"Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-30

Глава 1

Я, признаться, был ошарашен.

— Как это⁈

— А вот так, — развел руками атаман. — Встречался Алып тайно с Кум-Яхором в лесу, и нам ничего об этом не сказал. Думал, мы об этом не узнаем.

— Значит… заканчиваем?

— Да, а как иначе, — пожал плечами Ермак. — Ну ты доделай все-таки свои бомбы, может, пригодится потом. А засаду мы уже не сделаем.

— А как тогда шамана выводить на чистую воду?

— Тоже пока непонятно. Будем думать! Все стало еще хуже. Не только с шаманом надо что-то делать, но и Алыпом. Получается, целый заговор вогулов у нас. И они сейчас затаятся, никуда не полезут, будут вести себя тихо. Особенно Кум-Яхор, ведь Алып его предупредил.

— Ермак Тимофеевич, а расскажи побольше!

— Иди тогда к Прохору, он тебе все объяснит. Он все знает. Если что-нибудь еще придумаешь, как доказать, что Кум-Яхор — татарский лазутчик, дай знать.

На том мы и разошлись.

Я вернулся в мастерскую, а Ермак ушел по своим делам. Но долго сидеть здесь я не смог. Захотелось выяснить все поподробнее, что называется, из первых рук, и я побежал искать Прохора.

Лиходеев стоял на стене и смотрел на лес. Физиономия — задумчивая, дальше некуда. Скорее всего, я даже знаю, почему.

— Ермак сказал мне, что Алып — предатель. Как так?

— Очень просто! — раздраженно вздохнул Прохор. — Ушел с того места, где он должен быть, и пошел в чащу, где его ожидал шаман. Оба не знали, что за ними следят. О чем говорили, неизвестно, но болтали долго. А потом Алып, как ни в чем не бывало, вернулся обратно к реке, где и должен находиться, а затем в город. Сейчас ходит довольный, отдыхает, развлекается, смеется.

— Ублюдок, — вырвалось у меня.

— Да, именно.

— Повезло, что следили за ним. Иначе бы все погибли. Предупрежденные татары ударили бы нас в спину.

— Угу, — коротко кивнул Прохор. — Хорошо хоть так. А иначе смерть была бы всем.

— И что теперь делать с Алыпом и Кум-Яхором?

— Пока не знаю, — мотнул головой Лиходеев. — Алып, скорее всего, погибнет в схватке с татарами. Пойдет в лес вместе с другими, и тут внезапно татарская стрела прилетит. Страшно не повезло. Казаки погонятся за татарами, но никого не поймают. Похороним, как своего. Или пусть вогулы хоронят, нам без разницы.

Я промолчал. Прохор прав — на войне, как на войне.

— Очень не хочется так делать, — произнес он, — но других способов я не вижу. Но последнее слово за Ермаком. Как он скажет — так и будет. От Алыпа избавиться проще, чем от шамана.

Я вернулся в мастерскую к своим бомбам. Настроение было ни к черту. Хотя, в принципе, можно и порадоваться, что не погиб, но все равно. К тому же, Алып видел мои новые разработки — и «многозарядники», и тяжелые арбалеты с воротом… даже стрелял из них! Получается, Кучум в курсе теперь.

И, что интересно, завербован-то он недавно, уже после штурма Кашлыка. Если б Кучум тогда знал об огнеметах, татары действовали бы по-другому.

На чем же его взяли-то. И что дальше случится? Как он видит свое будущее? Уже думали об этом. Скроется из Кашлыка перед началом большой войны? Или просто скажет — «извините, казачья жизнь не по мне, вернусь в юрту на поляну»?

Прозанимался я пару часов работой, мысленно находясь далеко от мастерской, но тут опять в дверь заглянули неожиданные гости.

Лиходеев. Причем рожа, что неожиданно, хитрая и даже довольная.

Ух, ты. Что случилось? Кучума внезапно хватил инфаркт? Стоянку татар накрыло каким-нибудь Тунгусским метеоритом?

Я вышел их мастерской.

— Что такое?

— Все хорошо. Алып нас не предавал. Пришел ко мне и все рассказал.

— Ничего себе! — обрадовался я. — А зачем он ходил с шаманом в лес? И почему тайно? А потом сразу нам не сообщил?

— Тут дело такое… — ухмыльнулся Прохор. — Шантажировал его шаман. И Алып не сразу собрался с силами нам все рассказать.

— В общем, началось все так, — продолжил он. — Прошмыгнул мимо него шаман и пробубнил под нос, что им надо в лесу встретиться, и чтоб никто об этом не знал, а то плохо будет. И добавил, что знает кое-о чем из жизни Алыпа. А скрывать тому было что.

— И что же?

— Случилась у него мимолетная и тайная связь с женщиной из соседнего рода. А у вогулов такое не приветствуется совсем. Причем она еще и была вдовой, а они там «на особом положении». Убить за такое не убьют, но наказан Алып будет. А он, хоть в казаках у нас, со своими рвать отношения не хочет. Конечно, мы за него вступимся, но в род у него дорога может быть после этого заказана — и это для вогула очень большая беда. Поэтому Алып так перепугался. Ходил после встречи, делал радостное лицо, но на душе было невесело. Злой сейчас он на шамана, дальше некуда. Готов его сам утопить или повесить.

— Во как бывает! — покрутил головой я. — Так что, Кум-Яхор прям так и сказал — будешь рассказывать мне о казаках, а я буду передавать все татарам? Признался шаман, что он с Кучумом?

— Нет, этого пока не было. Шаман просто сказал — «будешь мне помогать».

— По уму он все сделал. Не дурак. Не надо сильно заставлять человека при первой встрече. Все — потихоньку. Пусть привыкает

Прохор кивнул.

— Правильно говоришь. Я сам так делаю, когда со всякими купцами и другими приезжающими в Кашлык общаюсь! Хорошо, что он его не стал расспрашивать про нашу добычу золота. Или отложил на потом, или решил, что и так все понятно, или что Алып там вообще погибнет. Он с нами пойдет обязательно. Мы на такие дела всегда местных берем, они там очень полезны.

— Разговор мог напугать Алыпа. Он бы понял, что на них там нападут, и кто знает, как бы себя повел.

— Да, — согласился Прохор. — Но теперь пусть спрашивает, я Алыпу сказал, что говорить.

Мы помолчали с полминуты, а потом я задал очень важный вопрос:

— А ты… доверяешь до конца Алыпу? Мог он чего-то не рассказать или вообще обмануть?

— Мог, конечно, — развел руками Прохор. — Поэтому до конца я ему не верю. Но все, что он говорит, похоже на правду. Рожа у него искренняя, а я уже привык заглядывать людям в душу, как бы он не прятались. Но, может, он умеет хорошо притворяться.

— Ермак же знает о том, что Алып к тебе приходил, и как все было?

— Да, конечно. И сказал продолжать готовиться к «походу за золотом» и к засаде.

Я согласно покачал головой.

— Значит, работаю.

На этом мы и расстались. Прохор ушел по своим делам, а я вернулся в мастерскую.

Делать бомбы я поручил нескольким казакам. Работа несложная. Дождаться, пока подсохнет гриб, а пока он еще сырой, делать «коробки» из бересты и окунать в жир фитили. Единственное, что меня беспокоило, это режим секретности, поэтому я выгнал всех посторонних из мастерской, где делались бомбы, и велел никого не пускать.

Согласен, какого-нибудь шпиона это может насторожить. Но! Если он увидит бомбы, это его насторожит еще больше. К тому же у нас постоянно делалось что-то, не предназначенное до поры до времени для всеобщего обозрения, поэтому связать это с будущим «походом за золотом» все-таки сложно.

А теперь самое главное! То, от чего меня отвлек Ермак своим сообщением о предательстве Алыпа.

Я остановился на том, что дымовые бомбы — это хорошо, но их может оказаться недостаточно для выкуривания врагов. Стрелами и пулями спрятавшихся за деревьями татар не достанешь. Начинать долговременную осаду и глупо, и опасно. К кучумовцам может даже прийти подкрепление.

Поэтому — огнемет, но другой конструкции!

Старые наши бьют лишь на десять метров — но здесь этого мало.

То есть я сделаю менее густую смесь с большим количеством спирта, масла и жира пропорционально к смоле, изменю конструкцию сопла и сконструирую большие по размерам меха — потому что именно они заставляют огненную смесь вылетать вперед. Таким образом, вместо десяти метров у нас будет пятнадцать, а то и двадцать (но это уже очень оптимистично). Таким образом, можно будет спалить эту рощицу вместе с нашими врагами.

Правда, сразу возникает вопрос — как подойти так близко с огнеметом, если за деревьями спрятались сорок лучников?

А вот для этого мы сделаем большой щит с отверстием посередине (бойницей). Достаточно прочный, чтобы его не взяла татарская стрела. Передвигаться он станет ввиду большой массы на колесах. Если татары захотят его обойти, позади, на холме, будет прикрытие с пищалями да арбалетами. Поэтому он сможет подъехать практически к деревьям, и из-за него казаки смогут использовать огнемет.

Просто и гениально (ну это я уже себя нескромно хвалю). А если серьезно, то такая штука нас сможет очень выручить. И сейчас, и, забегая вперед, на полях будущих сражений, потому что, чует мое сердце, одной схваткой за Кашлык дело не ограничится. Его осада — это начало. За Кучумом стоит Бухара, за нами… а за нами что-то пока никого. Были купцы Строгановы, но похоже, исчезли. Рассчитывать будем только на себя.

…Мы сделали щит так, чтобы он прикрывал сразу троих. Посередине и в верней части сделали даже несколько бойниц — для огнемета, чтоб смотреть, и, если что, стрелять из пищали или арбалета, оставаясь полностью в укрытии. В Европе и у нас на Руси подобные конструкции называли мантилиями или просто подкатными щитами.

Разумеется, он у нас на колесах — потому и подкатной. С колесами пришлось повозиться, но все проблемы были постепенно решены. Катился щит и не падал (для этого его еще и немного наклонили назад)

Я решил собрать его по принципу «сэндвича». Снаружи мы повесили сыромятную кожу — взяли плотную бычью шкуру, вымочили её в воде и, пока она была мягкой и тянулась, натянули на доски. Когда кожа высохла, она сжалась и стянула всю конструкцию, превратив её в крепкий панцирь. Такая обшивка не давала дереву трескаться от стрел и почти не загоралась, особенно если её перед боем ее смочить. Впрочем, поджечь ее могли разве что мы сами, в прямом смысле «дружественным огнем».

Основой конструкции служили сосновые доски толщиной примерно два с половиной сантиметра. Мы сбили их и укрепили. Чтобы щит не трескался при ударе, доски положили крест-накрест, поэтому волокна шли в разные стороны.

Изнутри мы закрепили слой войлока толщиной около пальца. Он задержит стрелы, если те все-таки пробьют доски, и не даст осколкам разлетаться.

Каркас получился крепкий. Высота — около двух метров метров (больше роста человека, но это нужно, а то вдруг кто в стрессовой ситуации выпрямится и получит стрелу в голову), ширина — тоже около двух. Этого будет достаточно, чтобы спрятать огнеметчиков с мехами. Внизу — два деревянных колеса, чтобы катить вперёд, а сзади прибили упоры, которыми щит можно было вонзить в землю, чтобы он стоял сам.

И да, чуть не забыл — щит у нас из двух скрепляющихся частей, потому что целиком нести такую тяжесть и такие габариты по лесам — по холмам слишком проблематично.

В итоге щит получился толщиной около четырёх сантиметров — кожа снаружи, доски посередине и войлок внутри. Весил он в собранном состоянии под сто килограмм. Поднять его тяжело, но катить вполне реально. Мы испытали его на стрельбище: стрелы даже в упор застревали в коже и дереве и не проходили дальше войлока.

Пару дней все это заняло.

Огнемет тоже попробовали на стрельбище. Струя легко била на пятнадцать метров, хотя была не такая вязкая и прилипчивая, как прошлая. Ну да нам в принципе сойдет и такая. Спирта на нее извели много!

Затем сделали еще и две пращи, и самые сильные казаки из числа тех, которые пойдут с нами, потренировались кидать камни — весовые аналоги наших дымовых бомб. Сначала не получалось ровным счетом ничего, но потом наловчились, и стало выходить не хуже чем у древних римлян, больших специалистов в этом вопросе.

Потом все это мы с предосторожностями занесли на струги, приготовленные к походу. Приспособления добычи золота тащили в открытую, а все остальное, включая переносной щит, огнемет и бомбы — тихо и осторожно, чтоб по возможности выглядело как дополнительное оборудование для нашего «прииска».

Кое-как затащили даже солому и старые кафтаны для имитации людей на борту.

Татары, по сообщению разведки, уже ждали нас. Причем именно там, где мы и предположили. Прятались они сильно, но казаки все-таки тоже умеют ходить по лесу.

Два отряда татар — один наверху, человек тридцать пять-сорок, в роще, второй — на берегу, вчетверо меньший, чтобы отрезать нам путь к отступлению и не дать забраться обратно в струги. Трое часовых — два наверху, в разных местах, и один поодаль на берегу. Меняются несколько раз в день.

Ждут нас господа кучумовцы.

Ну ждите, мы скоро. Не скучайте пока.

Помимо этого, сейчас татары с другого берега Иртыша постоянно следили за нашими приготовлениями. Опасной работой занимались. Поймать их было не просто, а очень просто, но мы решили отложить это до событий на «прииске» — а пока пусть докладывают, что здесь все хорошо, идет небольшой отряд на двух стругах. То есть Ермак ни о чем не подозревает.

…А теперь — совещание. Последнее перед выходом. На нем я, Ермак, Мещеряк и Лиходеев и десятник Мещеряка Иван «Сыч» — бородатый, хмурый, ширококостный и очень уважаемый здесь. Он поведет «береговой отряд». Общее командование «экспедиционным корпусом» на Матвее. Я плыву, потому что как без меня добывать золото! Ермак, правда, хотел чтобы я отплыл со всеми, а потом высадился где-нибудь поодаль и там дождался окончания того, что будет происходить, не вступая в бой и даже не приближаясь к месту схватки, поскольку моя голова очень уж ценная, но я решительно запротестовал. Как мне потом смотреть в глаза казакам? Извините, но я как-нибудь в стороночке?

— Неспокойно мне, — говорил Ермак. — какая-то чуйка нехорошая.

— Ладно тебе, Ермак Тимофеевич, — пожимал плечами Мещеряк, — и не в таких переделках бывали, и все проходило нормально. Стареешь, что ли? Ты это прекращай.

Ермак в ответ на последнюю фразу лишь что-то прорычал.

— Значит, так, — я решил разрядить обстановку, — нас всего будет двадцать восемь человек вместе со мной, Матвеем и Иваном. Двадцать три на стругах и потом к нам присоединятся пятеро разведчиков для усиления. Правильно?

— Угу, — кивнул Лиходеев. — Все верно посчитал.

— Из оружия — на каждого пищаль и многозарядный самострел, и еще на отряд два тяжелых самострела. Не считая огнемета и бомб. Пушек на стругах мы с собой не берем.

— Именно так, — теперь подал голос уже Мещеряк.

— Большой вес тащить, — вздохнул Ермак. — Точно нужно все это?

— Да, — ответил Матвей. — Без самострелов не обойтись — они перезаряжаются быстро. Тяжелыми будем дозорных снимать, чтоб никто не слышал. Ну а пищали по зарослям стрелять хороши. Пуля сквозь ветки летит лучше, чем стрела. Хотя пока ее перезарядишь…

— Шестеро остаются на стругах, десять идет низом, двенадцать — наверху. Не мало ли на холм мы ставим людей? — спросил я. — Татар в рощице почти вчетверо больше. Как поймут, что их прижали, там побегут в атаку по открытой местности, надеясь, что хоть кто-то добежит до наших позиций.

— Самострелы новые быстро стреляют, — ответил Иван. — Положим всех.

— Не, правильно ты говоришь, что мало, — вздохнул Ермак. — Толпу не остановишь на коротком расстоянии.

— Тогда только разведчиками усиливать, — пожал плечами Матвей. — Еще десять казаков на струги и татары поймут, что мы воевать идем, а не золото добывать.

— Если поснимать почти со всех постов, то еще десять можно. Но тогда опасно будет. Татары смогут к городу подобраться. Да и лазутчики могут заметить, что мало моих возвращается. Значит, что-то происходит.

— Татары почти все там будут, струги встречать, — буркнул Ермак. — Нападать особо некому.

— Можно затеять рубку леса, — предложил я. — Со всех сторон Сибира. Дров нам на зиму все равно много надо, да и вообще доски лишние не помешают. А когда много казаков постоянно в лесу несколько дней, татары не начнут подбираться. Слишком рискованно.

Все согласились со мной.

— Хорошая мысль, — одобрил Ермак. — Дельная.

И тут в дверь избы, в которой мы сидели, постучал дежуривший у ворот острога казак.

— Ермак Тимофеевич, тут шаман вогульский, Кум-Яхор, стоит, хочет с тобой поговорить.

Глава 2

У меня, признаюсь, чуть челюсть до пола от удивления не отвалилась. Это что еще такое? Ермак, да и все остальные, изумились не меньше меня. Иван, как я понял по его поведению, был в курсе предательства Кум-Яхора.

