг поднял руку, останавливая отряд. Его конь беспокойно заржал, учуяв что-то в лесной чаще. Кутугай нахмурился, всматриваясь в темноту между стволами. Тишина леса казалась неестественной — не слышно было ни птиц, ни шороха мелких зверей.

В следующее мгновение из густых зарослей орешника слева от дороги со свистом вылетела стрела. Время словно замедлилось. Кутугай увидел, как черное оперение рассекает воздух, как наконечник нацелен прямо в его грудь. Инстинктивно он дернулся в седле, но стрела была слишком быстра.

Удар пришелся чуть левее сердца. Глухой металлический звон разнесся по лесу — стрела ударилась о скрытую под халатом кольчугу и отскочила, кувыркаясь в воздухе. Кутугай покачнулся, но удержался в седле, схватившись за луку.

— Враги! — заорал кто-то из телохранителей.

Мгновенно пятеро батыров окружили мурзу плотным кольцом. Их тела закрыли мурзу от возможных новых выстрелов. Остальные семеро бросились в лес, ломая кусты и молодые деревца. Лошади ржали, топтались на месте, их наездники исчезли в зеленой чаще.

— Там, за той елью! — донесся чей-то голос.

— Стой, собака!

Треск ломающихся веток, топот ног, ругательства. Кутугай тяжело дышал, прижимая руку к груди. Под кольчугой уже наливался синяк — удар стрелы был силен, хоть броня и спасла от смертельной раны.

— Мурза, вы ранены? — обеспокоенно спросил один из телохранителей, не отрывая взгляда от леса.

— Жив, — хрипло ответил Кутугай. — Кольчуга выдержала. Предки хранят.

Прошло несколько томительных минут. Наконец, из леса начали возвращаться телохранители. По их угрюмым лицам старый мурза понял — преследование оказалось безуспешным. Они вышли на дорогу, отряхивая с одежды листья и хвою, с досадой сплевывая на землю.

— Ушел, проклятый, — доложил старший из них, коренастый воин с рубцом через всю щеку. — След вел к ручью, там потеряли. Видно, по воде ушел, хитрая лиса.

— Один был? — спросил Кутугай, медленно слезая с коня.

— Похоже на то. Следы только одного человека видели.

Младший из телохранителей, почти мальчишка, едва отрастивший первые усы, наклонился и поднял стрелу, отскочившую от доспехов мурзы. Он внимательно осмотрел ее, повертел в руках, изучая оперение и наконечник.

— Мурза, — сказал он, — это русская стрела.

Несколько воинов подошли ближе, разглядывая находку. Действительно, стрела отличалась от татарских.

— Проклятый Ермак, — произнес старший телохранитель, тот самый, со шрамом.

Кутугай взял стрелу в руки, долго смотрел на нее, проводя пальцем по древку. На его морщинистом лице появилась горькая усмешка, в глазах мелькнула тень давней печали.

— Русские здесь не при чем. — тихо сказал он, и в его голосе слышалась усталость человека, слишком много повидавшего в жизни.

Телохранители переглянулись.

— Нет. Это чья-то другая рука. Кто-то из наших хочет моей смерти, но желает, чтобы подумали на русских. Слишком уж удобно — русская стрела, покушение, и убийца растворился в лесу как дым.

Старый мурза тяжело вздохнул и передал стрелу телохранителю.

— Сохрани ее и едем дальше.

Воины молча кивнули. Они помогли мурзе забраться обратно в седло, построились в более плотный строй вокруг него. Отряд медленно двинулся дальше по лесной дороге. Кутугай ехал, погруженный в невеселые думы.

Солнце уже клонилось к западу, удлиняя тени деревьев. Где-то вдалеке закричала сова, хотя для нее было еще рано. Дурной знак, подумал Кутугай. Лес вокруг казался полным невидимых глаз, следящих за каждым их движением.

Глава 22

Маметкул стоял посреди лагеря. Расстояние было большим, но глаза сына Кучума, привыкшие к степным далям, различали каждую деталь вдали. Он видел, как старый мурза Кутугай медленно двигался между шатрами в окружении плотного кольца телохранителей.

Старик шел размеренной походкой властителя, но Маметкул замечал, как напряжены его плечи под богатым халатом, расшитым золотыми нитями. Кутугай старался держаться прямо, демонстрировать силу и уверенность, но движения выдавали усталость и тревогу. Седая борода мурзы покачивалась при каждом шаге, а правая рука то и дело непроизвольно тянулась к рукояти сабли.

Телохранители — дюжина отборных нукеров — двигались вокруг своего господина подобно стае волков, охраняющих вожака. Их головы постоянно поворачивались, глаза шарили по окрестностям, выискивая малейшие признаки опасности. Двое шли впереди, расталкивая редких прохожих, трое прикрывали спину, остальные держались по бокам.

Маметкул прищурился, разглядывая лица охранников. Многие были молоды — видимо, Кутугай не доверял старым воинам, служившим еще его отцу Кучуму. Их лица блестели от пота, несмотря на прохладный осенний день. Один из них, рябой батыр с косым шрамом через всю щеку, постоянно облизывал пересохшие губы. Другой, совсем юный, с редкой бородкой, напряженно озарился по сторонам, словно ребенок, потерявшийся в лесу.

Слухи о покушении разнеслись по всему улусу быстрее степного ветра. Маметкул слышал разное — говорили, что ночью в шатер Кутугая проник убийца с отравленным кинжалом, что стрела просвистела в волоске от головы мурзы во время утренней молитвы, что повар пытался подсыпать яд в кумыс. Правды никто не знал, но страх витал над лагерем подобно туману над утренней рекой.

Кутугай остановился у входа в свой шатер — самый большой и богатый в стойбище. Белый войлок был украшен узорами из красной и синей ткани.

Старый мурза обернулся, окидывая взглядом лагерь. На мгновение Маметкулу показалось, что их глаза встретились через сотни шагов разделявшего их расстояния. Лицо Кутугая было изборождено глубокими морщинами, словно высохшее русло реки. Под густыми седыми бровями прятались маленькие колючие глаза, в которых читалась не только настороженность, но и какая-то обреченная решимость человека, знающего, что смерть рано или поздно найдет его. Или это только видимость?

Один из телохранителей первым нырнул в шатер, проверяя безопасность внутри. Через несколько мгновений он высунул голову и кивнул. Только после этого Кутугай переступил порог, но даже в этот момент двое нукеров встали по обе стороны от входа, преграждая путь возможной стреле или метательному ножу.

Маметкул наблюдал, как охранники расположились вокруг шатра. Четверо остались у входа, остальные разбрелись по периметру, заняв позиции так, чтобы контролировать все подходы. Их руки лежали на рукоятях сабель, а взгляды метались между соседними юртами, кострами и снующими людьми.

Ветер разносил запахи лагеря — дым костров, конский навоз, кислый аромат кумыса и мяса, жарящегося на вертелах. Эти запахи были запахами его детства, его народа, его по праву рождения власти. Власти, которую украл Кутугай, воспользовавшись смертью Кучума и разбродом среди наследников.

Маметкул перевел взгляд на других людей в лагере. Большинство старались держаться подальше от шатра мурзы, обходили его стороной, опасаясь попасть под горячую руку нервничающих телохранителей. Но Маметкул замечал и другое — быстрые переглядывания, перешептывания за юртами, сдержанные жесты. Народ чувствовал слабость Кутугая, чувствовал, что его власть пошатнулась.

— Жив, собака, — с ненавистью произнес Маметкул. — Но ничего, это ненадолго.

…Я не мог отвести взгляда от нашего первенца — бронзовой пушки, что наконец-то остыла после отливки. Много времени ушло на подготовку, на добычу нужного количества меди и олова, на строительство печи и изготовление формы. И вот она лежала передо мной — чуть больше двух метров в длину, с толстыми стенками у казённой части и постепенно сужающаяся к дулу.

Я провёл ладонью по холодному металлу, ощущая гладкость поверхности. Бронза получилась отменная. Цвет вышел золотисто-коричневый, благородный такой, не то что почерневшее железо нашего старого фальконета.

— Давайте взвешивать! — позвал я помощников.