— Скажи, пусть ждет. Закончим разговаривать, и тогда я к нему выйду, — буркнул Ермак.

Казак закрыл дверь, а я осторожно обратился к Ермаку.

— Может… лучше не так? Спросить у него, чего он хочет, вдруг из-за этого планы придется менять и снова собираться. Если он это заметит, будет нехорошо.

— Да, ты прав, — согласился Ермак и нехотя поднялся с лавки. — Ладно, пойду поговорю.

Он вышел, а мы остались ждать. Сидели тихо, один Матвей то и дело крутил головой и цокал языком, видимо, не переставая удивляться такому обороту событий.

Через несколько минут Ермак вернулся, причем довольно мрачный и злой.

— Кум-Яхор сказал, что ему сообщили о том, что казаки куда-то плывут, и попросил захватить его, ему как раз в ту сторону. Высадить у острова, там вроде священная земля для вогулов.

— А как он узнал, в какую сторону мы отправляемся? — взвился Мещеряк.

— Я спросил у него. Он сделал непонимающее лицо и сказал, что об этом ему сказали сами казаки и добавил «а что тут такого».

— А назад он как собирается? — недоверчиво поинтересовался Лиходеев.

— Его заберут вогульские охотники. На своей лодке он якобы плыть не хочет, далеко, а он старенький, силы уже не те.

— Хочет точно посмотреть, чем мы будем вооружены, — пожал плечами Прохор. — Других причин не вижу.

— Скорее всего так, — согласился я.

— Я сейчас пойду и самолично повешу его на воротах, — исподлобья сообщил Матвей. — И плевать на всех вогулов.

— Сохраняй спокойствие, — попросил его Ермак. — Побеждать врага надо умом.

— Да это я так, — махнул рукой Матвей. — Шучу от злости.

Хорошие, однако, шутки. Жизненные.

— А что ты ему сказал? — спросил Матвей у Ермака.

— Что не можем его взять. Почему — объяснять не стал. Придумать сразу не смог, а говорить, что скажу позже, можно или нельзя, будет еще хуже.

— Правильно, — закивали мы.

— Вот только насторожит это его, — продолжил Ермак.

— Насторожит, и еще как, — кивнул Матвей. — Но делать уже нечего.

— Берешь с собой Алыпа? — спросил атаман. — Не опасаешься?

— Беру, куда деваться. Он нам будет нужен. В этих лесах он ориентируется лучше всех. Человека в зарослях за полверсты чует, и там это очень важно.

— Смотри, чтоб не предал, — вздохнул Ермак. — Кто знает, где правда в его словах, а где ложь. Кум-Яхор нам тоже много помогал, подсказывал. Или втирался в доверие, или не сразу стал с Кучумом дружить.

— Будем приглядывать, — согласился Матвей. — Хотя сложно это.

В полумраке ханского шатра колыхались тени от масляных светильников. Воздух был тяжел, пропитан запахом кожи и дыма курильниц, и вязко висел под расшитым узорами пологом. Хан Кучум восседал на груде ковров и подушек, его узкие глаза внимательно следили за вошедшим советником. По обе стороны от хана застыли воины в кольчугах, ладони их лежали на рукоятках сабель. Справа от Кучума сидел мурза Карачи — человек с хитрыми насмешливым взглядом. Сейчас он, однако, выглядел серьезным и даже хмурым.

Советник — человек средних лет с жидкой бородой и беспокойными глазами — низко поклонился. На нем был потертый халат, когда-то дорогой, а на голове — остроконечная шапка с лисьим мехом. Его длинные пальцы нервно перебирали четки из янтаря, пока он докладывал, стараясь говорить уверенно, хотя в голосе проскальзывало подобострастие.

— Великий хан, — начал он, облизывая сухие губы, — подтверждаются добрые вести. Ермак и его казаки до сих пор не знают, что мы здесь, что ты ушел из степи и обосновался в этих местах. Наши лазутчики следят за каждым их шагом. Казаки ведут себя спокойно, ничего не подозревают.

Он сделал паузу для пущего эффекта, его маленькие глазки забегали по лицам сидевших.

— Они по-прежнему готовятся выдвинуться на то место, о котором говорил. Всего на двух стругах. Направляются туда, где они решили, что есть золото. Откуда появился этот слух, неизвестно, но нам это и не так важно.

— Мы готовы? — резко перебил Кучум, подавшись вперед. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнул хищный огонек.

— Да, великий хан, все готово, — поспешно закивал советник, сжимая четки так, что побелели костяшки пальцев. — Наши воины ждут на позициях. Засада устроена надежно — казаки не уйдут.

Мурза Карачи покачал головой, его брови сошлись на переносице.

— Мне это не нравится, — проговорил он голосом. — Слишком все гладко. Ермак — хитрый пес, он не стал бы так легко подставляться. Я не знаю, стоит ли идти туда, великий хан. Это похоже на ловушку.

Советник тут же возразил, голос его задрожал:

— С позволения великого хана, мурза Карачи снова излишне осторожен! Наши сведения проверены трижды. Мы постоянно наблюдаем за их пристанью, днем и ночью. Казаки ничего не смогут сделать против нас. Наших воинов вдвое больше, и они будут стрелять сверху. Да, это ловушка, но мы делаем эту ловушку!

Он разошелся и продолжал с жаром:

— И знаете, кто с ними поплывет? Тот казак, что придумал огнеметы, — его зовут Максим. А еще, скорее всего, Мещеряк, правая рука Ермака. Представьте, великий хан, какая удача!

Лицо Кучума расплылось в жестокой улыбке.

— Мещеряк… — протянул он, смакуя имя. — Если поймаем его живым, умирать он будет долго. Очень долго. Я сам займусь им. Пусть другие казаки услышат его крики и знают, что ждет каждого, кто осмелился прийти в мою землю.

— А какое оружие казаки взяли с собой? — спросил Карачи, не разделяя всеобщего воодушевления. Его выцветшие глаза внимательно уставились на советника.

Тот замялся, потупил взгляд:

— Этого мы пока не знаем, мурза…

— Вот! — сказал мурза. — Не знаем! А это необходимо выяснить. Нельзя готовить засаду, не понимая, с чем придет враг. Из-за такого Искер по-прежнему в руках Ермака.

Советник заторопился оправдываться, пот выступил у него на лбу:

— Но что бы они ни взяли, это им не поможет! Когда наши воины засыплют их стрелами с берега, никакое оружие не спасет. Да, у них есть огненные трубы, но там они бесполезны — слишком далеко до берега. Казаки, правда, делают какие-то новые самострелы, чтобы заменить порох, который у них кончился после взрыва в погребе. Но и они не помогут против наших луков, внезапности и превосходства в числе.

Он чуть сбавил пыл и добавил:

— Все же мы постараемся выяснить точнее. С казаками на стругах будет наш человек.

— Хорошо, — сказал Кучум, откинувшись на подушки. — Действуйте. И помните: мне нужен Мещеряк живым. Остальных можно убить. Хотя нет, этого казака оружейника тоже следует взять живым.

Карачи снова покачал головой.

— Мне неспокойно, великий хан. Что-то здесь не так.

Кучум усмехнулся, посмотрев на своего военачальника:

— Ты же смелый, Карачи! Ты всегда говорил, что победа придет! Что с тобой случилось?

Мурза выпрямился, и ответил тихо, но уверенно:

— Я стараюсь быть не только смелым, но и умным, великий хан. Смелость без ума — безрассудство. А безрассудство губит больше воинов, чем вражеские стрелы.

В шатре повисла тишина. Только потрескивали фитили светильников и звякало оружие охранников.

Наконец Кучум махнул рукой:

— Довольно. Засада будет. Слишком осторожные войн не выигрывают. У Ермака нет шансов.

Советник поклонился и поспешно выскользнул из шатра, радуясь, что разговор окончен. Карачи поднялся медленнее, еще раз посмотрел на хана, будто хотел что-то сказать, но промолчал и вышел следом.

Кучум остался один в окружении молчаливых стражей. Он смотрел на пляшущие тени на стенах шатра и думал о том, как будет мучить Мещеряка. Хорошо бы, чтоб Ермак и его люди услышали крики своего сотника. Месть будет сладкой. А осторожность Карачи… Он умный, но сейчас стал просто мнительным.

— Ну что, вперед? — спросил я у Матвея, когда мы наконец-то погрузились в струги и поплыли.

— Да, — ответил он. — Вперед.

Два дня пути — и мы должны были быть на месте. Но на деле все, конечно, немного не так. Для начала нам предстояло подобрать пятерых разведчиков — усиление нашего небольшого отряда, а потом, ночью, мы почти все должны были выйти и отправиться к месту пешком, устраивать «контрзасаду» по всем правилам военного искусства.

С собой мы понесем огнемет и «подкатной щит» — вес еще тот. Через лес тащить все это будет очень сложно, но деваться некуда. Я еще не упоминаю про остальное оружие — арбалеты и пищали. Оно тоже чего-то весит, причем немало. Но деваться некуда.

Нам надо смотреть на берега — не прячутся ли там кучумовские разведчики. Если заметят, что мы высаживаемся заранее — все пропало. В лучшем случае татары уйдут, а в худшем — завяжется встречный бой, в котором они будут иметь преимущество из-за того, что их больше.

Хотя что там можно заметить. Выходить к кромке воды и провожать нас взглядом татары точно не будут. А человека, спрятавшегося в кустах, не заметишь даже в бинокль (которого у нас, кстати, нет).

Поиском разведчиков татар занимаются разведчики наши, хитрые и тихие ребята из отряда Прохора Лиходеева — вот там-то совсем другая история. Пройдя осторожно вдоль воды, можно увидеть гораздо больше, чем проплывая по реке на струге. Но пока от них никаких новостей — то есть вдали от места врагов не замечают. И это хорошо.

Есть у нас и еще одна проблема. Имя ей — Алып, охотник — вогул, прибившийся к Ермаку. Пока что он ни в чем плохом себя не уличил. Ну разве что в том, что чего-то не договаривал о своем общении с шаманом вогулов, а тот — точно доверенное лицо Кучума. Но придется рисковать, деваться некуда.

И приглядывать за ним.

Сейчас все нормально. Алып сидел вместе со всеми под щитами, поднимающимися над бортами стругов, и набивал соломой казачьи кафтаны. Когда большая часть отряда уйдет в лес, эти чучела должны будут изобразить, что «все на месте».

На ночь мы остановимся. Ночевать будем на стругах, потому что высаживаться опасно. Потом, через несколько часов, проплывем еще и выберемся на берег. Там предстоит долгий и опасный путь до засады. Струги задержатся на месте, затем поплывут, чтобы оказаться около нужного места только когда мы снимем часовых и займем «господствующую высоту» на холме.

Если, конечно, нам удастся это сделать.

Ночь опустилась на реку внезапно, словно кто-то опрокинул ведро черной воды. Еще мгновение назад за соснами на том берегу тлел закат, и вот уже темнота обволокла два струга, покачивавшихся на воде. Ладьи связали борт к борту и бросили железные якоря посередине реки, где течение было тише, а до берега оставалось саженей пятьдесят.

На нашем струге одни уже завернулись в шкуры и пытались уснуть. Другие вполголоса разговаривали, но без обычного казачьего веселья — ночь на реке давила на душу. Жевали сухари, запивая их водой из фляг.

Я сидел со всеми.

— Слышь, Митька, — толкнул один казак другого, — опять плеснуло. Который раз за вечер.

— Рыба, — буркнул тот, но сам напряг слух.

Вскоре всплеск повторился — тяжелый, глухой, будто в воду уронили бревно. Сначала в отдалении, потом ближе. Темнота почти скрывала линию берега, только черная пустота сливалась с лесом.

— Не нравится мне эта река, — сказал один из молодых. — Днем еще ладно, а ночью будто не вода под нами, а пропасть.

— Цыц, — оборвал его кто-то. — Не каркай.

Но все чувствовали: что-то не так. Река словно дышала. То затихала так, что не слышно было даже плеска о борта, то вдруг волновалась без всякого ветра. А эти всплески… Что за рыба, которая бьется всю ночь напролет?

Какие-то темные пятна иногда проходили мимо стругов. Коряги? Слишком уж плавно они двигались — да еще против течения.

Внезапно вода между стругами забурлила. Казаки вскочили, схватились за оружие. Но это оказалась скорее всего действительно рыба — огромная, судя по всплеску. Она прошла прямо под днищем, задев борт, и ушла вглубь. Струг качнулся, заскрипел.

— Господи Иисусе, — перекрестился кто-то. — Что за рыбина?

— Сом, наверное, — неуверенно сказал другой.

Но все понимали — слишком уж странно она ходила кругами, словно выискивала что-то.

На берегу хрустнула ветка. Потом еще одна. Словно кто-то шел по валежнику, не таясь. Все напряглись, но вскоре наступила тишина.

И тут послышался шорох. Сначала слабый, будто ветер в камышах, но камыши были далеко. Звук шел будто сразу со всех сторон и стал похож на человеческую речь — тихую, неразборчивую, словно молитва или заговор. То громче, то тише, словно кто-то шептал невидимыми устами прямо над водой.

Казаки схватились за оружие. Люди, прошедшие не одну сечу, чувствовали мороз по коже.

— Это ветер. Не татары. — сказал громко Мещеряк, чтобы слышали все. — Ветер в ветках. Спать тем, кто не на страже.

Но он прекрасно понимал — ветра не было. Листья на деревьях даже не колыхались. А шепот не стихал, обволакивая лодки чужими словами.

Время тянулось бесконечно. То справа, то слева плескалась вода. Казалось, кто-то плывет рядом, но стоило повернуть голову — лишь темнота. Шепот же не утихал. Он то слабел до едва слышного шороха, то раздавался громче, и мерещилось, что слова произносятся на непонятном языке — то ли татарском, то ли остяцком, то ли еще на каком-то.

— Духи, — бормотал Алып. — Не хотят они нас тут видеть. Несут нам беду. Чуют кровь, к ней пришли.

— К черту духов, — сказал Мещеряк. — Пугать они могут, но не больше. Да и нет там никого, это нам кажется.

— Напрасно так говоришь, Матвей, — тихо произнес Алып. — Духи есть. Разные. Они рядом с нами. Обычно надо быть очень внимательным, чтоб заметить их, но иногда что что-то случается, и духи показываются людям. Вот как сейчас.

— Не очень-то они и показываются, — проговорил Мещеряк. — Были бы смелыми, пришли б к нам.

— Не надо так, — чуть ли не задрожал Алып. — Если они к нам и вправду придут, то заберут наши души.

— Заберут? Души? — грозно посмотрел на всех Мещеряк. — Я им покажу, что такое казачья душа! Лодку на воду!

— Матвей, что ты задумал? — я схватил его за рукав. — Не сходи с ума!

Но он только отмахнулся.

На струге была маленькая лодка, и теперь она оказалась на воде. Матвей, вооруженный одной лишь саблей, залез в нее, схватил весло, и через минуту был уже на берегу.

— Ну, — заорал Матвей, размахивая саблей, — где вы тут? Покажитесь! Выходите, коль не боитесь!

Не вышел никто.

Шорохи, непонятная речь и все остальное мигом прекратились. Древние сибирские мистические силы не захотели связываться с сумасшедшим казаком.

Мещеряк побегал несколько минут по берегу, потом будто что-то заметил в кустах, решительно направился туда, но скоро вернулся, по всей видимости, никого не обнаружив.

Драться было не с кем.

Он залез обратно в лодку, погрозил кулаком невидимому противнику, и возвратился на струг.

— Никого там нет, — официальным голосом объявил он.

— Ты разгневал духов, — удрученно проговорил Алып и ушел на корму струга.

… Матвей разбудил нас через пару часов и потребовал:

— Плывем дальше. Пора!.

Мы снялись с якорей и осторожно отправились дальше.

Перед самым рассветом мы выбрались на берег и вынесли все оружие. На стругах остались лишь шестеро — по трое на каждом. С трудом, но этого должно хватить, чтобы потихоньку двигаться под парусом. Эти струги у нас не самые большие.

Сначала идем все вместе, потом разделяемся на два отряда. Впереди — разведчики. Двое совсем далеко, двое еще за ними, на всякий случай, чтоб услышать, если впереди идущие попадут в ловушку, и чтоб за спину им сбоку никто не зашел.

Щит несли по очереди. Все, даже Мещеряк. Тяжелый, зараза. И между деревьев не всегда проходит (хотя он у нас разбирается на две половинки).

Вроде пока тихо. Ночные страсти исчезли из памяти, стерлись ожиданием предстоящего боя.

Через несколько часов мы остановились. Последний привал, и дальше разделяемся. Сейчас должны вернуться разведчики, сказать, что там. Они должны были уже заметить дозоры татар.

Но они что-то долго не возвращались.

Очень долго.

Немыслимо долго.

Впереди шли сейчас Алып и молодой казак Трофим. Похоже, что они пропали, хотя никакого шума, свидетельствующего о том, что на них могли напасть, не слышалось.

Мы с Мещеряком переглянулись. У обои мысли были одни и те же. Похоже, случилось именно то, чего мы боялись.