Мы подвели под ствол толстые жерди и с помощью блоков подняли пушку на весы, что смастерили из коромысла и гирь, отлитых по моим чертежам. Стрелка качнулась и замерла.

— Двадцать пудов с небольшим, — объявил казак, старательно считая гири на противоположной чаше.

Я кивнул с удовлетворением. Чуть больше трёхсот двадцати килограммов — самое то для полевого орудия. Не слишком тяжёлая, чтобы её могли перевозить четыре человека, но и не лёгкая настолько, чтобы бить лишь накоротке.

Достав из кармана деревянную линейку с нанесёнными мною делениями, я приступил к самому важному — замеру калибра. Засунув линейку в дуло, я старательно измерил диаметр канала ствола в нескольких местах.

— Семьдесят два миллиметра ровно, — с удовлетворением констатировал я. — По всей длине одинаково, как и задумывали.

Это было критически важно. Теперь все ядра, что мы отливали для этой пушки, подойдут и к следующим орудиям такого же калибра. Не придётся каждый раз подбирать снаряды к конкретному стволу, как это было раньше.

— Несите лафет! — распорядился я.

Лафет я конструировал очень тщательно. Брусья из лиственницы, скреплённые железными полосами, образовывали прочную раму. Колёса — не простые «тележные», а специально усиленные, с железными ободами и толстыми спицами. Ось — кованая, толщиной почти в руку. На лафете предусмотрел железные цапфы, на которые ляжет ствол, и винтовой механизм для изменения угла возвышения.

Мы осторожно установили бронзовую пушку на лафет, закрепили, проверили, как она поворачивается и поднимается. Всё работало как надо — ствол легко менял угол наклона при вращении винта, а сам лафет, несмотря на вес, катился достаточно легко.

— А теперь и старичка нашего на колёса поставим, — сказал я, кивнув на железный фальконет, что верой и правдой служил отряду Ермака с самого начала похода.

Фальконет был заметно меньше — килограммов двести весом, не больше. Ствол его, потемневший от времени, был отлит грубее, с неровностями и наплывами металла. Калибр я замерил ещё раньше — около шестидесяти миллиметров, причём в разных местах ствола диаметр немного гулял, что создавало проблемы с точностью стрельбы.

Для фальконета мы сделали лафет попроще и полегче — всё-таки вес орудия позволял. Установив и его на колёса, я велел готовить боеприпасы для испытаний.

— Вот, Максим, — подошёл ко мне казак, неся в руках два ядра. — Для новой пушки и для старой.

Я взял ядра в руки, взвесил на ладонях. Для семидесятидвухмиллиметровой пушки ядро весило около восьми фунтов — увесистый чугунный шар, что пробьёт любые ворота. Для фальконета — фунта четыре, не больше.

— Картечь давай, — велел я.

Казак принёс несколько холщовых мешочка. Для пушек мы насыпали крупные свинцовые пули — в бронзовую их влезет побольше.

— Пороху сколько класть будем? — спросил мой помощник.

Я задумался еще раз. Для бронзовой пушки с её большим калибром и весом ядра нужен был солидный заряд, но и перебарщивать нельзя — ствол хоть и крепкий, но лучше поберечь для первых выстрелов.

— Для нашей красавицы — полтора фунта пороху на выстрел ядром, — сказал я. — Для картечи — фунт, не больше. А для фальконета — полфунта на ядро, и треть фунта на картечь.

Мы начали выкатывать орудия из ворот Кашлыка. Бронзовая пушка на своём новом лафете катилась ровно, хоть и требовала усилий четырёх человек. Фальконет с его двумястами килограммами двое казаков выкатили играючи.

За стенами города мы выбрали ровную площадку с хорошим обзором. Вдалеке, шагах в трёхстах, поставили деревянные щиты — цели для пристрелки. Ещё дальше, шагах в пятистах, установили старые брёвна от татарских осадных башен, чтобы проверить дальность стрельбы.

Я ещё раз осмотрел оба орудия, проверил лафеты, убедился, что колёса надёжно стоят на грунте. Казаки с интересом собрались вокруг, Ермак и сотники тоже пришли посмотреть на испытания нашей первой пушки сибирского литья.

— Начнём с фальконета, — решил я. — Пусть старичок первым бабахнет.

Казак засыпал в ствол полфунта пороху, аккуратно утрамбовал пыжом из пакли, затем вкатил ядро и снова забил пыжом. Я проверил наводку, немного опустил ствол.

— Назад все! — скомандовал я и взял в руки фитиль.

Поднёс тлеющий конец к запальному отверстию. Грохнул выстрел, фальконет дёрнулся назад, но откат был небольшой — лафет с колёсами хорошо погасил отдачу. Клуб белого дыма заволок площадку, но я успел увидеть, как ядро ударило в щит, пробив в нём дыру размером с кулак.

— Неплохо для старичка, — одобрительно заметил я. — Теперь нашу красавицу испытаем.

Процедура зарядки повторилась, только пороху насыпали полтора фунта и вложили восьмифунтовый чугунный шар. Я тщательно прицелился в соседний щит и поднёс фитиль.

Грохот был заметно сильнее. Бронзовая пушка откатилась на полметра, несмотря на свой вес, но лафет выдержал отлично. Чугунное ядро не просто пробило щит — оно разнесло его в щепки, пролетев насквозь. Не знаю, как это получилось, но вышло эффектно.

— Вот это да! — присвистнул кто-то из казаков.

Я кивнул, довольный результатом. Теперь нужно было проверить дальность стрельбы. Мы перезарядили оба орудия, подняли стволы под углом в тридцать градусов и выстрелили по очереди.

Ядро фальконета упало шагах в шестистах, подняв фонтанчик земли. Восьмифунтовое ядро бронзовой пушки улетело дальше — я насчитал почти километр до места падения.

— А теперь картечью проверим, — распорядился я.

Для этого испытания мы поставили в ста шагах несколько соломенных чучел, изображавших вражеских воинов. Первым снова стрелял фальконет. Заряд разметал два чучела, но остальные остались стоять.

Бронзовая пушка показала себя куда эффективнее — после выстрела на месте чучел осталась только расстеленная по земле солома. Свинцовые пули пробили всё, что было в секторе поражения.

Я обошёл пушку кругом, внимательно осматривая ствол. Никаких трещин, никаких признаков перегрева или деформации. Бронза выдержала испытание отлично. Запальное отверстие чистое, нагар минимальный.

— Что скажешь, Ермак Тимофеевич? — обратился я к атаману, который всё это время молча наблюдал за испытаниями.

— Добрая пушка вышла, Максим, — кивнул он. — Бьёт далеко и сильно.

— Теперь надо еще таких, — довольный собой и испытаниями, сказал я.

Потом мы закатили орудия обратно в Кашлык и я созвал всех, с кем работал над новой пушкой.

— Собираемся, — сказал я. — Будем обсуждать новое производство.

Пока народ подходил, я еще раз осмотрел нашу первую пушку. Семьдесят два миллиметра калибром, она производила впечатление даже на видавших виды казаков. Но для вооружения небольших стругов и борьбы с татарской пехотой и конницей требовалось нечто более легкое и маневренное.

Когда все собрались, я начал излагать свой план:

— Братцы, мы доказали, что можем делать пушки не хуже, чем в Москве. Медь у нас есть, олово добываем исправно, бронзу плавить научились. Теперь время ставить дело на поток.

Я взял уголь и начертил на доске схему.

— Первая наша пушка хороша для крепостных стен и дальней стрельбы. Но нам нужны орудия полегче — шестьдесят миллиметров калибром, весом в тринадцать-четырнадцать пудов. С ними на стругах управляться сподручнее будет, да и против татарских наездов самое то.

Один казак почесал бороду:

— Максим, а сколько таких пушек-то надобно?

— Двенадцать в месяц минимум, — ответил я, наблюдая, как расширяются глаза у людей. — Знаю, что очень много. Но Тобольский острог почти без пушек. Время не ждет. Нам нужны новые кузницы, литейные, печи для плавки. С тем, чтобы на рудниках работало больше людей, я поговорю с Ермаком сам.

— А формы для отливки? — спросил еще кто-то.