— Нельзя было брать с собой Алыпа, — тихо, чтоб не слышали другие, сказал я.

— Да, — вздохнул Матвей.

Глава 3

И тут послышались шорохи, ветки зашевелились. Появились Алып и Трофим, продирающиеся сквозь густой подлесок. Слава богу, Алып не предатель — мелькнула у меня мысль. После всех передряг последних дней я уже никому до конца не доверял.

— Почему так долго? Где вы были? Мы уже думали, что вас убили, — резко произнес Мещеряк, нахмурив брови.

— Были там… — Алып тяжело выдохнул, отирая пот со лба рукавом. — Шли осторожно по кустам, каждый шаг тихо ставили. На пути к холму трое дозорных — один на склоне, прямо на открытом месте стоит, другой внизу у подножия. Третий схоронился на берегу, в лесу.

— Сможем их тихо убрать? — Мещеряк потер подбородок.

— Если с самострела попадем с первого раза — да, — покачал головой Алып. — Если промахнемся — сразу тревогу поднимут, закричат. Но их хорошо видно, они не в лесу прячутся. Перед открытым местом расположились так, чтобы весь округу наблюдать.

— А подойти к ним можно поближе? Ножами снять? — предложил сотник, поглаживая рукоять кинжала.

— Нет, не выйдет, — покачал головой Алып. — Не приблизишься так. Но если сразу по двоим выстрелить, то может получиться.

— Ладно, — сказал я. — Будем самострелами тогда, что еще делать. Стрелы самые тяжелые возьмем, чтобы наверняка.

Мы двинулись дальше по лесу, стараясь не хрустеть ветками под ногами. По сырой земле это было делать не так уж и сложно.

Затем мы, как и было определено, разделились на две группы. Второй отряд, поменьше, направился ближе к берегу.

— Ждите крика ястреба, — повторил Мещеряк. — До него не начинайте. Пока мы на холме не будем, не нападайте. Но будьте готовы. Не медлите.

Тем, кто в лесу, в принципе особо не нужно действовать тайно — они могут и так атаковать, когда раздастся шум. Хотя, конечно, лучше внезапно ударить. Но преимущество из-за лучшего вооружения у них все равно будет. А там и струги подоспеют, прикроют с воды, не дадут отойти врагу. Сейчас они медленно плывут сюда, держась ближе к противоположному берегу.

Мы добрались до края леса. Деревья потихоньку редели, здесь надо было быть очень осторожными. Алып осторожно раздвинул ветки и показал татар. Одного можно было и не показывать — он находился на склоне холма, того самого, который был нам нужен, нависающий над местностью. Расположился татарин с другой стороны, чтобы его с реки не заметили глаза казаков. Прятаться там особенно негде на голом склоне, но он почти и не прячется, не предполагая, что казаки могут уйти, из леса зайти.

Татарин был маленький, в кожаных доспехах. Он сидел на камне за небольшим кустом, положив рядом саблю, и лениво точил наконечник стрелы о небольшой брусок. Время от времени он поднимал голову, осматривая местность, даже осторожно выглядывая противоположный берег, а затем снова возвращался к своему занятию. Лук лежал рядом на земле — татарин в любой момент готов к бою.

— Я буду стрелять по тому, кто наверху, — прошептал я, прикидывая расстояние.

Один из лучших стрелков в сотне Мещеряка, Назар — по второму, который внизу.

И того и другого собравшийся в роще над склоном отряд напрямую не видит — это нам на руку.

Роща, кстати, оказалась побольше, чем говорил Прохор. Я тогда удивился ее размеру, думал — где там засаде спрятаться. Но нет, она была шире, чем запомнил ее Лиходеев. Сорока татарам или сколько их там затаилось, места хватит вполне. Их, кстати видно отсюда, хотя они и стараются быть поглубже за деревьями.

Попасть надо в голову или шею, чтоб сразу насмерть. Полторы сотни шагов до часовых. Не близко. Стрелять надо одновременно, чтобы второй не успел среагировать. Если татары закричат — все пропало.

Прицелились. Ветра вроде нет…

— Стреляй! — еле слышно выдохнул Мещеряк. Дал нам команду.

Звякнули стальные дуги арбалетов, и стрелы молниями мелькнули в воздухе.

Моя стрела попала точно в голову, в область виска. Татарин даже вскрикнуть не успел, просто повалился набок с камня. Куда попал Назар, я не увидел, потом вгляделся — вроде лежит темное пятно за кустами внизу. Не промахнулся и он, молодец. Крика не было — чисто сработали.

Выполнили свою жестокую работу.

Мещеряк от радости вскинул руки. Получилось! Первая часть плана удалась.

Мы двинулись на холм, пригибаясь как можно ниже. Нас пока не видно из рощи. Понесли разобранные части подкатного щита — тяжелые доски с железными скобами, дымовые бомбы в кожаных мешках, огнемет с запасом горючей смеси, и все остальное оружие — пищали, арбалеты, сабли.

Заняли холм без шума. Я осторожно выглянул — вроде татары в роще на месте, не нервничают. По-прежнему сидят, спрятавшись за толстыми стволами деревьев, ждут, когда казачьи струны покажутся на изгибе реки.

Мы, осторожно посматривая на них сверху, начали собирать подкатной щит. Стараясь не греметь, скрепляли половинки. За этим передвижным сооружением мы пойдем выгонять татар из рощицы, если это не удастся сделать дымовыми бомбами.

Татары окажутся в западне, как мыши в мышеловке. Вниз к реке они не спустятся — слишком высоко, обрыв крутой, да и струги там будут. С другой стороны холма тоже не получится уйти — там отвесные скалы. А второй отряд, даже если не удастся полностью уничтожить лесную группу татар, сможет не дать основной силе кучумовцев прорваться на помощь. Путь по скалам сложный — достаточно нескольких метких стрел, чтобы никто не спустился.

Все, щит собран — он должен спасти от стрел трех огнеметчиков и двоих охраняющих их казаков с арбалетами и саблями. Тяжелый, но катить можно. Теперь у нас все готово — бомбы с фитилями проверены, огнемет заряжен. Начинать первыми мы не будем — сначала надо подать сигнал второму отряду, который возглавляет десятник Иван. Они атакуют внизу. Если часть татар из рощи кинется вниз на помощь, они побегут мимо нашего холма. Но далеко они не уйдут — у нас есть арбалеты и пищали, будем с высоты бить как их куропаток.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как колотится сердце. Ладони вспотели, хотя утро было прохладным.

— Ну что, начали… — прошептал Мещеряк и издал пронзительный крик ястреба — сигнал к атаке.

Сразу ничего не случилось. Пауза, тишина. Только река тихо катила свои волны, безразличная ко всему, да ветер немного шелестел по траве. Эта тишина давила на уши сильнее любого грома — мы знали, что сейчас решается судьба всего нашего предприятия, да и наша вообще.

Вдруг раздался грохот оружейных выстрелов, и над лесом показался пороховой дым. Это был залп, стреляли, наверное, наши все сразу. Потом раздались крики — пронзительные, полные боли и ярости.

Мы все переглянулись. Залп — это хорошо, потому что он означает, что подобрались наши близко. Засада татар в лесу сработала против них самих — мы успели подкраситься незамеченными и ударили первыми. Я взглянул в глаза Матвея — в них читалось удовлетворение. План сработал.

Крики быстро стихали. Слышался лязг металла, а новых выстрелов не было — выживших татар добивали арбалетами или врукопашную. Я представил себе эту схватку — в полумраке леса, среди стволов и кустов. И вдруг все затихло, буквально через несколько секунд. Эта внезапная тишина показалась еще страшнее криков.

Кто там победил, наши или нет? Скорее всего, наши, но все равно сердце колотится от напряжения.

Второй крик ястреба, раздавшийся уже внизу, прорезал тишину — как мне показалось, торжественно, победно. Условный знак, что все хорошо. Мы облегченно вздохнули.

Потом показались оба наших струга. Выплыли из-за излучины реки. Шли медленно, стали в отдалении, чтобы не попасть под стрелы и одновременно держать под своим прицелом пляж, на котором мы якобы собирались добыть золото. Бросили якоря посередине реки — тяжелые железные крюки с плеском ушли под воду. На стругах за щитами виднелись фигуры казаков с пищалями и арбалетами.

Нет тут золота. Зато теперь крови будет много.

Татары из рощи под холмом кинулись на помощь своим товарищам в лесу. Они выскочили из укрытий, как потревоженный рой. Наверное, побежали все — все сорок человек, потому что поняли, что здесь теперь делать нечего, их план раскрыт, и нужно либо прорываться, либо погибнуть. Но для этого им придется пробежать мимо нашего холма.

Татары не знали, что холм в наших руках.

Нас почти вдвое меньше. Но у нас уже в руках арбалеты-многозарядники. Из них стрелять можно быстро, и каждая стрела бьет почти как пуля.

Стрелы начали сбивать с ног татар, как кегли. Свист болтов пролился в один протяжный звук смерти. Мы успели убить десять человек — они падали на бегу, кувыркаясь через голову, некоторые еще пытались ползти, но тут же замирали. Остальные, осознав, что все плохо, что они попали в засаду не хуже той, которую сами готовили, развернулись и скрылись обратно в роще. Их кожаные доспехи и редкие кольчуги мелькали между деревьями и исчезли.

Роща, к сожалению, была почти непроглядная. Густо поросшая кустами. Из деревьев там преобладали сосны и березы с уже пожелтевшими листьями.

Оттуда начал стрелять — стрелы полетели в нашу сторону с характерным жужжанием. Некоторые втыкались на землю совсем рядом. Но мы за гребнем холма почти не заметны для татар — разве что когда высовывались с оружием. Мы тоже начали стрелять — и из пищалей, и из арбалетов. Но стрельба из пищалей быстро закончились — всего лишь три выстрела на брата сделали. Порох надо экономить, его у нас совсем немного.

Не уверен, что мы часто попадали в них, но и они не разу не попали в нас. Это была странная дуэль — стрелы летели мимо, втыкаясь в землю или теряясь в листве. Татары на секунду высовывались из кустов, чтобы выстрелить из своих луков, и тут же прятались обратно.

— Ну что, начинаем кидать бомбы? — спросил я у Мещеряка. — Иначе толку не будет.

— Да, пора, — ответил он, оглядев небо. — Ветра нет.

Двое наших казаков, которые до этого пару дней тренировались, взяли пращи. Еще двое начали поджигать «химические бомбы» и подавать им. Это были берестяные коробки, набитые смесью из навоза, хвои и высушенных грибов — адская смесь, которая горит с едким дымом. Фитили трещали, разбрасывая искры. Пропитанные жиром, они не погаснут во время броска, даже если полетят под дождем.

Татары, наверное, удивились, увидев над склоном вращающиеся веревки, но потом им стало точно не до смеха.

К ним полетели бомбы. Они описывали дугу в воздухе, оставляя за собой тонкий дымный след.

Сначала они падали на край рощи, под кусты, распространяя дым. Он шел во всех сторон — белый, не слишком густой на вид, но едкий, как дьявол — я чувствовал его даже с такого расстояния, в пятьдесят саженей. Глаза начинали слезиться, а в горле першило. Хотя я немного «пробовал» его на запах и раньше, когда готовил эти бомбы. Горящая хвоя и навоз дают совершенно адскую смесь.

Один татарин выскочил из кустов и попытался затушить бомбу ногами, за что и поплатился — в него вонзилось сразу несколько арбалетных болтов, и он рухнул на землю.

Полетели новые бомбы, одна за другой. Облако ядовитого дыма распространялось дальше, медленно, постепенно захватывая всю рощу. Дым полз между стволами, как живое существо. Был слышен кашель, стоны, однако татары по-прежнему не показывались. Они понимали, что выйти из рощи означает подставиться под наши стрелы. К тому же те бомбы, которые падали в чащу к ним, они, видимо, забрасывали землей или песком с берега.

На берегу реки стояла тишина. Там бой уже закончился, и наш прибрежный отряд следил за тем, чтобы татары не спустились вниз по отвесным скалам.

Но мы оказались в патовой ситуации. Не могли выкурить их из рощи, и они не могли прорваться мимо нас. Хотя время работало не на нас — дым все-таки потихоньку рассеивался.

Значит, придется все-таки переходить к запасному варианту, то есть к подкатному щиту и огнемету. Затея была рискованной. Я надеялся, что без нее можно будет обойтись, что дымовые бомбы сработают. Увы, враг оказался упорнее, чем мы ожидали.

Щит был деревянным, обитым сырыми бычьими шкурами, усиленными войлоком. Он стоял на колесах — нести его тяжеловато, только катить. Огнемет — модернизированный вариант наших старых огнеметов. Для менее горючей и густой смеси, но большей дальности.

Мещеряк вопросительно посмотрел на меня. В его глазах читалось сомнение — пора или еще нет? Но выбора особого не было. Либо мы их выкурим, либо они дождутся темноты и попробуют прорваться. А ночью много не навоюешь — стрелы летят вслепую, да и татары могут попробовать слезть со скалы.

Прошло еще полчаса томительного ожидания. Дым продолжал клубиться над рощей, но татары упорно не показались. Я видел, как некоторые наши казаки начинали нервничать. Матвей хмурился все сильнее. Солнце со временем начнет клониться к закату. Ждать нечего.

Дым не выгнал татар из рощи. Скорее всего, они дышали через мокрые тряпки и терпели, ожидая ночи.

— Наверное, пора, — коротко бросил Мещеряк. — Сожжем эту проклятую рощу. Деваться некуда. По-другому не получится.

Напоминающий огромного фантастического жука щит медленно выехал из-за холма. Колеса скрипели, дерево покачивалось на ухабах. За ним шли трое огнеметчиков. Тащили бочонок с горючей смесью, шланг и меха. Меха будут качать два наших сильных казака — от усилия на мехах будет зависеть дальность выстрела. Она нужна нам здесь максимальная — чем дальше мы будем от деревьев, тем лучше.

Огнемет сожжет все, до чего сможет дотянуться пламя, и подпалит другую часть рощи. Другими способами мы это, скорее всего, не сделаем. Погода сырая, никакие зажигательные бомбы не справятся.

С огнеметчиками было еще двое казаков с арбалетами и саблями. Они будут встречать тех татар, которые кинутся на щит. Хотя мы с холма тоже сможем это сделать.

Как только щит показался на открытом пространстве, стрелы полетели в него тучей. Звук был словно град по крыше — непрерывный стук и свист. Стрелы втыкались и торчали, как иглы дикобраза, лишь некоторые прошли вскользь. Но похоже, ни одна не пробила насквозь. Держит щит, держит! Сырые шкуры гасили удар, толстые сосновые доски и войлок не давали стрелам пройти дальше.

Мы все приготовились, потому что было ясно: татары не дураки, они понимают, что щит не просто так выкатили. Сейчас они будут атаковать, пытаются опрокинуть его или обойти. Огнемет пока что не торчит через бойницу щита, но вероятно всем уже ясно, что происходит.

Щит закрепили, вбив колья в землю. Теперь его так просто не опрокинешь и даже не сдвинешь. Стоит монолитной скалой в десяти метрах от рощи. Облако дыма тем временем уже сильно рассеялось.

Атака татар не заставила себя ждать. К щиту кинулся десяток человек с саблями. Но у них не получилось ничего — во всех вонзились наши арбалетные стрелы.

Они пробивали кожаные доспехи, как тряпки. Лишь двое смогли почти добежать до укрытия, но им это помогло не слишком.

Один татарин попытался забраться через верх — схватился за верхний край щита. На мгновение показалась его голова в островерхом шлеме. Но он был тут же убит — казак ударил его саблей, когда тот подтянулся, и татарин свалился обратно.

— Давайте! — заорал Мещеряк.

И из щита вырвалась струя огня.

Это было похоже на дыхание дракона из старых сказок. Железная труба вылезла через бойницу, и из нее вырвалось пламя — желто-оранжевое, с черным дымом. Струя била почти на двадцать метров, насколько я мог разглядеть. Запах горящей смолы и дерева ударил в ноздри.

Загорелась роща мгновенно. Огонь побежал по траве, по веткам, по стволам деревьев и кустам. Посыпались искры.

Татары поняли, что отступать некуда. Они недооценили мощность огнемета. Это был конец. Хороших вариантов не осталось — либо прорываться через огонь и стрелы, либо сгореть заживо. Они кинулись из рощи все разом, но попадали или под огненную струю, или под наши выстрелы.

Мы стреляли не переставая. Некоторые татары пытались сдаться — бросали оружие, падали на колени, что-то кричали. Но в этой неразберихе, в дыму и пламени, уже никто не понимал, кто сдается, а кто нападает. Да и приказа брать пленных не было.

Роща полыхала, как гигантский костер. Отряд был уничтожен полностью. Из сорока человек не выжил никто.

Мы победили в жестоком бою. Засада татар обернулась против них самих.

Глава 4

После боя я сидел с Матвеем Мещеряком на пригорке, наблюдая, как казаки собирают трофеи. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая сибирское небо багрянцем. Только теперь я почувствовал напряжение, которое в схватке не замечаешь: адреналин гонит кровь по жилам, и тело действует само — на выученных движениях, привычках, опыте. А потом приходит усталость — тяжёлая, будто свинцовая накидка ложится на плечи.

Всё прошло лучше, чем я ожидал. У нас только двое раненых: Семён получил стрелу в плечо, но неглубоко; молодой Митька порезался о татарскую саблю, когда добивал врага. Оба через неделю будут в строю. Ещё один казак, Фёдор, неудачно упал с обрыва и подвернул ногу. Над ним добродушно подтрунивали товарищи: выжил в бою с превосходящим противником, а покалечился на ровном месте. Но в этих насмешках слышалась не злость, а облегчение — все понимали, что нам повезло.

Самое сложное выпало на долю берегового отряда — им пришлось действовать в лесочке, где татары могли прятаться за деревьями. К счастью, мои арбалеты снова показали свою силу. Дозорного сняли бесшумно: болт вошёл точно в шею, не дав ему крикнуть. Потом удалось подобраться к главному отряду на расстояние выстрела.

Казаки в лесу открыли огонь из пищалей — я настоял именно на этом. Пуля лучше пробивает ветки, не отклоняется от мелких препятствий, в отличие от арбалетных болтов. Первый залп накрыл человек десять. Татары заметались, не понимая, откуда по ним бьют. Дальше их добивали арбалетами и ножами, в ближнем бою, где перезарядить пищаль некогда.

Мои многозарядные арбалеты выдержали первое настоящее крещение. Механизм сработал безотказно: несколько болтов подряд без перезарядки. Идеальное сочетание мощности и темпа стрельбы. Казаки, которым я доверил новое оружие, действовали слаженно, методично расстреливая бегущих.

Мы подсчитали потери врага — пятьдесят два человека. По сведениям разведки, это чуть ли не все воины, что Кучум держал около Кашлыка. Серьёзный удар. Трофеи оказались богатыми: сабли, ножи, копья. Но особенно ценны луки со стрелами. Татарские составные луки — настоящий предмет искусства: роговые пластины, проклеенные жилами, обмотанные берестой. Такой лук в некоторых условиях бил не хуже арбалета. И стрелы — с железными наконечниками, отлично сбалансированные. Лишними они точно не будут. В разведке, на охоте, при бесшумных вылазках — могут оказаться полезны. К тому же экономят время и металл, который мы тратим на производство болтов. Да, вот такой я хозяйственный!

Мещеряк распорядился похоронить павших татар в общем месте, с должным уважением. Это негласное правило, которого старались придерживаться обе стороны. Мёртвые уже не враги. Я помнил из своего времени: человечность даже на войне сохранять необходимо. Увы, это происходило не всегда.

Мысли о Кучуме не давали покоя. Говорили, что он откочевал в барабинские степи, далеко на восток. Однако интуиция подсказывала иное. Не тот у него характер, чтобы просто отсидеться. Кучум — воин, политик, интриган. Он должен что-то предпринимать: собирать силы, слать гонцов, искать союзов, плести интриги. Я был уверен — он где-то здесь.

— Что будем делать дальше, Максим? — спросил Мещеряк, прервав мои мысли.

— Сейчас поплывём домой, — ответил я. — В Кашлыке нас ждут. Золото искать не будем.

— Понятно, — усмехнулся Матвей. — А потом? Что делать с Кум-Яхором? Он раз подставил нас под татарские стрелы, и сделает это снова.

— Как-то надо его судить за предательство. Но как — пока не знаю.

— Надо думать, — пробормотал Мещеряк и почесал затылок. — Будем говорить с Ермаком.

— И что ему скажем? — спросил я.

— Честно говоря, не знаю, — признался Матвей. — До боя казалось просто: поймать шамана на предательстве и конец. А сейчас понимаю — дело сложнее. Кум-Яхор будет отрицать, а вогулы могут за него вступиться. Им важен не столько сам шаман, сколько их авторитет. Если русские убьют их шамана без веских доказательств — будет беда. Может дойти до войны.

Я вздохнул. Здесь политика проста и сложна одновременно: множество племён, каждое со своими обычаями и гордостью. Один неверный шаг — и союзники превращаются во врагов.

— Но и оставить всё так нельзя, — сказал я твёрдо. — Иначе он снова предаст.

— Верно, — кивнул Мещеряк.

— Слушай, у меня есть мысль, не помню, говорил ли ее тебе, — продолжил я. — Для вогулов мы чужие. Но Кум-Яхор подставил не только нас, а и своего — Алыпа. Он должен был погибнуть вместе с нами. Это уже другое. За такое у них только одно наказание — смерть или изгнание. Мы используем это.

Матвей прищурился, обдумывая.

— А Алып захочет говорить? У него же та история с вдовой… Сам знаешь, какие у них строгие порядки.

— Надо его убедить. На фоне предательства шамана его проступок покажется мелочью. Да и мы его поддержим.

Мы позвали Алыпа. Он поднялся на пригорок, отряхивая грязь и кровь. На лице следы грязи. Не успел еще пойти умыться.

— Живой? — усмехнулся Мещеряк.

— Живой! — радостно ответил Алып. — Да и бой был не страшен: татары нас не ожидали, думали, мы попадём в их ловушку, как бараны.

— Вот что, Алып, — начал я осторожно. — Кум-Яхор хотел не только нас, но и тебя подвести под нож. Подумай сам: татары убивают тебя вместе с казаками — и всё. Никто не узнает правды. Кум-Яхор остаётся шаманом, получает награду от Кучума.

— Да… — Алып опустил глаза, руки его задрожали.

Знал это, но снова занервничал.

— Мы для него чужие, но ты свой. Свой! И он предал тебя.

— За такое у нас смерть, — глухо сказал он. — Предать своих — нет большего греха.

Ему было мучительно говорить об этом. Но деваться некуда.

— Надо избавиться от Кум-Яхора, — сказал я жёстко. — Иначе он снова подставит. И тебя тоже. Мы про это уже говорили.

— Надо, — выдохнул Алып.

— Тогда ты должен рассказать всё своим старейшинам. Пусть они судят шамана, не мы. Твоё слово решит исход.

— Но… если вспомнят про девушку… — он побледнел. — Это плохо кончится.

— Не вспомнят, — твёрдо ответил я. — Мы за тебя вступимся. На фоне предательства шамана твой проступок — мелочь.

Алып долго молчал. Внизу казаки складывали трофеи, солнце коснулось горизонта, длинные тени легли на Иртыш. Река несла воды спокойно, равнодушно к нашим тревогам.

Наконец он сказал:

Хорошо. Я расскажу всё старейшинам. Кум-Яхор должен ответить.

— Молодец, — похлопал его по плечу Мещеряк. — Правильное решение. Мы с тобой.

Я уже прикидывал, как лучше сделать. Кум-Яхор хитер, но факты против него. А главное — свидетельство Алыпа.

Обратный путь до Кашлыка занял меньше времени — мы шли по течению, и казаки гребли с удвоенной силой, торопясь скорее принести весть о победе. Два наших струга держались рядом; я слышал, как казаки переговаривались, перекликались, делились впечатлениями от боя. Молодые хвастались подвигами, старшие посмеивались над ними, но добродушно — победа объединила всех.

Алып сидел на корме нашего судна, молчаливый и мрачный. Я понимал, что творилось у него в душе: впереди было разоблачение шамана, и это причиняло ему тяжёлое чувство. В их обществе шаман — фигура почти священная, посредник между людьми и духами. Обвинить его в предательстве — значит поколебать вековые устои.

Когда показались стены Кашлыка, со стены раздался крик — нас заметили. На стенах засуетились люди. Весть о возвращении быстро разлетелась, и к пристани сбежался народ.

— Все живы! Победа! — крикнул Мещеряк, когда мы пристали к берегу.

Толпа взорвалась радостными криками. Женщины искали мужей, дети — отцов. Я заметил в стороне Дашу — её лицо просветлело, когда она увидела меня невредимым.

— Ну что, Максим, как твои арбалеты показали себя? — спросил Лапоть с усмешкой. Он вышел встречать вместе со всеми.

— Отлично, — ответил я. — Пятьдесят два татарина полегло. У нас лишь двое легкораненых.

— Вот это дело! — одобрил плотник.

Казаки выгружали трофейное оружие, раненых отвели к лекарю. Один казак держался молодцом — стрела в плече мало его беспокоила, второй и вовсе отказался от помощи, сказав, что царапина заживёт сама.

Я поймал взгляд Даши и кивнул ей — мол, всё хорошо, скоро приду. Она поняла и пошла домой: знала, что дела первыми.

Мы с Мещеряком и старшими казаками направились к Ермаку. В избе собрались почти все командиры нашего отряда. Не было разве что парочки человек.

— Рад видеть вас целыми, — сказал он, оглядывая нас внимательным взглядом. — Рассказывайте.

Мещеряк подробно и эмоционально, не стесняясь размахивать руками, рассказал о бое, о разгроме засады, о трофеях. Ермак слушал молча, лишь иногда кивал.

— Хорошая работа, — сказал он, когда Матвей закончил. — Полсотни убитых — серьёзный урон для Кучума. Теперь он дважды подумает, прежде чем сунуться к Кашлыку.

— Атаман, казаки просят разрешить праздник, — вмешался Иван Гроза, сотник. — Победу отметить.

Ермак покачал головой:

— Рано. День-два подождём. Есть дела поважнее. — Он перевёл взгляд на меня. — Максим, ты хотел что-то сказать о вогульском шамане?

— Да, Тимофеевич, — ответил я. — Дело серьёзное. Надо что-то делать с Кум-Яхором. Думаю, надо сделать так, чтобы его судили свои. Он же хотел еще и Алыпа поставить, человека из своего рода. Там такое не прощают, и к нам не будет никаких вопросов.

— Но сначала надо судить шамана на Малом кругу, думаю, — сказал Мещеряк. — Самим решить, что делать. Чтоб все по нашему закону было.

— Да. Алып готов рассказать всё на Малом кругу, — ответил я. — Он сам чуть не погиб в засаде. Кум-Яхор хотел убрать и его, как свидетеля.

— Где Алып?

— Здесь где-то.

— Позовите его сюда. И собирайте Малый круг. Немедленно.

Пока шли за недостающими людьми, я вышел во двор и глотнул свежего воздуха. Вечер был прохладным, с Иртыша тянуло сыростью. Кашлык жил своей жизнью. Ходили люди, женщины готовили еду, горели костры. Мирная картина — за неё мы и воевали.

Алып стоял у стены, нервно теребя рукоять ножа.

— Скоро позовут, — сказал я ему. — Помни: говори только правду. Ермак это ценит.

— Ермака я не боюсь, — тихо ответил он. — А вот своих…

— Поверят. Казаки тебя поддержат.

Через четверть часа нас пригласили в зал. Малый круг собрался. Ермак сидел в центре на лавке.

— Алып, — обратился к вогулу атаман. — Говорят, у тебя есть что сказать о шамане Кум-Яхоре.

Алып вышел в центр круга. Его руки дрожали, но голос звучал твёрдо:

— Да, есть. Кум-Яхор расспрашивал меня о походе за золотом. А потом говорил, что я должен делать то, что он мне скажет, иначе он расскажет старейшинам о том, что я… — он запнулся, но потом продолжил, — встречался с женщиной, потерявшей мужа, из другого селения нашего народа.

— А что тут такого? — непонимающе спросил Савва, — он же не насильничал!

Но на него все дружно зашикали, и Савва замолчал, осознав, что дело политическое.

— По нашим обычаям это грех, пока не прошёл год траура, — все-таки ответил Алып

— Аааа, — протянул Савва, но непонимающее выражение на его лице оставалось по прежнему. Какой смысл ждать, как бы хотел сказать он.

— Он хотел, чтоб мы все погибли. И я тоже, — глухо проговорил Алып.

— Так… — сказал Атаман. — Алып, готов ли ты подтвердить это перед старейшинами твоего народа?

— Готов, — кивнул вогул. — Кум-Яхор предал не только вас, но и нас, своих соплеменников. За это он должен ответить.

Ермак вздохнул.

— Хорошо. Отправимся к вогулам. Привезём их Кум-Яхора, пусть они его судят сами. Возьмём десяток казаков. Максим, Мещеряк — вы со мной. И ты, Алып. Шамана пока не тронем — пусть думают, что мы ничего не знаем. Круг окончен. Всем молчать о том, что услышали.

Казаки начали расходиться, обсуждая услышанное.

— Ермак Тимофеевич, а отметить победу?

— Отметим, — усмехнулся Ермак. — Как разберёмся с предателем. Такие дела нельзя оставлять незавершёнными. А теперь иди, Максим. Тебя, небось, Дарья ждёт.

Я вернулся домой, благо идти до него был десяток шагов. По улицам Кашлыка горели костры, освещая дорогу.

Даша обняла меня, когда я вошел в избу.

— Живой, — снова сказала она.

— Живой и невредимый, — улыбнулся я, вдыхая запах её волос.

В избе было тепло и уютно. На столе ждали щи, каша, хлеб. Простая еда казалась пиршеством после похода.

— Рассказывай, — потребовала Даша.

Я поведал о засаде, о бою, о предательстве Кум-Яхора. Даша слушала внимательно, качала головой.

— Опасное дело затеяли, — сказала она. — Вогулы могут обидеться, если их шамана обвинят.

— Возможно, — признал я. — Но Ермак знает, что делает. Алып — их же человек, его слова весомы.

— А та вдова? Что с ней будет? — спросила Даша.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Надеюсь, из-за предательства шамана это сочтут неважным. В любом случае мы Алыпа защитим — он нам помог, он наш, и мы в долгу не останемся.

— Очень хорошо, — сказала Даша. — А теперь иди ко мне, я соскучилась.

И она начала снимать с меня кафтан.

Утро выдалось промозглым, с Иртыша тянуло холодным туманом. Я едва успел позавтракать, когда в дверь постучал молодой казак — посыльный.

— Максим, Ермак велел собираться. Идём за шаманом.

Я сунул нож за сапог и вышел.

У ворот уже стоял небольшой отряд — человек десять, во главе с Мещеряком. Рядом, нахмурившись, молча ждал Лиходеев.

— Берём его тихо, без шума, — распорядился Матвей. — Не надо, чтобы весь Кашлык сбежался смотреть.

Юрта Кум-Яхора находилось на окраине. В нее меня водили, когда я только здесь появился. Там Кум-Яхор говорил, что моя душа «черна».

Кум-Яхор откинул полог и вышел наружу. При виде казаков он даже не вздрогнул — только глаза сузились, как у волка, загнанного в угол.

— Что вам нужно? — спросил он. — Вы смотрите на меня так, будто замыслили зло.

— Ермак Тимофеевич требует тебя к себе, — ответил Мещеряк. — Пойдёшь по-хорошему или связать?

Шаман медленно посмотрел на него. Ему было лет шестьдесят, а то и больше, но держался он прямо, и в движениях чувствовалась внутренняя сила. На шее висели амулеты из клыков и когтей, в седые волосы были вплетены перья.

— Я никуда не пойду, — сказал он спокойно. — Это ошибка. Большая ошибка.

— Связать ему руки, — приказал Мещеряк. — Мы не шутим.

Казаки заломили шаману руки и стянули ремнём. Кум-Яхор не сопротивлялся, только смотрел на нас чёрными глазами, в которых не было страха — лишь холодная злоба.

Мы повели его через весь Кашлык. Люди выглядывали из домов и перешёптывались.

В избе нас уже ждали. Атаман сидел за грубым столом. У стены стоял Алып, избегая взгляда шамана.

— Развяжите ему руки, — велел Ермак.

Казаки сняли с него ремень. Кум-Яхор потер запястья, где остались красные следы, и сел напротив Ермака.

— Зачем привёл меня сюда, русский атаман? — спросил он, глядя прямо в глаза. — Я ничего плохого твоим людям не сделал.

— Не лги, — отрезал Ермак. — Ты передал татарам наши планы. Из-за тебя мои казаки едва не попали в засаду.

— Кто сказал такую ложь? — шаман изобразил возмущение, но уголок губ дрогнул. — Я всегда был другом русских.

— Алып рассказал всё, — вмешался я. — Как ты выведывал у него маршрут, как грозил выдать его связь с вдовой.

Кум-Яхор перевёл взгляд на Алыпа; в глазах его мелькнула такая ненависть, что молодой вогул вздрогнул.

— Алып — нарушитель наших обычаев, — процедил шаман. — Его слово ничего не стоит.

— Но засада была именно там, где мы должны были пристать, — заметил Мещеряк. — И татар ровно столько, чтобы перебить наш отряд. Случайность?

— Мало ли как они могли узнать, — пожал плечами Кум-Яхор.

Ермак встал и зашагал по избе.

— Слушай внимательно, Кум-Яхор. У тебя выбор. Либо рассказываешь всё — как связался с Кучумом, что передавал, кто замешан. Тогда, может, просто выгоним. Либо завтра идём в твой стан и говорим всё твоим соплеменникам.

Шаман рассмеялся — сухо, как ворон каркнул.

— Думаешь, они поверят вам? Я их шаман тридцать зим. Они будут за меня. А вы получите ещё одного врага. Мало вам Кучума? Хотите, чтобы и вогулы взялись за оружие?