— Правильно мыслишь, — одобрил я. — Формы делаем по единому образцу. И вот что важно — все ядра должны быть одинаковыми! Для больших пушек — свой размер, для малых — свой. Но чтоб от любой большой пушки ядро к любой другой большой подходило. И с малыми так же.

— В Москве так не делают, — продолжал я, — но подумайте сами. В бою ядра кончились у одной пушки — берешь от другой. Запасы делать проще — не надо для каждого орудия свои ядра метить. Да и отливать по единому образцу быстрее выйдет.

План производства я расписал до мелочей, и следующие дни превратились в непрерывную работу. Сложным оказалось наладить точное соблюдение пропорций при выплавке бронзы. Я заставил использовать весы и мерные ковши, записывать каждую плавку. Поначалу ворчали — дескать, на глазок и так ясно. Но потом привыкли.

Отливка требовала особого внимания. Форму готовили тщательно, слой за слоем нанося глиняную смесь на деревянную модель ствола. После просушки модель аккуратно извлекали, а форму обжигали. Заливка расплавленной бронзы — момент истины. Металл должен заполнить форму равномерно, без пустот и раковин.

— Температуру держите! — кричал я литейщикам. — Холодная бронза не прольется как надо, перегретая — форму разрушит!

После отливки начиналась не менее важная работа — обработка ствола. Сверление и расточка канала ствола требовали точности. Для этого я наладил производство специальных сверл и разверток. Работа шла медленно, но качество было на высоте.

К концу второй недели мы вышли на устойчивый ритм. Я лично проверял каждый ствол — измерял калибр, осматривал на предмет трещин и раковин, проверял запальное отверстие.

— Хорошая работа, братцы, — похвалил я тех, кто работал над пушками. — Но расслабляться рано.

Параллельно с производством стволов шла работа над лафетами. Здесь пригодились наши плотники. Высушенного дерева у нас было уже предостаточно, а железные оковки и детали ковали в кузницах.

И здесь большое внимание я уделял стандартизации. Все оси были одного диаметра, все колеса — одного размера. Это позволит быстро заменять поврежденные части, используя детали от других лафетов.

Ядра отливали из чугуна в специальных формах. Здесь стандартизация была особенно важна. Я ввел систему калибровочных колец — каждое ядро должно было свободно проходить через кольцо своего калибра. Те, что не проходили, отправлялись на переплавку.

Скоро литейный двор превратился в настоящую мануфактуру. Дым от печей стоял с утра до вечера, стук молотов не смолкал.

Я уже не занимался непосредственно производством — только контролировал и направлял. Мои помощники освоили все операции и работали слаженно. Работа пошла, как надо.

Густой дым от курившихся в медных чашах благовоний медленно поднимался к расшитому золотыми нитями своду шатра. Кутугай сидел на груде персидских ковров, скрестив ноги, и внимательно разглядывал стрелу, лежавшую перед ним на низком резном столике. Наконечник был русской работы — грубоватый, но добротный, с характерным утолщением у основания. В полумраке шатра, освещенного лишь масляными светильниками, седая борода регента казалась серебряной.

Тяжелый полог у входа откинулся, впуская внутрь холодный осенний воздух и Хаджи-Сарая. Он быстро опустился на ковры напротив Кутугая. Его темные глаза сразу же остановились на стреле.

— Слава Аллаху, ты жив и невредим, — произнес Хаджи-Сарай.

Кутугай кивнул, не отрывая взгляда от стрелы.

— Он был один, — медленно проговорил регент. — Выстрелил из густого ельника, когда мой отряд проезжал по узкой тропе.

— Но ты же знаешь, что русские здесь не при чем? — Хаджи-Сарай взял стрелу, покрутил ее в руках, разглядывая при свете светильника.

— Конечно, — спокойно ответил Кутугай. — У них сейчас другие заботы.

Хаджи-Сарай покачал головой, откладывая стрелу в сторону.

— Это Маметкул, — произнес он без обиняков. — Сын Кучума по-прежнему хочет власти и для этого хочет убить тебя. Он не может смириться, что власть досталась его младшему брату Канаю… то есть тебе.

Кутугай налил себе и гостю по пиале кумыса из серебряного кувшина. Движения его были размеренными, спокойными, как у человека, который давно научился не торопиться даже перед лицом смертельной опасности.

— Маметкул всегда был горяч, как молодой жеребец, — заметил он, отпивая из пиалы. — В этом его сила и его слабость. Он думает, что если устранит меня, то мурзы и беки сразу признают его право на ханство. Но не все так просто.

— Он опасен, — возразил Хаджи-Сарай. — У него есть сторонники среди молодых воинов, тех, кто жаждет мести русским и считает, что ты будешь слишком осторожен. Они шепчутся по юртам, что старый Кутугай чересчур мягок, что он боится открыто выступить против казаков.

Кутугай рассмеялся — тихо, почти беззвучно.

— Пусть шепчутся. Молодость всегда нетерпелива. Они не понимают, что война — это не только сабли и стрелы. Это терпение, хитрость, умение ждать подходящего момента.

— Что ты будешь делать? — спросил Хаджи-Сарай, внимательно глядя на друга. — Прикажешь схватить Маметкула?

— Пока ничего, — Кутугай откинулся на подушки, прикрыв глаза. — Побеждает тот, кто умнее. Хороший воин умеет ждать. Если я прикажу схватить сына Кучума без явных доказательств его вины, это расколет наш народ. Половина мурз встанет на его защиту просто из уважения к памяти покойного хана. Нет, пусть Маметкул думает, что я не подозреваю его. Пусть становится самоуверенным и неосторожным.

Хаджи-Сарай задумчиво поглаживал короткую бородку.

— А если он попытается снова?

— Я буду готов. Мои люди уже получили приказ усилить охрану. Кроме того, я назначу огромную награду для тех, кто принесет мне сведения о заговорщиках. Золото развязывает языки лучше любых пыток.

— Мудро, — согласился Хаджи-Сарай. — Но все же будь осторожен, старый друг. Ты нужен нашему народу.

Кутугай поднялся с ковров, подошел к сундуку в углу шатра и достал оттуда свернутую карту. Развернув ее на столике, он указал пальцем на излучину Иртыша.

— Сейчас мы будем отправляться на новое место, ближе к Кашлыку, всего в сотне верст от него. Здесь, у слияния Иртыша с Вагаем, есть удобное место для зимней стоянки. Леса дадут защиту и дрова, река — рыбу, а близость к нашей старой столице покажет всем, что мы не отказались от борьбы. Оттуда мы начнем возвращать себе Сибирь.

— Это вызов русским, — заметил Хаджи-Сарай. — Они не потерпят нашего присутствия так близко от Кашлыка.

— Пусть попробуют выбить нас оттуда, — усмехнулся Кутугай. — Пусть выйдут, бросят защиту своих стен. Нам это и нужно.

Глава 23

Кутугай стоял на невысоком холме, наблюдая за тем, как разбирается огромный стан. Сотни людей двигались между юртами, методично сворачивая войлочные покрытия, разбирая деревянные остовы, укладывая домашнюю утварь в кожаные сумы и деревянные сундуки. Утреннее солнце заливало степь золотистым светом, и мурза прищурился, разглядывая кипящую внизу деятельность.

Справа от него молчаливо застыли трое нукеров. Малолетний хан Канай находился в большой белой юрте, которую разбирали в последнюю очередь — Кутугай распорядился, чтобы его не тревожили раньше времени.

Внизу, у подножия холма, десятки женщин сворачивали большие войлочные кошмы, покрывавшие юрты. Они работали быстро и слаженно — каждая знала свое дело. Младшие складывали узорные ковры и укладывали в мешки медную посуду, старшие руководили разборкой жилищ. Детвора сновала между работающими, то помогая, то мешая взрослым. Кутугай заметил, как одна из женщин отвесила подзатыльник мальчишке, пытавшемуся утащить лепешку из корзины, приготовленной в дорогу.

Левее воины грузили на вьючных верблюдов тюки. Чуть поодаль молодые джигиты загоняли лошадей. Те ржали и фыркали, поднимая клубы пыли. Всего в кочевье насчитывалось несколько тысяч коней — и боевых аргамаков, и выносливых степных лошадок, и тяжеловозов для перевозки юрт. Отдельно держали ханский табун — два десятка отборных скакунов с выжженными на крупах тамгами рода Шейбанидов.