— Мы войны не боимся, — жёстко ответил Ермак.

— А зря, — наклонился шаман. — Вас тут горстка. Кучум собирает силы. А теперь и вогулов против себя настроите. Сколько вы продержитесь?

— Это наша забота, — сказал я. — А твоя — ответить на вопросы.

— А, мастер железных луков, — усмехнулся он. — Думаешь, твои игрушки спасут? Лес велик. В лесу мы сильнее.

— Хватит угроз, — оборвал его Ермак. — Говори. Что знаешь о планах Кучума?

— Ничего, — упрямо мотнул головой Кум-Яхор. — Отпусти — уйду к своим.

— А потом начнёшь болтать, какие казаки подлецы? — фыркнул Мещеряк. — Нет уж, пойдём разбираться вместе с твоими.

Шаман ничего не ответил.

— Связать, — велел Ермак. — Готовить струги. Плывём немедленно.

Через час два струга отчалили от берега. В первом — Ермак, я, Мещеряк, Лиходеев, Алып и связанный Кум-Яхор и несколько казаков. Во втором — еще полтора десятка бойцов с арбалетами и пищалями.

Мы шли вверх по Иртышу, потом свернули в приток — речушку среди кедровых и лиственничных холмов. Кум-Яхор сидел на дне струга, глядя прямо перед собой, иногда бормотал что-то на своём языке — то ли молился, то ли проклинал нас.

— Далеко ещё? — спросил я у Алыпа.

— Нет, — ответил тот, не поднимая глаз.

Солнце стояло в зените, когда показалось стойбище. На холме стояли чумы, крытые шкурами и берестой. У входов торчали шесты с черепами зверей — обереги.

Не было видно ни одного человека.

— Странно, — сказал Ермак. — Очень странно. Но делать нечего

Мы высадились на берег, и тут из-за деревьев, как по мановению волшебной палочки, вышли вооружённые вогулы. Человек сто, не меньше. Стрелы смотрели нам в грудь. Взгляды вогулов не обещали ничего хорошего.

Глава 5

Из толпы вогулов вышел высокий седой мужчина. На его шее висело ожерелье из медвежьих клыков, в руке он держал посох с резьбой. Это был Торума-Пек, глава рода. Его лицо походило на выветренный утёс — суровое, бесстрастное.

Взгляд Торума-Пека скользнул по нашему отряду и остановился на связанном шамане, и его спокойствие сменилось гневом.

— Почему ты привёз нашего шамана в оковах? — спросил вождь по-русски ледяным голосом. — Кум-Яхор — голос духов нашего народа. Развяжи его немедленно.

Ермак не шелохнулся. Твердо глядя в глаза вогулу, он ответил:

— Шаман обвинён в предательстве. Он подвёл мой отряд под засаду Кучума. Двое моих людей ранены. Нам очень повезло, что что не погибли все. И твой соплеменник Алып едва не погиб от его коварства.

При упоминании Алыпа лицо Торума-Пека потемнело. Он перевёл взгляд на молодого вогула, и в его глазах мелькнуло недовольство.

— Кум-Яхор служит духам предков, — произнёс вождь, повышая голос, чтобы слышали все. — Духи не бывают предателями. Твои слова — оскорбление нашего рода. Развяжите его сейчас же!

Воздух сделался вязким от напряжения, казалось, хватит искры — и вспыхнет бойня. Причем мы едва ли что-то сможем сделать на открытой местности, когда врагов впятеро больше и они уже направили на тебя стрелы.

— Мы приехали не воевать, — Ермак шагнул вперёд, подняв руки в примирительном жесте. — Мы привезли правду. Пусть скажет Алып, сын твоего рода. Он был там и видел предательство своими глазами. Потом решишь, кто прав.

Торума-Пек посмотрел на Алыпа так, будто тот был для него чужаком, переступившим границу.

— Алып покинул род, чтобы служить чужакам. Его слово мало значит среди нашего народа.

— А если он говорит правду? — возразил Ермак, и голос его стал жёстче. — Если Кум-Яхор предал не только нас, но и ваш род? Ты готов рисковать жизнями своих людей? Чужак может оказаться ближе, чем предатель из своих.

В толпе вогулов пробежал шёпот. Некоторые переглянулись — слова атамана задели их.

Кум-Яхор, до этого молчавший, заговорил на своём языке. Голос его был громок и уверен. Я не понимал слов, но по лицам вогулов было ясно — он взывал к их верности, к традициям предков.

Торума-Пек поднял руку, и шаман умолк. Долгая пауза повисла над берегом. Вождь переводил взгляд с Ермака на шамана, потом на Алыпа. Наконец произнёс:

— Мы выслушаем всех на совете старейшин. Здесь, при всём роде, при свете священного огня. Но сначала развяжите шамана. Он член нашего рода и имеет право предстать перед советом свободным.

Ермак кивнул одному из казаков, и тот подошёл к Кум-Яхору и ножом разрезал кожаные путы. Шаман поднял руки, потирая запястья. На его лице появилась торжествующая усмешка.

— Я же говорил тебе, Ермак, — произнёс он по-русски, достаточно громко, чтобы слышали казаки. — Мой народ знает мне цену. Они за меня.

Но Торума-Пек резко перебил его:

— На совете ты дашь ответы на все обвинения, Кум-Яхор. Если они ложь — русские заплатят за оскорбление. Если правда — ответишь ты, и ответ будет суров. Закон рода не знает пощады к предателям.

В глазах шамана мелькнула тревога, тут же скрытая за маской уверенности. Он поклонился вождю:

— Я готов предстать перед советом. Правда на моей стороне, и духи — мои свидетели.

…Солнце потихоньку скрывалось за верхушками елей. В сгущающихся сумерках стойбище стало ещё более чужим и враждебным. Женщины разжигали большой костёр в центре поселения — там должен был собраться совет.

От решения старейшин зависела не только судьба шамана, но и хрупкий мир между казаками и вогулами. А может быть — и наши жизни.

Со мной два ножа — засапожный и на поясе, и еще пистолет. Но помогут ли они, если что-то пойдет не так — большой вопрос.

Сумрачный лес обступил поляну со всех сторон. Высоченные ели тянули к небу свои мохнатые лапы, а между стволами клубилась темнота. В центре поляны возвышалась юрта хана Кучума, украшенная старинными узорами и увенчанная полумесяцем. Вокруг неё полукругом стояли юрты поменьше — жилища знати и военачальников.

Кучум восседал на расшитых подушках перед входом в свою юрту. Годы и невзгоды иссушили его лицо, превратив его в маску из морщин и шрамов, но взгляд остался ясным и твёрдым, как клинок. По правую руку от него сидел Карачи-мурза — человек средних лет с умным и хитрым лицом и аккуратной бородкой. Он слегка откинулся назад. По обе стороны разместились другие советники: седобородый Али-бек, молодой и горячий Тимур-мурза, хмурый военачальник Байтерек. Все они украдкой поглядывали на пустое место среди них — там обычно сидел Якуб-бек.

На лицах татар было написано ожидание.

Причем явно не очень радостное.

Тишину нарушили шаги. Из леса вышла процессия — два десятка воинов с мрачными, словно высеченными из камня, лицами. Они шли медленно, размеренно, и в их поступи чувствовалась тяжесть горя и решимость. Впереди шагал глава рода Тагрулы, Сагидулла, старый седой воин. В руках он нёс окровавленный пояс, украшенный серебряной вышивкой — пояс его младшего сына Мурата, павшего в недавнем бою с казаками Ермака на Иртыше.

За Сагидуллой шли его родичи: старший сын Ибрагим с перевязанной рукой — он пострадал в другой схватке, раньше, но рука до сих пор не зажила; брат Сагидуллы, одноглазый Юсуф; молодой Рустам, потерявший обоих родителей в походе. Каждый нёс что-то из вещей погибшего родича. Все оружие казаки забрали с собой в качестве трофеев.

Процессия остановилась шагах в двадцати от ханской юрты. Воины молча начали раскладывать вещи перед ханом. Вскоре перед Кучумом выросла целая груда — безмолвное свидетельство катастрофы.

Сагидулла выступил вперёд. Его голос, хриплый от сдерживаемых эмоций, разнёсся по поляне:

— О великий хан, ты — отец наш и защитник. Мы пришли к тебе с горем. Посмотри на эти вещи — еще несколько дней назад они принадлежали нашим братьям. Двадцать три воина из нашего рода полегли в этой проклятой засаде. Двадцать три! Мои сыновья, братья, племянники… Но пали они не от силы и хитрости русских казаков. Нет! Они пали от дурного совета, от гордыни и глупости того, кто повёл их на западню. Якуб-бек обещал лёгкую победу, уверял, что казаки будут беспечны. Он убедил тебя, о хан, дать согласие на это безумие. И вот результат — наша кровь окрасила снег, а казаки смеются над нами!

Старик поднял окровавленный пояс над головой. Кровь на нем почернела, но ещё была различима.

— Это пояс моего младшего сына Мурата. Ему было семнадцать зим. Он умер с именем Аллаха на устах — но умер напрасно! Не в честном бою, а в ловушке, расставленной нашей же глупостью!

Из пришедшей толпы раздались возгласы:

— Кровь за кровь!

— Где Якуб-бек? Пусть ответит!

— Справедливости, о хан!

Кучум медленно поднял руку, и шум стих. Его взгляд скользнул по собравшимся. Он видел гнев в глазах родичей погибших, настороженность в лицах советников и едва заметное озабоченное выражение в глазах Карачи-мурзы — тот в свое время предупреждал его о последствиях.

От пришедших просто так не избавишься. Прогнать их — будут оскорблены не только они, но и другие татарские рода. К тому же, не так давно было жесточайшее поражение под Кашлыком, когда казаки при помощи своих жутких огнеметов сожгли несколько сот воинов, и пришлось с позором отступать.

— Я слышу вашу боль, — с чувством произнёс хан. — Каждый павший воин — это рана на теле нашего народа. Но скажите мне: разве я послал их на смерть? Разве не доверился совету того, кого считал мудрым?

Карачи-мурза чуть заметно покачал головой. Он помнил, как отговаривал хана от этой авантюры, но Якуб-бек был красноречив, а Кучум жаждал быстрой победы.

Сагидулла сделал шаг вперёд:

— О хан, мы не обвиняем тебя. Ты — наш повелитель, и твоя воля — закон. Но тот, чей дурной совет привёл к гибели наших родичей, должен ответить. Где Якуб-бек? Почему его нет здесь?

Тимур-мурза, молодой и горячий, не выдержал:

— Он бежал прошлой ночью, как трус! Ускакал на запад, как только стало известно о беде!

Толпа загудела. Ибрагим, сын Сагидуллы, вскрикнул:

— Он сбежал! Погубил наших братьев и сбежал, как шакал!

Кучум нахмурился.

— Он ушёл без моего разрешения, — медленно произнёс хан. — Это правда. Он знал, что должен ответить за свою ошибку.

Одноглазый Юсуф выкрикнул:

— Тогда пошли за ним погоню! Верни его, чтобы он ответил перед нами!

Али-бек, старый советник, попробовал урезонить толпу:

— Братья, успокойтесь. Мёртвых не вернуть. Может быть, хватит крови…

— Молчи, старик! — оборвал его кто-то из толпы. — Твои сыновья живы!

Напряжение на поляне достигло предела. Охрана хана напряглась, готовая в любую секунду встать между разгневанными родичами и своим повелителем.

Карачи-мурза наклонился к хану и прошептал:

— Повелитель, они не уйдут без расплаты. Если не дашь им Якуб-бека, могут начаться волнения.

Кучум не отрывал взгляда от Сагидуллы. Старый хан прожил долгую жизнь и знал: власть держится на балансе страха и справедливости. Сейчас чаша весов опасно качнулась.

— Я понимаю вашу боль, — громко сказал он. — И разделяю ваш гнев. Якуб-бек подвёл меня, подвёл всех нас. Его совет оказался ядом, его обещания — ложью. Я, хан Кучум, признаю это перед всеми.

Он встал, опираясь на посох, и выпрямился во весь рост — снова напоминая воина, который когда-то покорил эти земли.

— Сагидулла, положи пояс сына на землю передо мной.

Старик повиновался.

Кучум продолжил:

— По законам наших предков род имеет право на кровную месть. Вы потеряли двадцать три воина. Это тяжёлая потеря, и она требует расплаты. Но Якуб-бек бежал. Этим он признал свою вину.

— Тогда пошли за ним погоню! — крикнул кто-то из толпы.

— Я уже сделал это, — отрезал хан. — И я дам вам то, что в моей власти. Всё имущество Якуб-бека, его юрты, его скот, его золото — теперь принадлежит вашему роду как плата за кровь. Его старший сын Мансур остался здесь. Он не виновен в глупости отца, но если вы потребуете…

Сагидулла поднял руку:

— Нет, о великий хан. Мы не палачи детей. Мальчик не виноват. Мы примем золото и скот, но это не вернёт кровь наших родичей.

— Чего же вы хотите? — спросил хан.

— Мы хотим справедливости, — ответил Сагидулла. — Если Якуб-бек сбежал, объяви его вне закона. Пусть все знают: он предатель и трус. И если он появится на наших землях — его жизнь принадлежит нам.

Кучум кивнул:

— Да будет так. Якуб-бек объявляется вне закона. Его имя будет проклято, его род опозорен. Любой воин имеет право убить его без суда. Это моё слово.

Толпа гулко одобрила. Но Сагидулла не отступил:

— Есть ещё кое-что. Мы требуем, чтобы впредь решения о войне и мире принимались открыто, на совете старших родов. Никогда больше гордыня одного человека не должна стоить жизни многим.

Советники Кучума напряглись — это звучало как ограничение власти. Это был уже вызов.

Карачи-мурза склонился к хану:

— Повелитель, это может укрепить тебя. Пусть роды разделят с тобой ответственность. Мы всегда сможем сделать так, что будет принято то решение, которое нам нужно. А потом все вернется назад, и ты будешь править единолично.

Кучум долго молчал, глядя на пояс у своих ног. Наконец сказал:

— Я стар. Я видел, как рушатся царства из-за гордыни правителей. Пусть будет совет родов. Но последнее слово остаётся за мной.

Сагидулла поклонился:

— Мы согласны, о хан. Ты мудр и справедлив.

Он перевязал себя окровавленным поясом.

— Я буду носить его, пока Якуб-бек не ответит за смерть моего сына.

Напряжение спало, но не исчезло.

Затем Тагрулы ушли, и Кучум обратился к советникам:

— Пусть это будет уроком. Я могу простить ошибку, но не прощу трусости. Якуб-бек предал нас дважды: дурным советом и бегством. Помните это.

Он ушёл в юрту. Карачи остался сидеть, глядя на кровавые пятна на траве.

— Каждая ошибка стоит нам сил, — пробормотал он. — А сил остаётся всё меньше.

Тимур-мурза, проходя мимо, услышал:

— Что ты сказал, Карачи?

— Ничего важного, — ответил советник. — Думаю лишь о том, что зима будет долгой, но весной Искер вернется под власть великого хана Кучума.

— Ты прав, Карачи! — согласился Тимур-мурза. — Так и случится!

Он ушел, но Карачи еще долго смотрел ему вслед. На его губах играла легкая улыбка.

А потом она вдруг превратилась в гримасу злобы и хитрости.

Но только на мгновение. Совсем короткое. Никто ничего не успел заметить.

…Переводчик-казак Ефим, худощавый парень с обветренным лицом, встал рядом со мной и Ермаком.

— Буду толмачить всё, что скажут.

Я всматривался в полумрак вогульского стойбища.

Мы стояли около большого кедра, что рос в центре стойбища, священного дерева вогулов, увешанного лоскутами ткани и звериными черепами. Около него стоял шаман. Его лицо было мрачным, осунувшимся, с глубоко посаженными глазами, в которых плясали отблески разгорающихся костров.

Род уже собрался. Мужчины сидели полукругом на разостланных шкурах; старейшины — ближе к центру, молодые охотники — по краям. Женщины стояли сзади, их лица едва различались в сгущающихся сумерках. Воздух был натянут, как тетива лука.

Глава рода, Торума-Пек, поднялся с места. Его голос разнёсся над притихшим стойбищем. Переводчик зашептал для нас:

— Слушайте, русские. Мы сами судим своих, но при вас. Мы держим слово о мире. Потому вы и здесь.

Торума-Пек повернулся к соплеменникам, и голос его стал жёстче. Переводчик продолжал:

— Этот человек был нашим шаманом. Он ушёл жить в Кашлык, делил хлеб с русами, разговаривал с их атаманом. Но теперь говорят, что он хотел смерти Алыпа, нашего брата, и русского отряда.

Из полукруга поднялся Алып и заговорил на вогульском.

Переводчик торопливо передал:

— Кум-Яхор выведывал у меня, куда пойдут русские, и велел мне про это молчать. Он один знал, что там будет засада, больше никто. А потом он требовал, чтобы я подчинялся ему, иначе он обещал рассказать обо мне то, в чем я виноват.