Кутугай спустился с холма и направился к месту, где разбирали юрты знатных мурз. Его собственное жилище уже погрузили на арбы. Он обошел почти весь стан, демонстрируя, что он здесь хозяин, и проверяя готовность к походу. У каждого рода были свои арбы, свой скот, свои вьючные животные. Всего предстояло перевезти имущество нескольких тысяч человек — воинов, их семей, ремесленников, пастухов. Целый кочевой город снимался с места, чтобы двинуться на запад, ближе к землям, отнятым казаками.

Возле кибиток башкирских наемников Кутугай остановился. Башкиры пришли на службу к Кучуму еще несколько лет назад. Их старшина, седобородый Аккош, как раз спорил с татарским сотником о порядке движения обоза.

— Мои люди пойдут впереди, — упрямо говорил башкир.

— Мурза Кутугай об этом ничего не говорил, — возражал татарин.

Мурза подошел ближе и оба спорщика замолчали.

— Аккош со своими воинами может ехать впереди, — сказал Кутугай. — Но только за разведчиками, которые уйдут далеко. Башкиры пойдут следом, будут высылать разъезды по сторонам. Так никто не застанет нас врасплох.

Старшина удовлетворенно поклонился, сотник, судя по его лицу, тоже остался доволен. Кутугай, пройдя дальше, усмехнулся. Такие с виду незначительные распоряжения с его стороны, на самом деле имели огромную ценность, поддерживая репутацию Кутугая как мудрого и справедливого начальника, способного парой слов прекратить любой спор и примирить противников.

Солнце поднялось выше, и работа закипела с новой силой. Огромные арбы на высоких колесах выстраивались в длинные вереницы. На каждую грузили разобранные юрты — свернутые войлочные покрытия, связанные в пучки жерди каркаса, деревянные двери в резных рамах. Следом шли повозки с домашним скарбом — котлами, сундуками, мешками с мукой и сушеным мясом.

Кутугай подошел к группе старейшин, обсуждавших маршрут движения. На разложенной на земле овечьей шкуре камешками были обозначены основные ориентиры — реки, холмы, урочища. План перекочевки обсуждался не первый день, и все уже было решено. Новая ставка расположится в урочище Караул-Тепе — месте, где сходились несколько степных троп. Оттуда можно было быстро добраться до Кашлыка за три дневных перехода, но и уйти в глубь степи, если казаки соберут большие силы для похода.

Мимо прошла вереница навьюченных верблюдов. Горбатые животные мерно покачивали головами, на их спинах покачивались огромные тюки. За верблюдами вели вьючных лошадей с притороченными седлами и оружием. Кутугай насчитал около сотни животных.

К нему подъехал молодой воин.

— Мурза, ханская юрта собрана. Когда выступаем?

— Как только последняя арба будет нагружена, — ответил Кутугай. — Высылайте вперед разведчиков.

Гонец умчался, а мурза направился к тому месту, где еще недавно стояла ханская юрта. Теперь там осталось только вытоптанное пятно на траве да несколько женщин, собиравших последние вещи. В крытой кибитке, запряженной четверкой белых коней, уже сидел юный хан Канай. Мальчик выглядывал из-под войлочного полога, с любопытством наблюдая за суетой.

Кутугай подъехал к кибитке и слегка поклонился.

— Великий хан, скоро двинемся в путь.

Мальчик важно кивнул, стараясь выглядеть взрослее своих лет.

Солнце приближалось к зениту, когда последние юрты были разобраны и погружены. Огромный обоз растянулся по степи на несколько верст. Впереди выстроились конные сотни, за ними двигались арбы со знатными семьями, следом шел основной обоз, а замыкали колонну стада скота и табуны лошадей.

Кутугай в последний раз окинул взглядом место, где еще утром стояло кочевье. На траве остались только темные круги от юрт да кострища. Через несколько дней степной ветер разнесет золу, дожди смоют следы, и трава снова поднимется, скрывая все признаки человеческого жилья.

Мурза пришпорил коня и поскакал к голове колонны. Там уже ждали сотники и десятники, готовые к походу. Кутугай поднял руку, и по всей длине обоза прокатился протяжный сигнал карная — длинной степной трубы. Колонна медленно тронулась с места. Заскрипели оси арб, заржали кони, замычал скот. Четыре тысячи человек начали свой путь к новой ставке, откуда татары намеревались вести борьбу за возвращение Кашлыка.

…Кутугай стоял на краю нового стана, вглядываясь в степную даль. Прошло уже десять дней, как татарское кочевье обосновалось в урочище Караул-Тепе. Юрты выстроились правильными кругами, в центре возвышалась белая ханская ставка, вокруг нее расположились жилища знатных мурз. Дымки от очагов поднимались в безветренном воздухе, женщины хлопотали у котлов, дети играли между кибитками.

Внезапно на горизонте показалось облако пыли. Кутугай прищурился, пытаясь разглядеть, кто приближается.

— Большой отряд, мурза. — сказал один из телохранителей. — Не меньше трех сотен всадников.

— Вижу, — кивнул мурза. — И обоз с ними. Выслать людей навстречу. Несколько сотен, не меньше. И быть готовыми вступить в бой.

Воин умчался отдавать распоряжения, а Кутугай остался ждать. Через четверть часа от приближающейся колонны отделилось несколько всадников и поскакало к стану. Впереди ехал татарский разведчик, за ним — трое незнакомцев в характерных остроконечных туркменских шапках.

Всадники остановились перед Кутугаем. Татарин соскочил с коня и поклонился.

— Мурза, это воины эмира Бухары. Везут дары и письмо.

Старший из туркменов, бородатый воин в богатом халате, спешился и приложил руку к сердцу.

— Мир тебе, достопочтенный Кутугай-мурза. Я Довлет-бек, посланник светлейшего эмира Абдуллы-хана. Великий эмир шлет привет и дары своему союзнику.

Кутугай ответил на приветствие, внимательно разглядывая посла. Довлет-бек выглядел не просто гонцом — по выправке и шрамам на руках было видно, что это опытный военачальник.

— Добро пожаловать в нашу ставку, Довлет-бек. Что за обоз вы привели?

Туркмен улыбнулся, обнажив белые зубы.

— Эмир помнит о бедах, постигших Сибирское ханство. Он послал помощь — двадцать пушек работы лучших бухарских мастеров, порох, ядра и людей, умеющих с этим обращаться.

Кутугай не смог скрыть удивления. Он надеялся на помощь Бухары, но не ожидал такой щедрости.

— Двадцать пушек?

— Так точно, мурза. И двадцать опытных пушкарей, обученных в Самарканде. И триста туркменских воинов для охраны. Эмир распорядился, чтобы мы остались у вас надолго.

К этому времени основные силы каравана приблизились к стану. Длинная вереница арб, крытых войлоком, медленно втягивалась в лагерь. По бокам ехали туркменские всадники в стеганых халатах и железных шлемах, с саблями и длинными пиками. Их кони были поджарые, быстрые — типичные ахалтекинцы, способные скакать по степи сутками без отдыха.

Кутугай поспешил к арбам. Довлет-бек следовал за ним, давая пояснения.

— Пушки сделаны по персидскому образцу. Стволы легче, чем у русских, но зато их проще перевозить.

Возле первой арбы уже собралась толпа любопытных. Татарские воины с интересом разглядывали гостей. Кутугай махнул рукой, и люди расступились. Довлет-бек отдернул войлочное покрытие.

На арбе лежали две небольшие пушки, каждая длиной около трех локтей. Чугунные стволы поблескивали на солнце. Лафеты были сделаны из крепкого карагача, окованы железом, с небольшими колесами для удобства перевозки.

— Стреляют ядрами или картечью. На двести шагов пробивают любой доспех и даже деревянную стену. — пояснил Довлет-бек.

Кутугай провел рукой по гладкому стволу. Металл был прохладный, несмотря на жаркое солнце.

— Покажите остальные.

Процессия двинулась от арбы к арбе. На каждой повозке лежало по две пушки, аккуратно закрепленные ремнями. Следом шли повозки с боеприпасами. Кутугай заглянул под покрытие одной из них — внутри рядами лежали чугунные ядра разного калибра, мешки с картечью, бочонки с порохом. Все было уложено аккуратно, по-военному.

— Пороху хватит на сотню выстрелов из каждого орудия, — пояснил Довлет-бек.

К ним подошел невысокий смуглый человек в простом халате, испачканном сажей и порохом. На вид ему было лет сорок, в черной бороде уже мелькала седина.

— Это Мирза-Али, главный пушкарь, — представил его Довлет-бек. — Он обучался в Персии у самого Рустам-хана.

Мирза-Али поклонился, приложив руку к сердцу.

— Готов служить, мурза Кутугай. Мои люди умеют хорошо стрелять.

— А что за люди твои пушкари? — спросил мурза.

— Половина — бухарцы, как я. Остальные — персы из Хорасана и двое арабов из Дамаска. Все опытные, воевали против афганцев и кызылбашей.

Кутугай повернулся к Довлет-беку.

— Передайте светлейшему эмиру мою глубочайшую благодарность. Его дар пришелся как нельзя кстати. Теперь казаки не отсидятся за стенами Кашлыка. Разместите своих людей в южной части стана. Вам покажут место. Пушки поставить отдельно, под охраной.

Весть о прибытии бухарского каравана быстро разнеслась по стану. К месту, где выгружали пушки, стекался народ. Воины обсуждали, как новое оружие изменит ход войны, старики вспоминали времена, когда у Кучума были пушки, пользоваться, правда, ими толком никто не умел.

Молодой хан Канай тоже пришел посмотреть на дары эмира. Мальчик важно шествовал в сопровождении телохранителей, стараясь держаться по-взрослому. Увидев пушки, он не смог скрыть восторга.

Темная вода Камы плескалась о борта стругов, и Иван Кольцо в который раз поправил шапку, вглядываясь в ночную мглу. Два струга шли почти бесшумно — весла опускались в воду осторожно, без всплесков, даже разговаривать казаки старались шепотом. Под прикрытыми рогожей и старыми сетями грудами лежали тюки с мехами — соболь, куница, бобер. Богатство, способное озолотить любого купца, но для казаков Ермака эти меха означали гораздо большее. Однако приходилось красться, как ворам, по землям, как бы принадлежащим русским людям. Никто не должен знать, какой груз везут струги.

Черкас Александров стоял около рулевого весла на втором струге, держась в нескольких десятках саженей позади.

— Тише греби, Митроха, — сказал Кольцо казаку на передней банке. — Слышишь, как весло хлюпает? Звуки здесь разносятся очень далеко. Не надо, чтоб о нас все знали.

Митроха виновато кивнул и стал грести еще осторожнее.

— Иван, погляди-ка, — тихо окликнул его Богдан, сидевший рядом. — Там, на левом берегу, вроде огонек мелькнул.

Кольцо всмотрелся. Действительно, в прибрежных кустах что-то блеснуло и погасло.

— Может, рыбаки, — неуверенно сказал один из казаков.

— Не думаю. — возразил Кольцо. — Похоже, что кто-то высматривает.

Струги потихоньку остановились. С заднего струга донесся тихий свист — Черкас тоже заметил что-то неладное. Казаки напряженно вслушивались в ночные звуки. Где-то ухнул филин, шелестел прибрежный камыш, плеснула рыба.

— Все тихо, — наконец выдохнул Богдан. — Поплыли дальше.

Но Кольцо не спешил отдавать команду. Годы походов научили его доверять внутреннему чутью, а оно сейчас кричало об опасности.

— Федька, Степан, — шепотом позвал он двух молодых казаков. — Тихонько на берег. Проверьте, что там было.

Казаки бесшумно спустили лодку в воду и поплыли к берегу. Вернулись довольно скоро.

— Костровище там, сотник, — доложил Федька. — Еще теплое. И следы — человек пять было, не меньше.

— Строгановские люди? — нахмурился Кольцо.

— Не похоже. Следы лаптей. Скорее мужики местные.

Кольцо задумался. Так-то похоже, что ничего странного, но опасность почему-то чувствовалась.

— Идем дальше, но тихо. И смотреть по сторонам.

Струги снова двинулись вперед. До Слободы у Камня оставалось еще несколько переходов, но плыли они только по ночам, а днем стояли в прибрежных зарослях — не прячась, но и не привлекая внимание. Такая осторожность замедляла путь, но иначе было нельзя. Если строгановские приказчики узнают о мехах, попытаются отобрать все подчистую. У них на это есть право — формально вся пушнина с новых земель должна идти через их руки. А царские таможенники и вовсе могут обвинить в контрабанде.

— Вон там затон хороший, — показал вперед Богдан. — Давай там дождемся рассвета.

Кольцо кивнул. Небо на востоке уже начинало светлеть, пора было искать укрытие. Струги свернули в небольшую заводь, густо заросшую ивняком.

Казаки выставили дозоры, остальные расположились на отдых.

Кольцо присел рядом с Черкасом на поваленном дереве.

— Не нравится мне это все, — сказал он тихо. — Будто за нами следят.

— И мне не по себе, — согласился Черкас.

Кольцо хотел что-то сказать, но тут со стороны дозора донесся тихий свист — сигнал тревоги. Оба сотника вскочили, хватая оружие. Казаки тоже мгновенно проснулись, готовые к бою.

Из кустов показался дозорный Тимофей Анциферов, ведя за собой какого-то мужичонку в рваной одеже. Мужик был тощий, нескладный, с жидкой бороденкой и бегающими глазками.

— Вот, поймал, — доложил Анциферов. — Крался через кусты.

— Кто таков? — грозно спросил Кольцо, подступая к пленнику.

Мужичонка затрясся, упал на колени.

— Господа казаки, не губите! Фомка я! Рыбак я, честной человек!

— Рыбак? — Черкас усмехнулся. — И где же твои снасти, рыбак?

— Та вон, в лодчонке моей, — Фомка махнул рукой в сторону берега. — Там и сети, и верши, все как положено. Ночью рыбачил, налима ловил. Он ночью лучше идет, налим-то.

Кольцо переглянулся с Черкасом. История выглядела правдоподобной, но что-то в ней настораживало.

— А чего ж ты к нашим стругам крался? — спросил Кольцо.

— Да не крался я! — завопил Фомка. — Увидал струги незнакомые, вот и решил поглядеть, кто такие. Мало ли, может разбойники какие. А тут места глухие, всякое бывает.

— Говоришь, рыбак, — задумчиво протянул Черкас. — А рыбу-то поймал?

— Поймал, как не поймать! Три больших налима, и еще мелочи. В лодке лежат.

— Проверь, — кивнул Кольцо Анциферову.

Казак ушел и вскоре вернулся.

— Правда, есть лодка. И рыба есть, и снасти. Все как он говорит.

Кольцо внимательно разглядывал Фомку. Мужичонка выглядел жалким и безобидным.

— Откуда сам-то будешь? — спросил он.

— Из деревни Каменки, верст пять отсюда вверх по течению. Там все меня знают, спросите кого хотите — всяк скажет, что Фомка честный человек, сроду не воровал, не разбойничал.

— Что тут сейчас происходит? Кто в этих краях власть? — спросил Иван.

Фомка заморгал, явно обдумывая, что отвечать.

— Та… Строгановы, кто же еще! В Орле-городке ихний приказчик сидит, Василий Могутов. Злой мужик, прижимистый. А в Слободе у Камня сам Максим Яковлевич Строганов бывает наездами. Но сейчас его нету, в Сольвычегодск уехал по делам.

— Ладно, ступай себе с Богом, — сказал Александров.

Струги медленно шли вверх по реке, держась ближе к правому берегу. Река здесь была широкая, но мелководная. По берегам тянулся смешанный лес — березы вперемешку с елями и соснами. Местами виднелись следы старых стоянок — обгорелые камни кострищ, вбитые в землю колья для просушки сетей. Край обжитой, но пустынный. Редкие деревни стояли в стороне от главного русла, на притоках.