Старейшины зашумели. Один из них, старше Торума-Пека, встал и произнёс, обращаясь к Кум-Яхору:

— Ты нарушил два великих запрета! Первый — ты разрушил мир, которого держался род со всеми соседями. Мы не воюем ни с русскими, ни с татарами, и этот мир хранил наших женщин и детей. Второй — ты предал кровь. Алып, сын нашего рода, должен был погибнуть по твоей вине. Это хуже, чем убить брата — это значит отдать брата чужим на смерть!

Кум-Яхор резко вскочил. Глаза шамана горели безумным огнём. Он закричал, брызгая слюной, и переводчик едва поспевал:

— Он врет! Не я виноват! Духи гневаются! Вот он, — шаман тряхнул руками в сторону Алыпа, — он осквернил род! Он спал со вдовой Сыгвы из рода Белой Выдры! Это запрещено! Духи потребовали крови за его грех!

Толпа загудела громче. Несколько женщин ахнули. Алып побледнел, но не отвёл взгляда.

— Да, — продолжал кричать Кум-Яхор, а переводчик торопливо переводил, — казаки мне не братья! Они пришли на нашу землю!

Затем поднял руку Ермак. Все притихли — сам атаман казаков захотел быть свидетелем.

— Мы несколько раз видели, как Кум-Яхор встречался с татарскими разведчиками. Мы следили за ним. Даже когда он говорил, что отправляется к вам, по дороге он выходил и тайно разговаривал с татарами.

Сначала повисла тишина, затем люди зашептались. Голоса становились все громче и громче, пока Торума-Пек не поднял руку, требуя тишины.

Затем старейшины отошли в сторону и образовали малый круг. Их совещание длилось недолго — четверть часа, пока мы стояли в напряжённом молчании. Лишь треск костров да шёпот женщин нарушали тишину.

Наконец старейшины вернулись. Торума-Пек заговорил, сначала обращаясь к Алыпу. Переводчик перевёл:

— Да, ты нарушил запрет отцов. Связь с вдовой из чужого рода — грех. Но это малый грех по сравнению с предательством. Ты не прятался, как трус. Ты не звал смерть на братьев. За твой проступок отдашь три лучшие соболиные шкуры в родовую казну и принесёшь жертву духам рки, чтобы они простили твою слабость.

Алып склонил голову, принимая наказание.

Теперь все взгляды обратились на Кум-Яхора. Старейшины по очереди высказывались, переводчик едва поспевал:

— Он предал брата по крови.

— Хотел пролить кровь русских, с которыми мы поклялись жить в мире.

— Осквернил священный сан шамана, используя духов для низкой мести.

— Он мог втянуть род в войну, обречь женщин и детей.

Торума-Пек сказал последним. Его голос звучал, как удар топора. Переводчик передал:

— Кум-Яхор, ты больше не шаман. Ты больше не вогул. Ты — никто. Если мы оставим тебя в живых, духи отвернутся от всего рода. Каждый младенец, каждая женщина, каждый охотник будет проклят за то, что мы не покарали предателя. Поэтому слушай приговор рода.

Он сделал паузу, затем продолжил:

— Ты умрёшь в воде. На рассвете тебя отведут к Великой реке. Привяжут камни к ногам и бросят в омут. Пусть духи воды сами решат: принять твою душу или выбросить её на берег. Так решил род. Так будет.

В ответ Кум-Яхор расхохотался. Смех его был похож на карканье ворона — хриплый, злой, безумный.

— Глупцы! — выкрикнул он, и переводчик побледнел, передавая слова. — Вы не знаете, с чем столкнётесь! Думаете, всё кончено? Думаете, убив меня, избавитесь от проклятия? Нет! Уже пробудилось то, что спало под водой и в земле! Духи тьмы уже идут! Вы все сгниёте, как гниют корни дерева! А мне духи помогут!

Глава 6

Луна висела над Иртышом белым пятном, и от этого чёрная вода казалась ещё темнее. Я стоял рядом с Ермаком, морщась от пронизывающего ночного ветра. Вогулы выстроились полукругом на краю обрыва — несколько сот человек. Кто близко, кто в отдалении. Женщины с детьми стояли сзади, мужчины впереди. Все молчали.

Кум-Яхора вели четверо воинов его же рода. Старик шёл медленно — не от слабости, а специально, будто доказывая, что никуда не торопится. Седые космы развевались на ветру, костяной амулет на груди постукивал при каждом шаге. Ему было шестьдесят лет или больше. Для здешних мест это глубокая старость, но Кум-Яхор держался прямо, и взгляд его был прозрачным, колючим.

— Гордый, сукин сын, — пробормотал я. — Даже сейчас.

Ермак промолчал, лишь сощурился. Я знал, что он уважает гордость даже во враге. За время знакомства с ним я успел это понять.

Торум-Пек, глава рода, находился у самого края обрыва. Вогул опирался на резной посох, и при лунном свете его лицо с казалось высеченным из камня.

Алып стоял рядом с казаками. Получается, он был ближе к нам, чем к своим землякам. Не знаю, что он об этом думал, но что есть, то есть. Хотя принести компенсацию за незаконную связь с женщиной из другого вогульского рода ему придется все равно. От этого мы спасать его не будем.

— Начинайте, — сказал Торум-Пек на вогульском. Ефим перевел.

Воины принесли камень — серый валун размером с хорошую тыкву. Обмотали его сыромятными ремнями и привязали к ногам шамана. Кум-Яхор стоял спокойно, даже слегка помогая, поднимая ноги. Когда один из воинов слишком сильно затянул ремень, старик оскалился:

— Бережнее. Мне ноги еще пригодятся.

Воин дёрнулся, словно обжёгся. По толпе прошел шорох. Даже сейчас, перед смертью, Кум-Яхора по прежнему боялись.

— Ты больше не шаман нашего рода, — громко сказал Торум-Пек. — Духи отвернулись от тебя, когда ты продал кровь татарам.

Кум-Яхор рассмеялся. Смех был мерзкий и скрипучий, как ржавые петли.

— Духи? Какие духи, глупец? Думаешь, они помогут тебе, когда русские захватят твои угодья? Когда ваши внуки забудут, как ставить чум и выделывать шкуры?

— Мы не вмешиваемся в дела русских, — возразил Торум-Пек. — А они не вмешиваются в наши. Мы не воюем ни с русскими, ни с Кучумом. Их война — не наша.

— Союзники! — скривился шаман. — Волк не бывает союзником оленю. Просто сейчас волк сыт. Или слаб.

Я почувствовал, как напрягся Ермак. Атаману не понравилось, что при нём говорили такое, но сейчас он промолчал. Это был суд вогулов, и мы были лишь свидетелями. Мы сами приняли решение так поступить.

Рядом со мной переступал с ноги на ногу Митька Чёрный, молодой донской казак.

— Максим, — шепнул он. — А шаман утонет?

— Конечно, — ответил я тихо. — Никуда не денется.

— А если не утонет, будет плавать, как деревяшка, даже с камнем на ногах?

— Это будет означать, что духи спасают его. Но я в это не верю.

Воины закончили привязывать камень. Кум-Яхор попробовал шагнуть — ремни держали крепко. Его подвели к краю обрыва. Внизу, метрах в пяти, чернел омут. Вогулы называли такие места «чёрными водами» и верили, что там живут духи, забирающие души утопленников.

— Напоследок что-то скажешь? — спросил Торум-Пек.

Кум-Яхор обвёл взглядом толпу. При свете луны его глаза казались совершенно чёрными, без белков.

— Скажу. Вы все — трусы и предатели. Продали землю и предков за железные ножи и красное сукно. Думаете, русские защищают вас от Кучума? Да они сами Кучума сделали сильным! Татары оставят нам наши обычаи. А эти… — он повернулся к нам. — Эти принесут своих богов, свои законы. Через десять зим вы будете работать на них, не на себя. Через двадцать ваши дети забудут язык отцов.

В толпе зашептались. Алып сделал шаг вперёд.

— Ты хотел убить меня, Кум-Яхор! Ты продаешь жизни людей татарам! Ты хочешь власти, только и всего! Твои слова лживы! Кучум пообещал тебе ее, и ты стал его слугой!

— Я хотел спасти род! — крикнул шаман. — Договориться с сильным, пока не поздно!

— Предавая своих?

— Жертвуя слабыми ради сильных! Так делали предки!

Торум-Пек поднял посох.

— Довольно. Приговор вынесен родом. Кум-Яхор, сын Пахома, ты больше не вогул. Ты — никто. Пусть чёрные воды заберут тебя.

Двое воинов встали рядом. Кум-Яхор выпрямился, расправил плечи. В этот миг облако закрыло луну, стало совсем темно. Потом свет вернулся, и я заметил: старик смотрит прямо на меня. Не на Ермака, не на других казаков — на меня. В его взгляде было что-то странное, словно он знал то, чего не знал никто другой.

— Давайте, — приказал Торум-Пек.

Воины толкнули. Кум-Яхор качнулся, попытался удержать равновесие, но камень потянул вниз. На мгновение он раскинул руки, будто чёрная птица, а потом рухнул в омут.

Всплеск гулко разнёсся в ночи. Брызги долетели до края. По воде пошли серебристые круги и вскоре исчезли.

Мы молча смотрели на чёрную воду. Я начал считать. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Пузырьки. Потом тишина.

Минута. Две. Три.

Мальчишка лет семи вырвался из рук матери, подбежал к краю:

— Он утонул? Совсем?

Мать схватила его, прижала к себе.

Пять минут. Десять.

Ветер стал холоднее. Кто-то закашлял. Ермак стоял неподвижно, как изваяние, готовый ждать столько, сколько нужно

Пятнадцать минут.

Торум-Пек первым пошевелился. Подошёл к обрыву, посмотрел вниз, потом повернулся к роду:

— Свершилось. Кум-Яхор принял чёрные воды. Его имя больше не произносится. Его чум будет разобран, вещи сожжены. Родичи очистятся дымом можжевельника. Все закончено.

Вогулы начали расходиться. Женщины уводили детей, мужчины молчали. Только Алып остался стоять у края.

Торум-Пек подошёл к Ермаку:

— Нам жаль, что так случилось.

— Мы уважаем ваши законы, — ответил Ермак. — Предатель получил по заслугам.

— Останетесь до утра? Ночью дорога опасна.

— Нет. Уйдём сейчас. Прощайте.

Мы спустились к стругам. Казаки молча расселись, взялись за вёсла. Я сел рядом с Ермаком на корме.

— Тяжело было смотреть, — сказал я.

— Война — не бабьи пляски, — ответил атаман. — Предательство карается смертью везде — у русских, у татар, у вогулов.

— Неужели он действительно считал, что вогулам будет лучше с Кучумом, чем с нами? Или он сошел с ума на старости лет?

— Не знаю. Но хорошо, что его сейчас нет. Старая змея кусает больнее молодой. Мы — воины. Наше дело — землю взять, знамя поставить, Кучума разбить. А потом придут священники, воеводы, купцы, царевы бояре — пусть решают, как будет дальше.

… Я проснулся от странного света, льющегося в окно. Сначала решил — пожар, но сияние было холодным, зеленоватым, будто кто-то натянул над небом полотнища из светящегося шелка. Даша спала, до шеи укрывшись шкурой: ночи уже стояли холодные. Я не стал ее будить и вышел на улицу.

Там уже собрались люди. Казаки стояли кучками, крестились, бабы причитали вполголоса. Над Кашлыком, над деревянными стенами острога и темной лентой Иртыша полыхало небо. Зеленые всполохи переходили в желтые, затем в багровые, словно невидимая рука размешивала краски в огромной небесной чаше.

Северное сияние — понял я с запозданием. В прошлой жизни видел его несколько раз, не в этих широтах, и не такое сильное. Сейчас оно было словно живым: красота и жуть в одном.

Ермак, Мещеряк и все остальные стояли здесь же, запрокинув голову и молчаливо всматриваясь в небеса.

— Батюшка Ермак Тимофеевич, гляди! — окликнул атамана один казак. — Знамение какое!

Ермак промолчал, ничего не ответил. Я решил сказать за него.

— Не знамение это, — начал объяснять я. — Свечение верхних слоёв воздуха. Солнце…

— Какое солнце ночью-то? — перебил меня сотник Иван Гроза, размашисто крестясь. — Это души убитые светятся! Наши да татарские, что здесь полегли!

Вокруг согласно загудели. Местные татары жались поодаль, перешёптывались. До меня доносились обрывки их речи — и те считали сияние дурным знаком.

— Эй! — я тихонько позвал Ефима, который знал еще и татарский. — О чем они говорят?

Он вздохнул, подошёл ко мне, взглянул на небо и негромко произнёс:

— Говорят, духи предков гневаются. Небесный огонь — предупреждение. Скоро придёт беда великая.

— Послушайте! — я повысил голос. — Такое в этих краях бывает. Никакие это не души и не духи, а лишь особое свечение воздуха!

— А почему ж раньше не было? — крикнул кто-то. — Который год уж в Сибири, а такое впервые!

Ответить было нечего. Действительно, для этих широт сияние — редкость, нужна сильная солнечная буря.

Небо между тем разгорелось пуще прежнего. К зеленым всполохам прибавились фиолетовые столбы, что тянулись к зениту, переливаясь и дрожа. Казалось, само небо танцует неведомый, космический танец.

— Может, и вправду знак, — пробормотал рядом Матвей Мещеряк. — Может, пора назад, за Камень?

— Или наоборот, — возразил я машинально. — Знак, что правильным путём идём. Сибирь русской делаем.

Но на душе, как говорится, скребли кошки. Даже если знаешь, что тут никакой мистики, находясь в толпе, считающей иначе, неизбежно заражаешься ее эмоциями.

Сияние медленно угасало, сползало к горизонту. Люди начали расходиться, но споры и причитания не смолкали.

— Атаман, — тронул Ермака за рукав Матвей. — Может, молебен отслужить? Чтоб люди успокоились.

Ермак кивнул — да, разумно. Пусть отец Игнатий помолится, святой водой окропит — казакам станет легче.

Возвращаясь в избу, я ещё раз оглянулся на север. Там, над черной стеной тайги, трепетали последние зелёные отблески. Красиво и тревожно.

Даша спала, не шелохнувшись. Я присел на лавку у окна, глядя на догорающее представление. Что бы это ни значило — совпадение или знак судьбы — завтра придётся успокоить людей, вернуть уверенность. С перепуганным войском далеко не уйдёшь.

Хотя… может, они и правы по-своему? Может, это действительно предупреждение? Не от духов, конечно, а от самой судьбы, от хода истории. Кто его знает.

Потом северное сияние погасло. Остались только звёзды и тонкий серп месяца. Обычное сибирское небо ранней осени. Но тревога в душе не исчезла.

Чёрный омут успокоился. Последние круги давно разошлись, и водная гладь снова стала зеркальной под луной. Берег опустел: вогулы разошлись по чумам, казаки уплыли в Кашлык. Только ветер шевелил прибрежную осоку да где-то ухала сова.

Прошло ещё с полчаса. Луна двинулась к западу, тени от деревьев вытянулись. И тут вода в омуте забурлила. Сначала появились пузыри — целая россыпь, будто омут закипел. Потом из глубины показалось что-то тёмное. Голова. Седые космы облепили череп, как мокрые водоросли.

Кум-Яхор резко вынырнул, жадно хватая воздух. Его руки отталкивались от воды с силой человека, находящегося в состоянии аффекта. Его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Старик барахтался, пытаясь удержаться на поверхности, но камень тянул вниз. Он снова ушёл под воду.

Под водой тонким лезвием, когда-то под влиянием странного предчувствия зашитым в одежду, шаман резал неподатливые кожаные ремни.

Лёгкие горели, в глазах плясали красные круги. Смерть стояла рядом, протягивая костлявые пальцы. Но старый шаман упрямо резал размокшие ремни. Еще немного… И вот ремень распался на половинки, и старик выскользнул из пут, оставив камень на дне омута.

Он вынырнул снова, уже ближе к берегу. Течение вынесло его метров на двадцать ниже. Кум-Яхор грёб одной рукой — вторая онемела от холода и напряжения. Берег был рядом, но сил почти не осталось. Ледяная вода сковывала движения, тянула вниз почти так же неумолимо, чем камень.

Наконец ноги нащупали твёрдое дно. Шаман пополз на четвереньках, выбираясь на мель. Несколько раз падал лицом в воду, захлёбывался, но полз дальше. Когда река осталась позади, Кум-Яхор рухнул на гальку и долго лежал, хрипя и кашляя.

Потом перевернулся на спину. Луна смотрела сверху, как огромное белое око. Кум-Яхор начал смеяться — тихо сначала, потом громче. Смех был жуткий, звериный, с хрипами и бульканьем: вода ещё стояла в лёгких.

— Думали, старый Кум-Яхор утонет, как слепой щенок? — прохрипел он в ночную тишину. — Думали, камень и чёрная вода сильнее шамана, который десятки зим говорил с духами?

Он попытался встать, но ноги не держали. Тогда пополз в лес, подальше от берега. Надо было уходить до рассвета. Если кто-нибудь увидит его живым, вогулы решат, что духи отвергли их суд, и что тогда будет, неизвестно. Могут сообщить Ермаку, и тот пошлет за ним казаков. Или еще хуже — вогулы решат, что он связан с тёмными силами. Тогда его сожгут или закопают живьём.