Казак, сидевший на носу первого струга, вдруг поднял голову:

— Лодка справа!

Все напряглись. От правого берега действительно отделилась небольшая лодка-долбленка. В ней сидел один человек — старик в потрепанной одежде, с длинной седой бородой. Греб он медленно, но уверенно направлялся к стругам.

— Что надо, дед? — окликнул его Кольцо, когда лодка приблизилась на десяток саженей.

— Казаки, поди? — прохрипел старик. — По выправке вижу — служивые люди. Дозвольте слово молвить, дело есть.

Кольцо переглянулся с ближними казаками. Останавливаться не хотелось, но и проигнорировать старика было глупо.

— Подгребай, — разрешил сотник.

Старик ловко, несмотря на возраст, подвел лодку к борту струга. Казаки помогли ему забраться наверх.

— Зовут меня Архип, — представился старик, отдуваясь. — Сам я из казаков, с Дона. В молодости под Казанью воевал, потом на Волге промышлял, а как годы подошли — осел здесь. Охочусь малость, рыбу ловлю. Живу в избушке верстах в пяти отсюда, на Малой Сосьве.

— Чего ж тебе от нас надобно? — спросил Кольцо.

Старик огляделся, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и понизил голос:

— Предупредить хочу, казаки. Вы ведь к Слободе у Камня идете?

Кольцо не ответил, но Архип кивнул сам себе:

— Знаю, знаю, не первый год тут живу. Только вы того… поосторожнее там. Не встречали по пути Фомку? Молодой такой, рябой, на легкой лодке? А то он мимо меня проплыл, будто за ним черти гнались!

— Не видели никого, — мрачно ответил Иван.

— И слава Богу, — Архип сплюнул за борт. — Фомка этот — глаза и уши строгановской охраны. Шныряет по реке, высматривает. А потом бежит к ним, доносит. За это ему платят. Подлая душа! Сколько уже людей из-за него пострадало.

— А что охрана-то? — спросил один из казаков. — Разве не царская служба?

Архип горько усмехнулся:

— Царская! Строгановы здесь сами как цари. Их люди — сущие бесы, что хотят, то и творят. Остановят купца или промысловика, товар отнимут за копейки, а то и вовсе без платы. Скажут — подать собирают или за проезд плату берут. А потом этот же товар втридорога перепродают. И попробуй пикни — в острог посадят, а то и в лесу прикопают, концов не найдешь.

Казаки переглянулись. То, что говорил старик, не сулило ничего хорошего. Меха в трюмах стоили целое состояние, и если строгановские люди об этом узнают…

— Спасибо за предупреждение, дед, — кивнул Кольцо. — Мы учтем.

— Вы это… коли товар какой везете, — Архип опять понизил голос, — не показывайте его в Слободе открыто. Там есть люди… другие. Они с охраной Строгановых не связаны, промышляют сами по себе. Дорога у них своя, через увалы, в обход застав. Дороже возьмут, чем на честном торгу, зато безопасно.

— Откуда ты все это знаешь? — подозрительно спросил Черкас.

Архип пожал плечами:

— Столько лет здесь живу! Всякого навидался. И сам когда-то… — он не договорил, махнул рукой. — Ладно, не буду вас задерживать. Плывите с Богом. Только помните — Фомка этот наверняка уже где-то рядом шныряет. Если увидит струги, помчится докладывать.

Старик встал, готовясь спуститься обратно в свою долбленку.

— Погоди, Архип, — окликнул его Кольцо. — А где этого Фомку искать, если что? Где он обычно промышляет?

— Везде! Он хитрый, как лисица. И жадный — за полтину родную мать продаст.

Архип спустился в лодку, оттолкнулся от борта струга.

— Прощевайте, казаки. Да хранит вас Господь.

— И тебя, дед, — ответил Кольцо.

Старик заработал веслами, направляя лодку обратно к берегу. Казаки молча смотрели ему вслед, пока долбленка не скрылась за прибрежными кустами.

— Веселые дела, — процедил кто-то.

— Ермак знал, на что нас посылает, — отозвался Кольцо. — Не зря велел тайно идти. Ладно, хватит языками чесать. Гребите дальше, да глаза держите открытыми. Увидите лодку — сразу мне докладывать.

Струги снова двинулись вверх по течению. Гребцы налегли на весла сильнее — хотелось поскорее миновать опасные места. Солнце уже клонилось к западу, бросая длинные тени на воду. До Слободы у Камня оставалось не больше дня пути, но теперь каждая верста казалась полной угроз.

Иван Кольцо сидел на корме, положив руку на эфес сабли. В голове вертелись невеселые мысли. Если строгановская охрана действительно так всесильна в этих местах, как говорил старик, то продать меха будет непросто.

Глава 24

….Кутугай в своем шатре неторопливо перебирал четки из темного дерева. Его узкие глаза внимательно изучали вошедшего в шатер мурзу Хаджи-Сарая.

Старый друг и соратник опустился на ковер напротив, скрестив ноги. Между ними стоял низкий столик с серебряным кувшином и двумя пиалами. Кутугай налил кумыс, передал одну пиалу гостю.

— Уже прошло время, как мы перенесли ставку сюда, — начал Кутугай, его голос звучал спокойно и размеренно. — Люди обустроились, юрты поставлены, загоны для скота готовы к зиме. Хан Канай здоров и окружен заботой. Но настало время показать всем — и нашим, и чужим — кто теперь истинный повелитель этих земель.

Хаджи-Сарай отпил из пиалы, его морщинистое лицо оставалось непроницаемым.

— Кучум был великим воином, — продолжил Кутугай, и в его голосе появились металлические нотки. — Но он действовал всегда напролом, всегда силой. Сколько наших людей полегло под стенами только потому, что хан не желал думать? Я буду иным правителем. Я стану действовать умом и хитростью. Надо побеждать не силой, а умением выбрать момент для удара.

Кутугай встал, прошелся по шатру. Его расшитый халат шелестел при каждом шаге. У дальней стены висела сабля покойного Кучума.

— У нас два врага, Хаджи-Сарай, — Кутугай повернулся к другу. — Русские во главе с Ермаком, захватившие Кашлык. И Маметкул, сын покойного хана, который никогда не смирится с тем, что власть досталась не ему, а малолетнему брату, которого контролирую я.

— Маметкул силен, — заметил Хаджи-Сарай. — За ним идут многие. Он жаждет славы и готов драться за трон.

— Именно! — Кутугай вернулся на свое место, его глаза блеснули. — Он жаждет славы. И эта жажда его погубит. Слушай мой план, друг. Сейчас у Ермака есть город Кашлык и маленький острог Тобольск с небольшим гарнизоном. Мы соберем военный совет, и я предложу Маметкулу великую честь — возглавить поход на Тобольск. Пусть возьмет свой отряд и отряды всех, кто его поддерживает.

— Но захватить даже маленький Тобольск будет очень сложно, — возразил Хаджи-Сарай, поглаживая седую бороду. — Там пушки стоят, построены укрепления, хотя людей и мало. Русские умеют обороняться за стенами.

Кутугай усмехнулся, и эта усмешка напомнила оскал степного волка.

— Вот именно! Если Маметкул откажется, значит, прослывет трусом. Все мурзы будут знать — сын великого Кучума побоялся атаковать маленький острог. И уже никто не упрекнет меня в том, что я не хочу, как покойный хан, терять сотни и тысячи воинов под стенами Кашлыка. Я скажу — вот, я предлагал атаковать слабое место русских, но храбрый Маметкул отказался. Значит, нужно ждать, копить силы, действовать иначе.

— А если согласится?

— Он согласится, — уверенно произнес Кутугай. — Гордость не позволит ему отказаться. Он пойдет на Тобольск. И там погибнет. И все его войско будет разбито.

Хаджи-Сарай нахмурился, его пальцы забарабанили по колену.

— Но как ты это устроишь? Тобольск маленький, но крепкий. Маметкул может и не взять его, но вряд ли потеряет все войско. Отступит, если дело пойдет плохо.

Кутугай налил себе еще кумыса, сделал небольшой глоток.

— Ермак будет знать, что Тобольск атакуют. И знать, что атакуют небольшим отрядом.

— Как он узнает? — удивился Хаджи-Сарай. И тут же замолчал, потому что все понял.

Кутугай загадочно улыбнулся, его и без того узкие глаза превратились в щелочки.

— Не волнуйся, друг мой. Я не Кучум, который полагался только на силу сабли. Я умный правитель, и я знаю, как действовать. У меня есть свои пути. Способов много, и Ермак узнает то, что я хочу, чтобы он узнал.

Кутугай встал снова, подошел к сундуку в углу шатра, достал карту — пергамент с рисунками.

— Смотри, — он разложил карту на столике. — Вот Кашлык, вот Тобольск. Когда Маметкул подойдет к Тобольску и начнет штурм, Ермак не сможет остаться в стороне. Он понимает, что гарнизон острога маленький. Он выйдет с большей частью своего отряда, чтобы ударить Маметкулу в тыл, пока тот будет лезть на стены. Казаки любят такие удары — внезапные, с тыла, когда враг занят другим делом.

Палец Кутугая скользнул по карте.

— А мы в это время, когда большая часть отряда Ермака покинет Кашлык, атакуем сам город. Переместимся очень быстро. И главное — у нас теперь есть пушки! Они все изменят!

Кутугай вернулся на место, его лицо светилось удовлетворением.

— Но это еще не все. Другой отряд в это время обойдет Тобольск и ударит в спину казакам, когда они будут заняты боем с Маметкулом. Представь — Маметкул штурмует стены, защитники острога отбиваются, Ермак атакует Маметкула с тыла, а тут появляемся мы и бьем в спину самому Ермаку!

Хаджи-Сарай долго молчал, переваривая услышанное. Потом медленно покачал головой.

— Ты невероятно мудр, Кутугай. Это очень сложный план. Мы никогда так не воевали. Кучум всегда шел прямо, собирал всех воинов в кулак и бил в одно место.

— Ну так я никогда раньше и не был повелителем татар, — Кутугай откинулся на подушки, довольный произведенным эффектом. — Времена меняются, друг мой. Русские принесли новое оружие, новые способы войны. Мы должны учиться, приспосабливаться, становиться хитрее. Сила сабли уже не решает все. Нужна сила ума.

— Но если что-то пойдет не так? — осторожно спросил Хаджи-Сарай. — Если Ермак не выйдет из Кашлыка? Если Маметкул слишком быстро отступит от Тобольска?

— Тогда мы ничего не потеряем, — пожал плечами регент. — Мои отряды будут готовы к быстрому отходу. Пострадает только Маметкул, что нам и нужно. Но я уверен — Ермак выйдет. Он не может позволить нам взять Тобольск. А Маметкул не отступит быстро — гордость не позволит.

Кутугай взял со столика изюм из серебряной чаши, покатал между пальцами.

— Знаешь, что самое важное в этом плане? Мы избавимся от всех врагов одним ударом. Маметкул погибнет или, в крайнем случае, будет так ослаблен, что больше никогда не сможет претендовать на власть. Его сторонники полягут под Тобольском. Ермак либо погибнет в западне, либо потеряет Кашлык, а скорее всего случится и то, и то. А я останусь единственным истинным правителем, наставником при малолетнем хане. А дальше… кто знает, будет ли нам нужен этот сын Кучума. Время его отца прошло — значит, пройдет и время его детей. И я уже не буду нуждаться в том, чтоб называть себя всего лишь наставником юного хана.

— А что потом? — спросил Хаджи-Сарай.

— Потом мы будем строить новое ханство, — ответил Кутугай, и его голос стал мечтательным. — Не такое, как при Кучуме, основанное только на страхе и силе. Мы будем торговать с Бухарой, с Китаем, с Турцией, может быть, даже с русскими, если они останутся за Уралом. Будем учиться делать пушки сами, строить каменные города, как в Бухаре.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь войлочные стены шатра, словно видел это будущее.

— Когда все начнется? — спросил Хаджи-Сарай.

— Скоро я созову военный совет, — ответил Кутугай, возвращаясь к реальности. — Объявлю о необходимости активных действий против русских. Скажу, что нельзя сидеть сложа руки, когда враг укрепляется в наших землях. И предложу Маметкулу великую честь — первому ударить по захватчикам. Он не сможет отказаться при всех.

Хаджи-Сарай кивнул.

— Что мне делать?

— Ты будешь моими глазами и ушами. Смотри, кто поддержит Маметкула, кто будет сомневаться. Если будет нужно, наши планы быстро поменяются.

— Хитро, — признал Хаджи-Сарай. — Но рискованно.

— Без риска нет великих дел, — философски заметил Кутугай. — Кучум рисковал, когда шел завоевывать эти земли. Ермак рисковал, когда с горсткой казаков переходил Урал. Теперь моя очередь рисковать. Но я буду рисковать с умом, не как они.

В шатер вошел слуга, поклонился.

— Повелитель, мурза Ильбарс просит разрешения войти.

— Пусть войдет, — кивнул Кутугай.

Ильбарс, младший брат регента, вошел и сел рядом с Хаджи-Сараем. Он был моложе Кутугая лет на пятнадцать, широкоплечий воин с открытым лицом.

— Хаджи, друг мой, я бы хотел поговорить с братом наедине, — произнес Кутугай.

Хаджи-Сарай встал, коротко поклонился и вышел из шатра.

Лесная поляна скрывалась в глубине соснового бора, далеко от любопытных глаз. Маметкул сидел на поваленном стволе, точил кинжал медленными, размеренными движениями. Треск веток заставил его поднять голову — между деревьями показалась знакомая фигура.

Салим-мурза спешился, привязал коня к ближайшей сосне. Молодой воин выглядел встревоженным, пот блестел на его лбу, хотя день выдался прохладным.

— Маметкул, — Салим подошел ближе, оглянулся по сторонам. — Я узнал кое-что важное.

Маметкул отложил точильный камень, внимательно посмотрел на приятеля. Они знали друг друга с детства, вместе учились стрелять из лука, вместе участвовали в первых набегах. Салим никогда не паниковал без причины.

— Говори, — Маметкул жестом пригласил его сесть рядом.

Салим присел на корточки, понизил голос:

— Кутугай собирает совет. Будет через несколько дней. Мой человек при нем слышал, как он говорил со своими приближенными. Хочет объявить большой поход на казаков.

— Это не новость, — Маметкул спокойно продолжал водить лезвием по камню.

— Дело не в самой войне, — Салим наклонился ближе. — Кутугай хочет, чтобы именно ты повел войска на штурм Тобольска. Того самого нового острога, который казаки укрепляют день и ночь.

Маметкул замер на мгновение, потом продолжил точить кинжал.

— Понимаешь, что это значит? — Салим схватил его за запястье, заставляя прекратить работу. — Тобольск — это крепость. Казаки свезли туда пушки, построили частокол. Кто пойдет на штурм, тот ляжет под стенами. Все это знают.

— И что? — Маметкул поднял взгляд на приятеля.

— Как что? Кутугай хочет твоей смерти! Он боится, что сын хана может оспорить его власть. Отправить тебя штурмовать Тобольск — это верная гибель для тебя и твоих людей. Стены возьмут другие, позже, а ты к тому времени будешь лежать в земле.

Салим говорил горячо, размахивая руками.

— Надо что-то придумать, — продолжал молодой мурза, а потом осекся. На лице Маметкула играла странная улыбка. Сын убитого хана выглядел не просто спокойным — он казался довольным, почти веселым.

— Я знаю, — произнес Маметкул, пряча кинжал в ножны.

— Знаешь? — Салим растерянно моргнул. — И что же ты собираешься делать?

Улыбка Маметкула стала шире. Он поднялся с бревна, прошелся по поляне, разминая затекшие ноги. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны сосен, играли бликами на его расшитом халате.

— Я сам вызовусь атаковать Тобольск, — спокойно сказал он, повернувшись к другу.

Салим вытаращил глаза.

— Ты с ума сошел? Это же… это же именно то, чего хочет Кутугай! Ты сам лезешь в петлю! Тобольск — это смерть, понимаешь? Казацкие пушки выкосят половину твоих людей еще на подходе, а остальные полягут под стенами!