В лесу было темнее, чем у реки. Кум-Яхор привалился к стволу старой лиственницы, пытаясь отдышаться. Мокрая одежда липла к телу, холод пробирал до костей. Одна нога осталась босой — унта с ремнём лежала на дне. Но он был жив. Это главное.

Старик нащупал на шее костяной амулет — фигурку духа-покровителя. Она уцелела.

— Спасибо тебе, дух воды, — прошептал он. — Ты помнишь, как я кормил тебя жиром и кровью все эти годы. Ты не забыл.

Кум-Яхор поднялся, опираясь на ствол. Надо было уходить. Подальше от стойбища, от Кашлыка, от всех, кто знал его.

Он брёл через лес, прихрамывая на босую ногу. Каждый шаг давался с трудом. Холод сковывал суставы, мокрая одежда тянула вниз. Несколько раз падал, но поднимался и шёл дальше.

— Трусы… предатели… — бормотал он. — Думают, я умер? Я ещё покажу им…

Луна уже клонилась к горизонту, когда Кум-Яхор пришел к старому охотничьему шалашу. Он знал о нем. Шалаш был маленький, покосившийся, но кое-какую защиту от непогоды давал.

Шаман пошарил руками по земле и нашел то, что искал — спрятанный кремень и огниво. Он долго бился с ними — руки тряслись от холода. Но наконец вылетели искры, появился маленький огонёк. Старик подложил щепки, ветки, бережно раздувая пламя.

Когда огонь разгорелся, он стянул мокрую одежду и развесил сушиться. Шаман сидел у костра и смеялся. Тихо, но страшно.

— Думали, утопили старого шамана. А Кум-Яхор жив. Кум-Яхор помнит. Кум-Яхор не прощает.

Для рода он мёртв. Хуже мёртвого — проклятый. Его имя уже запрещено, его чум сожгут, вещи уничтожат. Все следы сотрут, будто он не жил никогда.

Но он был жив. И пока дышал — не всё потеряно. Кум-Яхор подбросил веток в огонь. Пламя взметнулось, осветив его лицо. В глазах плясали отблески — то ли от костра, то ли от безумия.

— Я вернусь, — прошептал он. — Не как ваш шаман. И тогда посмотрим, кто будет смеяться.

Ночь тихонько светлела. Скоро взойдёт солнце. А он пойдёт дальше, прочь от Иртыша, прочь от тех, кто его предал. Старый шаман, которого считали мёртвым. Человек без рода, без имени, без прошлого.

Но живой.

Ночь над Кашлыком стояла тихая, безветренная. Луна заливала белым светом острые деревянные стены, сторожевые вышки, крыши изб. Северное сияние скрылось, будто его и не было. Страх уже почти прошел. На дозорной башне двое казаков коротали время за неспешным разговором — Семка Усатый и молодой Васька, которого поначалу из-за юных лет не хотели брать с собой в сибирский поход.

— Холодно становится, — поёжился Васька, плотнее запахнув кафтан. — Скоро зима.

— Это ещё не холод, — усмехнулся Семка. — Вот когда Иртыш встанет, тогда начнется настоящая зима.

Вдруг Васька схватил товарища за рукав:

— Слышишь? Конь!

Семка прислушался. И вправду, со стороны леса донёсся цокот копыт. Одинокий всадник приближался к острогу.

— Дозор наш? — предположил Васька.

— Какой дозор, дурья башка? Все наши внутри. Да и едет один, неужто не понимаешь?

Казаки с пищалями наготове вгляделись в темноту за стенами. При лунном свете стала видна фигура всадника. Он ехал шагом, не таясь, прямо к воротам.

— Стой! — крикнул Семка. — Кто таков?

Всадник остановился в десяти саженях от ворот. Теперь его было хорошо видно. Татарин средних лет, может, чуть за сорок, с жидкой тёмной бородкой клинышком по-татарски. Одет богато, на голове — соболья шапка, сапоги из тонкой кожи с загнутыми носами. Конь под ним тоже был хорош — караковый жеребец, сильный, поджарый.

— Я приехал к Ермаку Тимофеевичу, — сказал всадник по-русски. Говорил с заметным акцентом, но понятно. — Откройте ворота.

— А ты кто таков, чтоб мы тебе ворота открыли? — крикнул Семка. — Может, ты лазутчик Кучумов?

Всадник нервно дёрнул поводья. Конь заплясал на месте. В лунном свете лицо приезжего было явственно видно: глаза беспокойно бегали, на лбу блестела испарина, хоть ночь и холодна.

— Я Якуб-бек. Я был советником хана Кучума. Теперь я хочу жить… прошу защиты. Мне нужно видеть атамана.

Глава 7

Я проснулся от шума во дворе. Ночь стояла прохладная; сквозь щели в ставнях пробивался дрожащий свет факелов. Накинув кафтан, я вышел из избы.

В остроге — в обнесённой частоколом части Кашлыка, где стояли избы атаманов и есаулов, — собиралась толпа.

Посреди двора стоял татарин в богатом, хоть и помятом одеянии. Руки его были связаны спереди сыромятным ремнём. Рядом переминался с ноги на ногу казак из караула, держа под уздцы великолепного аргамака — жеребца с мощными ногами и горделиво изогнутой шеей. Даже в полумраке было видно: конь стоит целого состояния.

Из своего жилья вышел Ермак. Рядом с ним стоял Матвей Мещеряк, Прохор Лиходеев, Лука Щетинистый, и другие из числа руководства отряда. Простые казаки толпились поодаль, перешёптывались и разглядывали пленника.

— Что происходит? — спросил я, протискиваясь поближе.

Ермак повернулся ко мне, почесав бороду.

— Татарский перебежчик. Якуб-бек, советник хана. Ищет у нас спасения — видно, Кучум на него зол. А что с ним делать — надо думать.

Прохор Лиходеев развел руками.

— Доверять ему нельзя, это точно. Но рассказать что-то полезное может. Всё-таки один из ближайших к Кучуму людей. Чёрт его знает, что у них там стряслось.

— Вопрос в том, что именно он утаит, — задумчиво сказал Ермак. — Надо будет говорить осторожно. Надо будет выяснить, что Кучуму известно про наши силы, и узнать про татарские замыслы.

Лиходеев кивнул:

— Делать это надо обязательно. И еще ворота закрыть, никого не выпускать. Наверняка среди местных найдутся шпионы Кучума — испугаются, что перебежчик их сдаст, и попробуют сбежать. Чем меньше народу будет знать о нём, тем лучше.

Матвей Мещеряк двинулся к толпе казаков.

— Я скажу всем, кто видел, чтобы языки за зубами держали. И с коня сбрую надо снять — больно богатая, сразу видно, чей. И поставить отдельно от остальных лошадей.

Он ушёл, а я обратился к атаману:

— Всё верно говорит, Ермак Тимофеевич. Только лучше не просто закрыть ворота, а приглядеть за теми, кто вдруг решит из Кашлыка внезапно уйти. Это и будут шпионы: или за свою жизнь испугаются, или к Кучуму помчатся докладывать.

— Дело говоришь, — подтвердил Ермак и повернулся к помощникам: — Прохор, Лука, дайте указания. На ворота поставьте самых сметливых, пусть следят за каждым.

Вдруг меня осенила мысль:

— Ермак Тимофеевич, догадываюсь, кто это может быть!

— Кто? — нахмурился атаман.

— Думаю, это тот самый советник, что подстроил засаду, когда мы проверяли вогульского шамана на предательство. Тогда целый татарский отряд полёг. Наверное, Кучум за это и в гневе, вот бек и сбежал. Просто так вельможи не бегут — причина должна быть серьёзная!

Ермак прищурился:

— Верно. Надо будет проверить. Хотя признаться он вряд ли решится — страшно. Скажет только, когда совсем прижмёт.

Якуба отвели в большую избу, где обычно собирался круг. Усадили на лавку у стены. Я устроился напротив, рядом с Ермаком. По правую руку от атамана сел Мещеряк, рядом — Прохор Лиходеев. Переводчик не понадобился: татарин, к моему удивлению, сносно говорил по-русски.

— Ты знаешь, кто мы? — спросил Ермак.

Якуб поднял голову. Лицо у него было умное, в глазах усталость и напряжение.

— Лично не видел никого из вас. Но ты, должно быть, Ермак. О тебе много говорили при дворе хана, описывали внешний вид.

Ермак усмехнулся в бороду:

— Чтобы первым делом убить, когда начнется схватка?

Якуб потупился:

— И это тоже.

Потом перевёл взгляд на меня:

— А ты — тот самый казак Максим, который делает оружие и хитрые вещи.

Мещеряк удивлённо поднял брови:

— Откуда знаешь?

Якуб чуть улыбнулся:

— По глазам видно. Умные они…

Казаки рассмеялись. Даже суровый Ермак улыбнулся.

— Так что, а у нас глаза глупые? — шутливо спросил Мещеряк.

— Нет, нет, что вы! — смутился татарин. — Не то хотел сказать…

Ермак поднял руку:

— Ладно, хватит. Почему сбежал от Кучума?

Якуб помолчал, потом тихо сказал:

— Хан стал непредсказуем. В любую минуту можно ждать смерти по его прихоти.

— Это мы и без тебя знаем, — заметил я. — Но странно всё это. Не ты ли устроил засаду на реке, где полегли татары? Мы все равно это выясним.

Якуб долго молчал, потом признался:

— Да. Я.

— Так вот из-за чего ты здесь! — воскликнул Лиходеев. — Почему сразу не сказал?

— Побоялся, — честно признался татарин.

Он тяжело вздохнул и продолжил:

— В том отряде было много людей из рода Тагрулы. Их родичи потребовали у хана моей головы. А Кучум им не откажет — ему нужна их поддержка, да и сам захочет показать, что бывает с теми, кто ошибается.

— Что ещё расскажешь? Где сейчас Кучум? — спросил Ермак.

— Он недалеко. Не в Барабинских степях, как вы думаете. С ним около двухсот воинов и личная стража. Сейчас рядом с ним мурза Карачи — тот самый, что заманил в ловушку вашего атамана Ивана Кольцо.

При упоминании погибшего товарища лица казаков потемнели.

— Продолжай, — жёстко велел Ермак.

— Татары готовятся к большому наступлению. Весной, когда реки вскроются. Но теперь иначе: готовят войлок и другую защиту против ваших «огненных труб», запасаются смолой, серой, всем, что горит. Карачи умен и хитёр. Многие его не любят, но деваться некуда — он правая рука хана. Хотя зря Кучум ему доверяет: Карачи ищет поддержки в Бухаре и может сам пожелать стать правителем.

Мы переглянулись. Все сходится. Об этом мы слышали и раньше, пусть и не так точно. А то, что мурза Карачи стал вторым человеком после хана — новость.

— Отведите его в отдельную избу, — распорядился атаман. — Поставьте двойную охрану. И чтобы ни с кем не говорил без моего ведома.

Когда Якуба увели, мы остались втроём. За окном начинался рассвет.

— Что думаешь, Максим? — спросил Ермак.

Я вздохнул:

— Про засаду он сказал правду — хотя если б не надавили, не признался. Значит, и остальное может быть правдой. Если татары готовят войлок против наших огнеметов и собирают горючее, надо готовить ответ.

— Будем думать, что можно сделать. Опасно, что они теперь меньше боятся нашего огня. И еще хуже то, что сами хотят использовать огонь. Стены Сибира — деревянные. А дерево — горит.

— Посмотрим, что теперь будут делать татары, — добавил Мещеряк. — Как быстро узнают, что он здесь.

На том и решили. Я вернулся в избу, под бок спящей Даши, и закрыл глаза.

…Я проснулся с первыми лучами солнца. Думал, что голова будет гудеть от недосыпа, но нет. То ли организм настолько прочный, то ли воздух такой… особенный. Я и раньше замечал, что не в городе спится лучше, высыпаешься быстрее — на моей даче это уже хорошо чувствовалось.

А если в каком-нибудь походе, вдали от цивилизации, то на сон надо времени еще меньше. Может, конечно, я один такой, хотя, по разговорам, многие это замечали. Ну а здесь пока что ни фабрик, ни заводов, сплошная экология.

Это надо менять, пошутил я.

Мысли вернулись к ночному перебежчику. То, что он рассказал нам, заставляло серьёзно задуматься. Кучум с Карачи были не дураки: после недавнего боя, когда мы отбились с помощью самодельных огнемётов, они сделали выводы. Теперь их воины готовили войлочные накидки, промазанные глиной и залитые водой, и наверняка что-то еще. К тому же они собираются сами использовать огонь против нас: жечь колья частокола, спалить деревянные городские стены.

Я потер виски, пытаясь сосредоточиться. Пороха после взрыва склада почти не осталось — жалкие крохи, которых надолго не хватит. Арбалеты — вещь хорошая, но будет ли их достаточно против превосходящего в десятки раз по численности противника…. И огнемёты… неужели теперь они совсем бесполезны?

Нет, сказал я себе, вставая и выходя на улицу. Войлочная накидка достаточно долго держит обычное пламя, но его можно сделать жарче и яростнее. Я уже придумал добавлять в огненную смесь железные опилки — они раскалятся и будут прожигать защиту. Но нужно еще кое-что.

Селитра.

А добывать ее можно здесь только в селитровых ямах, так называемых селитряницах.

Что это такое?

Селитряницы представляли собой особые ямы или закутки, куда складывали органические отходы. Со временем из этих масс постепенно образовывалась и вымывалась селитра (то есть нитраты). В средних веках такие сооружения устраивали просто и незатейливо.

Селитровая яма — это неэстетично, но зато дешево, надежно и практично, как говорил классик.

Ямы копали подальше от жилья и колодцев, потому что вонь от них стояла невыносимая. Обычно их располагали на подветренной стороне. Форма была прямоугольная или овальная, глубиной около полутора метров, длиной два — три метра и шириной до двух. Иногда вместо ям делали крытые сараи с земляным полом, чтобы дожди не смывали содержимое.

На дно клали дренаж — солому, ветки. Сверху укладывали слоями навоз, землю, золу, кухонные отбросы и даже падаль. Всё это регулярно поливали мочой и водой, чтобы поддерживать нужную влажность. Раз в несколько недель массу перемешивали, следя за тем, чтобы она не пересыхала, но и не превращалась в сплошное болото.

Созревала такая масса от полугода до года. Чем теплее и суше было лето, тем быстрее образовывалась селитра. Когда приходило время, содержимое ям вынимали и выщелачивали водой: массу заливали, жидкость сливали в отдельные чаны и затем выпаривали, получая белые кристаллы — нитраты.

Количество селитры зависело от размера ямы и правильности ухода. Из одного кубометра массы удавалось получить до трёх — пяти килограммов сырой селитры за срок от полугода до года. Четыре ямы размером примерно два на три метра при глубине полтора метра могли дать около шестидесяти — ста килограммов в год. Это было не так уж много, но для небольшого отряда в несколько сот человек — существенная прибавка к запасам. Селитра в первую очередь нужна для пороха. Но поскольку серы для его изготовления сейчас нет, она пойдет в «огненную смесь» для увеличения ее температуры.

Если мы заложим сейчас четыре селитряницы, то к концу лета — осени можно будет ожидать десятки килограммов сырой селитры, а к зиме через год уже появятся уже и большие «рабочие партии», пригодные для изготовления пороха и огненных смесей.

Таким образом, селитряницы — дело грязное и тяжёлое, но они могли обеспечить наш отряд собственной селитрой. Объёмы будут невелики, не тонны, однако для осаждённого города это огромный объем, тем более что серу мы когда-нибудь разыщем. Не может она от нас бегать до бесконечности!

Если принять ориентировочно, что селитра составляла около семидесяти процентов массы готового пороха, то из шестидесяти килограммов сырья можно было получить примерно восемьдесят — восемьдесят шесть килограммов годного пороха. Этого хватит на тысячи зарядов. Для ручного огнестрела, пищалей или пистолетов, где навеска составляла всего несколько граммов, такой запас обеспечивал примерно от шести с половиной до одиннадцати тысяч выстрелов. В случае лёгких пушек или фальконетов, где требовалось уже по двести — пятьсот граммов на залп, этих запасов хватило бы примерно на сто шестьдесят — четыреста выстрелов в зависимости от калибра и силы заряда.

Я уже поднимал этот вопрос перед Ермаком месяц назад, но тогда речь шла о порохе. Дело быстро зашло в тупик: серы не было, огнеметы я пока еще не выдумал, и Тимофеич категорически возражал. «Селитровые ямы — это ж из дерьма добывать придётся!» — помню, как он поморщился. «Казаки на такое не пойдут, да и прочие носы воротить будут». «Какой смысл в этом — порох все равно делать не можем!».

Тогда я отступил. Но теперь выбора не оставалось. Поэтому я решительно направился к атаману.

— Тимофеич, нам нужна селитра, — начал я без предисловий, войдя к нему в избу. — Срочно. Надо закладывать селитровые ямы.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд:

— Опять за своё? Я все понимаю, но казаки в говне ковыряться не станут. И порох с одной селитрой не сделаешь.