Маметкул рассмеялся — легко, беззаботно, как в старые времена, когда они были просто молодыми воинами.

— Нет, — он покачал головой. — Ты просто всего не знаешь.

— Чего я не знаю?

Маметкул с улыбкой посмотрел ему в глаза.

— Все будет хорошо. Так, как нам надо.

— Нам? Кому — нам?

— Тем, кто помнит настоящего хана. Тем, кто не забыл, чья кровь имеет право на трон.

Салим нахмурился, пытаясь понять скрытый смысл этих слов.

— Ты что-то задумал… Что именно?

Маметкул подошел к своему коню, проверил подпругу. Черный жеребец фыркнул, почуяв хозяина.

— После того, как Тобольск падет, — медленно произнес он, — все поймут, кто здесь настоящий хан.

— Падет? — Салим недоверчиво покачал головой. — Маметкул, Тобольск не падет от прямого штурма. Это безумие даже пытаться…

— Ты веришь мне? — перебил его Маметкул.

Вопрос застал Салима врасплох. Он помолчал, глядя в спокойные глаза друга детства.

— Верю, — наконец ответил он. — Но я не понимаю…

— И не надо пока понимать. Просто доверься мне. Когда Кутугай объявит свой план на совете, еще до того, как предложит мне атаковать острог, я встану и скажу, что готов вести воинов на Тобольск. Более того — я скажу, что это честь для сына хана, отомстить за отца.

— Кутугай удивится, — медленно произнес Салим.

— Пусть удивляется. Пусть думает, что я глупец, ослепленный жаждой мести. Это даже лучше.

Маметкул вскочил в седло, взял поводья.

— Куда ты?

— Готовиться.

— К чему готовиться?

— К переменам. К большим переменам.

Салим стоял посреди поляны, глядя вслед удаляющемуся всаднику. В голове его роились тревожные мысли. Что задумал Маметкул? Какой план скрывался за его загадочными словами и странной уверенностью?

Салим тряхнул головой. Время покажет. А пока нужно вернуться к своим людям и готовиться к совету.

Он вскочил на коня и поскакал прочь из леса. Сосны сомкнулись за его спиной, скрывая поляну, где только что решалась судьба Сибирского ханства.

Сквозь густые заросли осеннего леса пробирался человек в потрепанном кафтане. Алексей останавливался каждые несколько шагов, прислушиваясь к лесным шорохам, прежде чем двинуться дальше.

На небольшой поляне, окруженной вековыми кедрами вокруг горящего костра сидела дюжина татар воинов в кожаных доспехах, их сабли лежали рядом. Среди них, будто один из равных в этом кругу, сидел Маметкул.

Алексея заметили издалека. Двое воинов вскочили, и русский поднял руки, показывая, что безоружен.

— Пропустите, — коротко бросил Маметкул, не поднимаясь с места. Воины расступились, позволяя Алексею приблизиться. Инженер остановился в трех шагах от него, поклонился — не слишком низко, но достаточно почтительно.

— Ты хотел поговорить со мной, — сказал Маметкул, — зачем?

— Я знаю, как захватить город, ответил Алексей.

Тишина повисла над поляной. Даже треск углей в костре казался оглушительным. Воины переглянулись.

Маметкул поднялся. Его рост превышал рост Алексея на полголовы. Он медленно обошел вокруг инженера, стоявшего со склоненной головой.

— Многие обещали мне чудеса. Один шаман клялся вызвать духов реки, чтобы затопить острог. Другой уверял, что его заговоры сделают воинов неуязвимыми для пуль. Где теперь эти обещания? — произнес татарин.

— Я не шаман. Но я знаю законы войны. И я пока не рассказывал всего, что я знаю.

Маметкул остановился прямо перед Алексеем, глядя на него сверху вниз.

— Хорошо, — произнес он наконец, растягивая слово, — Рассказывай.

Серая дымка тумана стелилась над водой, скрывая очертания берегов. Два струга бесшумно скользили по реке, держась ближе к правому берегу, где густые заросли ивняка спускались к самой воде.

Река делала широкую излучину, огибая высокий берег, поросший соснами. Именно здесь, за поворотом, их и поджидала неприятность.

Две большие лодки, почти такие же струги, как у казаков, стояли поперек реки, перегораживая фарватер. На них было человек по пятнадцать в каждой — бородатые мужики в потрепанной одежде, однако все как один вооруженные пищалями и саблями. На корме первой лодки стоял мордатый детина в красном кафтане — явно старший.

— Стой! Кто такие? Куда путь держите? — загремел его голос по воде.

Иван Кольцо поднял руку, останавливая гребцов. Струг по инерции еще немного проплыл вперед и замер в полусотне саженей от заставы. Второй струг, на котором был Черкас, остановился рядом.

— Казаки мы! — ответил Иван громко и спокойно. — Из Сибири плывем!

Человек в красном кафтане ухмыльнулся, обнажив желтые зубы.

— Из Сибири, говоришь? А я Прокофий Губин, приказчик господ Строгановых. Здесь наша земля, и без нашего ведома никто не проплывет.

Казаки переглянулись. Как поступить, непонятно. Боя никто не боялся, но он означал, что весь путь был напрасен. Продать товар после такого будет невозможно.

Прокофий Губин, щуря хитрые глазки, разглядывал казаков. Его люди тоже внимательно и настороженно осматривали пришельцев.

— Ишь, какие бравые! — насмешливо протянул Губин. — И куда же это вы из Сибири направляетесь?

— На Русь, — коротко ответил Иван Кольцо. — За припасами для отряда Ермака.

— За припасами? — Губин почесал бороду. — А отчего кажется, будто тайком плывете, словно воры какие?

Строгановские люди захохотали. Один из них, рябой и кривоногий, выкрикнул:

— Гляди-ка, осторожные они! Не от нас ли прячетесь?

Губин поднял руку, унимая смех.

— А что везете? Надо посмотреть!

В наступившей тишине было слышно, как плещется вода о борта стругов. Казаки молчали, напряженно ожидая, что скажет Иван Кольцо. Тот не спешил с ответом, обдумывая каждое слово.

— Ничего мы не везем, — наконец произнес он. — Оружие, припасы, свои вещи. Мы не купцы, а служилые люди.

Губин ухмыльнулся еще шире:

— Не купцы, говоришь? А может, все-таки купцы? Может, везете чего такого, что от царской таможни утаить хотите? Мех, к примеру? Соболя там, бобры?

Его маленькие глазки впились в лицо Ивана Кольца, словно буравчики. Казацкий сотник оставался невозмутимым, но внутри кипела ярость. Пристрелить этого приказчика — вот и все.

— С чего ты взял? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— А то мы не знаем, как вы, казаки, промышляете! — Губин сплюнул в воду. — Награбили в Сибири добра, а теперь везете продавать втихомолку. Только здесь, милые, наша власть! Господа Строгановы от самого царя грамоту имеют — все, что по рекам их плывет, досматривать и пошлину с него брать!

Он окинул взглядом своих людей.

— Так что давайте-ка, показывайте, что там у вас под рогожами спрятано. А не то придется силой смотреть, да тогда пеняйте на себя!

Строгановские люди придвинулись ближе. Их лица были наглыми и жадными. Настоящие разбойники, привыкшие грабить под прикрытием хозяйской власти.

Черкас положил руку на рукоять сабли. Его люди тоже напряглись, готовые к схватке. Но Иван едва заметно покачал головой.

— Погоди, — сказал он Губину. — Не горячись. Мы атаману Ермаку служим. А он царю присягал. Так что мы тоже царские люди получаемся.

— Царские? — Губин расхохотался. — Да царь-батюшка про вас и знать не знает! Самовольно в Сибирь ушли, без указа!

После такого Иван уже не выдержал.

— Вон с дороги, — сказал он. — Не твое дело, кто мы и что везем.

— Не мое? — Губин покраснел от злости. — Ах, так…

Он не договорил. Его прервал голос одного из казаков:

— Братцы, да что мы перед ними оправдываемся? Мы Сибирь брали, кровь проливали, а они тут на готовеньком жиреют!

И казаки, не дожидаясь приказа, схватились за пищали.