— Не для пороха, — поспешил уточнить я. — Для огненной смеси. Якуб говорил — они готовятся к нашему огню. А если добавить селитру, пламя станет жарче, и защита станет помогать гораздо хуже.

Ермак задумчиво погладил бороду.

— Ты уверен?

— Уверен. И потом, порох у нас рано или поздно появится: серу добудем, она в Сибири есть точно, надо только искать. Но селитра готовится долго, минимум полгода в ямах. Начать нужно сейчас.

— Ладно, — произнёс атаман. — Но кто этим займётся? Казаки точно не пойдут, честь не позволит.

— Найдём людей, — заверил я. — Давай позовём старосту, потолкуем с ним.

Скоро явился наш староста Тихон Родионович. Он ведал всеми небоевыми людьми в нашем стане. Раньше он командовал еще и кузнецами да плотниками, но теперь их передали мне, под мое управление.

— Тихон, — сказал Ермак, — дело есть. Нужно селитровые ямы закладывать. Максим утверждает, без этого Кучум нас задавит. Ты знаешь, что это такое? Я, к сожалению, да. Доводилось в молодости охранять. Хоть и недолго, но запах до сих пор помню.

Староста нахмурился.

— Селитра… знаю я, как её добывают. У нас в Устюге один мужик промышлял этим — так за версту вонь стояла.

— Именно, — подхватил я. — Где вонь — там селитра. Надо копать ямы, класть слоями навоз с землёй и золой, поливать мочой. Потом выщелачивать и выпаривать.

— Станут твои этим заниматься? — спросил Ермак.

— Без особого желания, — покачал головой Тихон. — И так работы по горло, а тут ещё в дерьме по колено. Заставить можно, но работать будут медленно. Толку будет мало.

— А если благодарить их за это? — предложил я. — Больше еды, новая одежда, долю от трофеев… И браги наливать…

Была мысль сказать, что из нашего спирта, если его разбавить до сорока процентов водой, можно получить напиток, который решит массу вопросов, но тут же одернул себя. Решить-то он может и решит, но создаст не меньше. Спаить отряд Ермака — не совсем то, чего бы мне хотелось.

Ермак вздохнул, но выбора не было.

— Сделаем так, — решил он. — Кто будет работать на селитре — двойная порция мяса и хлеба, чарка браги в день. Дадим что-нибудь из трофеев. И от прочих работ освободим.

Тихон почесал затылок:

— Попробую поговорить. Приказывать не хочется, сначала попробую миром. Человек десять наберётся.

— Вот и ладно, — сказал я. — Я покажу, как устроить ямы. Место выберем подальше от жилья, с подветренной стороны.

К полудню Тихон привёл восьмерых «добровольцев». Вид у них был невесёлый — шли на это дело не от хорошей жизни, хотя некоторые улучшенной кормежке и алкоголю, похоже, радовались.

— Дело грязное, спору нет, — сказал я. — Но без него нам не выстоять. Ермак пообещал наградить лучших после победы.

Принялись за работу. Я разметил четыре ямы, по два на три метра, глубиной полтора. Объяснил: на дно — солома для дренажа, дальше слоями навоз, земля, зола. Каждый слой поливать мочой, раз в неделю осторожно перелопачивать, чтобы воздух поступал. Через полгода будем выщелачивать и выпаривать.

На этом пока и остановились.

Я ушел, оставив рабочих с Тихоном Родионовичем. Вернулся в мастерскую, но там было много людей, стоял шум, а мне хотелось поразмышлять. Поэтому я пришел в свою избу. Даша находилась, как обычно в середине дня, в лекарне, поэтому меня никто не отвлекал.

У меня возникла мысль: а что если не просто закопать навоз в яму и ждать год, пока всё это перепреет, а ускорить процесс? В деревнях были навозохранилища, где куча навоза греется сама собой. Я знаю, что в гниющей массе идёт реакция, выделяется тепло. Так почему бы не помочь этому теплу удержаться?

Я набросал схему: несколько ям в земле, но не под открытым небом, а внутри деревянного сарая. Стены из брёвен, крыша соломенная, щели законопачены мхом или чем-то еще. Снаружи сарай тесно примыкает к печи. Печь можно топить не так уж сильно — пусть она греет сам воздух внутри и стену. В ямах будет не минус тридцать, как на улице зимой, а ноль, или даже плюс пять. Для процесса этого хватит. Тогда масса не встанет колом, а будет продолжать зреть всю зиму.

Мысль казалась простой и очевидной, но в то же время чертовски смелой. Я знал, что для выделения нитратов нужны бактерии, а бактерии не любят мороз. Значит, единственный способ — не дать мерзлоте всё заморозить. В условиях Сибири это выглядело почти чудом, но чудом, которое можно устроить руками.

Я прикинул расчёты. Обычная селитряница размером два на три метра, глубиной полтора, давала пятнадцать — двадцать пять килограммов сырой селитры за год. У нас ямы уже выкопаны четыре штуки. В идеале, к следующей осени можно было рассчитывать на шестьдесят — сто килограммов. Но если мы устроим «тёплый сарай», то процесс не остановится зимой, и первые партии можно будет добыть уже к маю. Пусть не весь объём, но хотя бы двадцать — тридцать килограммов. Это уже что-то!

Я зашёл в избу к Ермаку. Услышав скрип двери, поднял голову. С ним был еще и Мещеряк.

— Ну что, Максим, опять со своими мудрёными мыслями?

Я опёрся на стол и развернул бумагу с наброском.

— Смотри. Это не просто ямы. Это селитряные сараи. Если сделать навес, утеплить стены и поставить печи, процесс не остановится зимой. Весной мы сможем получить первую партию.

— Печи? — Ермак нахмурился. — Дрова жечь ради вони? Да люди меня проклянут.

— Дров уйдёт не очень немного, — возразил я. — Не костры палить, а просто греть стенку.

Мещеряк, сидевший в углу, покосился на меня:

— Ну а если твоя задумка не сработает? Будем только вонь терпеть да дрова жечь зря.

Я глубоко вздохнул.

— Тогда к осени получим селитру обычным порядком. Мы ничего не теряем. Но если выйдет, как я думаю, то уже весной у нас будет тридцать килограммов. Если найдем серу, это три сотни выстрелов из пушек или до десяти тысяч зарядов для пищалей. Представьте себе: татары пойдут в наступление, а у нас снова гремит огонь.

Повисла тишина.

— Ты говоришь складно, — наконец сказал Ермак. — Ладно. Попробуем. Но люди будут недовольны.

…Через неделю на восточной окраине Кашлыка появится новый сарай. Длинный, низкий, с крышей из дерева и соломы. Внутри — четыре ямы, каждая укрыта настилом. Я прикажу уложить дно соломой, насыпать слой золы, сверху навоз, перемешанный с землёй и кухонными отбросами. Всё это надо будет поливать водой и мочой, чтобы не пересыхало. Запах будет — просто ужас, но деваться некуда.

Я объясню людям, как ухаживать за массой: раз в неделю ворочать, следить, чтобы не пересыхало. Снаружи к сараю будет примыкать печка, которую придется зимой топить раз в день, чтобы внутри держалась плюсовая температура.

…Таким образом, очередная маленькая победа.

На все твои средневековые хитрости, господин Кучум, мы найдем чем ответить, думал я, сидя на бревне. Эх, найти бы еще серу. Ну да ладно, жаловаться не будем. Приходите, татары, по весне. Встреча будет просто зажигательной. Настоящая огненная вечеринка.

Я думал это, сидя на бревне напротив будущего «селитряного сарая», и тут услышал доносящиеся от городских ворот…

— Стой! — со злостью закричал кто-то.

А потом раздался выстрел.

Глава 8

…Холодный ветер трепал полотнища ханских шатров, раскинутых в лесной глуши в тридцати верстах от Кашлыка. Сосны и ели окружали стан плотной стеной, словно пытаясь укрыть ставку хана Кучума. Дым от костров поднимался к серому небу, теряясь среди мохнатых ветвей. Воины-татары сидели у огней небольшими кучками, негромко переговариваясь и изредка поглядывая в сторону большого шатра, где находился их повелитель.

Кум-Яхор брёл сквозь чащу, цепляясь пальцами за шершавую кору. Его одежда, ещё утром бывшая священным облачением шамана, высохла у костра, но вид у нее был теперь жалкий, словно ее владелец побывал на том свете и вернулся обратно.

Впрочем, все почти так и случилось.

Татарские дозорные заметили его издали — трудно было не увидеть человека, который идет, не прячась. Двое воинов преградили путь, направив сабли ему в грудь.

— Мне нужно к хану, — прохрипел Кум-Яхор на татарском. — Скажите Кучуму: старый вогул принёс вести.

Воины переглянулись. Молодой по прежнему недоверчиво смотрел на шамана, но второй, постарше, всмотрелся в измождённое лицо и решил доложить о появлении близ лагеря постороннего.

— Жди здесь, — велел он и направился к ханскому шатру.

Кум-Яхор сел на поваленное дерево. Ему было холодно, но ещё сильнее жгло предательство родичей — он называл это именно так. Сорок зим он был голосом духов, вел охотников тайными тропами, лечил и провожал умерших. И всё рухнуло в один день.

Из шатра вышел воин и жестом подозвал его. Кум-Яхор поднялся, прошел за ним, и, откинув тяжёлый полог, шагнул внутрь.

В шатре было жарко от жаровен. На коврах полулежал хан Кучум. Справа от него сидел мурза Карачи — его хитрая улыбка хорошо виднелась в полутьме шатра.

Кучум окинул взглядом жалкую фигуру и усмехнулся.

— Вот как встречает татарский хан своих помощников, — сипло произнёс Кум-Яхор, тяжело опускаясь на колени. — Еще вчера я чудом не дал утащить себя существам нижнего мира, которые решили, что мне пора к ним.

— Ты сам выбрал свою судьбу, — спокойно ответил Кучум. — Ты умный человек, и знал, на какой риск идешь. Я не звал тебя, ты сам пришёл с вестями о казаках. Что случилось? Почему ты здесь?

Шаман поднял голову. Его глаза горели странным, почти безумным огнем.

— Ермак рассказал моему народу, что я сообщил тебе о движении казаков. В засаде на реке должен был погибнуть один из вогулов. Старейшины решили, что я нарушил закон предков, хотел привести одного из своих в руки смерти и предал нейтралитет. Они кинули меня в омут. Но духи воды не приняли меня. Я выплыл и пришёл сюда.

— Жестоки твои родичи, — заметил Карачи с тенью усмешки.

— Не жесточе ваших, — огрызнулся шаман.

Кучум задумчиво погладил бороду.

— Зачем ты пришёл? Что может дать хану изгнанный шаман? Я, конечно, тебя не брошу. Ты, если не захочешь куда-то уйти, можешь оставаться среди нас, у тебя будет вдоволь еды, и спать ты будешь в теплом шатре, на мягких шкурах. Я помню твою помощь. Но, судя по твоему лицу, ты хочешь чего-то другого. В твоих глазах горит пламя мести. Не так ли?

Кум-Яхор выпрямился. В этот миг в нём снова проступил тот самый человек, что некогда внушал уважение и страх.

— Я знаю свой народ, — сказал он твёрдо. — Знаю, как думают вогулы, чего боятся, во что верят. Я знаю каждую тропу, каждое святое место, каждого духа-хозяина.

— Вогулы держат нейтралитет, — перебил Карачи. — Какая от них польза?

— А если они перестанут быть нейтральными? — в голосе шамана зазвенели хищные нотки. — Если возненавидят казаков настолько, что сами начнут охотиться на них?

Кучум подался вперёд. Карачи удивленно поднял брови.

— Продолжай, — велел хан.

— Ермак не трогает мирных без нужды, — возразил мурза. — За что вогулы будут ему мстить?

Кум-Яхор усмехнулся, и страшная усмешка перекосила его лицо.

— Ермаку и не нужно проливать кровь. Достаточно, чтобы вогулы поверили, будто это сделал он.

В шатре повисла тишина. Кучум прикрыл глаза, Карачи неотрывно следил за шаманом.

— Ты предлагаешь обмануть? — медленно произнёс хан.

— Я предлагаю войну чужими руками, — ответил Кум-Яхор. — Если вогулы пойдут на войну, Ермаку будет очень плохо. Лесная война — не полевая битва. Смерть будет приходить из-за каждого дерева, стрелы полетят из ниоткуда, древние проклятия будут насылать на людей болезни.

— Но твой народ изгнал тебя, — заметил Кучум. — Они не станут слушать предателя.

— Мне и не нужно, чтобы они слушали меня, — покорно склонил голову шаман. — Достаточно, чтобы они возненавидели Ермака. Каждый охотник, каждая женщина, каждый ребёнок будет желать казакам смерти.

Кучум распрямился. Карачи придвинулся ближе. В шатре стало так тихо, что слышно было потрескивание углей и крик ворона снаружи.

— Как же это сделать? — голос хана прозвучал очень заинтересованно.

Шаман поднял голову. В его глазах плясали отблески пламени, превращая лицо в жуткую маску.

— Я знаю, как, — сказал он.

…Услышав выстрел, я вскочил и побежал к воротам. Из оружия у меня с собой был только засапожный нож, но оставаться в стороне я не мог. У ворот уже собралась толпа.

На земле, за стеной Кашлыка, лежал человек в татарском халате, под ним растекалась тёмная лужа. Пуля вошла между лопаток — стрелок не промахнулся.

Купец. Один из многих, которые приплывали на лодках в городок и привозили с собой товары. Имя его я не знал, только запомнилось, что он торговал шкурами.

— Что тут стряслось? — раздался знакомый властный голос.

Толпа расступилась. Сюда шел Ермак, за ним спешили сотники.

— Купца застрелили, батька, — доложил охранявший ворота казак. — Вот Митрофан стрелял, — он кивнул на пищальника на стене.

— За что? — нахмурился Ермак.

Прохор уже присел возле тела, обшаривая карманы. Его человек, молодой казак Федька Лисица, торопливо заговорил:

— Я за ним глядел, как велел Прохор. Купец с утра возле острога крутился, с охраной всё пытался поговорить. А затем, похоже, как прознал про… — Федька замялся, бросив взгляд на атамана, — про важного гостя нашего, сразу кинулся к лодке. Товар бросил, только самое ценное забрал. Мы его остановили — он нож схватил и побежал к воде. Митрофан и выстрелил.

Речь шла, понятное дело, про Якуб-бека. «Важный гость». Ну да, важный. И гость, как его еще назвать.

— Стало быть, лазутчик? — Мещеряк сплюнул. — Кучумов пёс?

Лиходеев кивнул:

— Похоже на то. Наверное, он давно на хана работал. Хорошо прятался, мы его за обычного торговца принимали. А как прознал про Якуба — перепугался. Решил, что тот знает про него. Вот и решил бежать, пока его не раскрыли. Да заметался и сгубил себя.

Юрта мурзы Карачи стояла поодаль от ханской ставки. Внутри горел очаг, бросая неровные тени на войлочные стены. Карачи сидел на богато расшитых подушках, его острый взгляд изучал старого вогула, который сидел напротив него.

— Понимаешь, почему Кучум сказал, чтобы я занялся тем, что ты ему предложил?

Губы Кум-Яхора растянулись в улыбке.

— Нет, — сказал он с некоторым вызовом.

— Подумай, — тоже улыбнулся Карачи. — Подумай хорошенько. Ты ведь старый и мудрый. И смерть тебя не берет. Хотя, если ей помочь, то у нее получится увести тебя в подземный мир. Но если ты будешь правильно себя вести и все понимать, ее никто не позовет. Как же мне поступить?

— Думаю, что ее звать не стоит, — улыбнулся Кум-Яхор. — Я только что побывал в ее объятиях, и они очень холодны. Чего ты хочешь, мурза?

Карачи усмехнулся и налил себе кумыса из серебряной чаши.

— Кучум пообещал тебе еду и защиту, но ты же понимаешь, что сейчас ты никому не нужен. Да, твое предложение… интересно. Но велик шанс того, что могут узнать, что ты жив и с нами. Поэтому есть риск, что вогулы поймут, чьих рук это дело. И тебя будет проще снова отправить в темные дали, чем кормить и охранять.

— Я много чего могу, — хмыкнул шаман. — Когда я был с вогулами, то не мог быть близок с темными духами. Но теперь все иначе. То, что я вам предложил — не последняя моя мысль.

— И все-таки подумай о том, что я сказал, — улыбнулся Карачи. — Какими бы умными твои мысли не были, риск от твоего присутствия здесь может все перевесить.

— И что же делать? — по-прежнему спокойным голосом спросил шаман.

Спокойным, потому что он умел скрывать свои эмоции.

Карачи встал и подошел к шаману, обходя его по кругу, как волк обходит добычу.

— Видишь ли, Кум-Яхор, если ты хочешь, чтобы у тебя все было хорошо — то есть, чтобы ты не кормил рыб на дне реки — ты должен стать моим человеком. Моим доверенным лицом. Глазами и ушами там, где я сам быть не могу.

— Зачем тебе это нужно, мурза? — спросил шаман.

Карачи остановился и посмотрел на старика сверху вниз.

— Хороший вопрос. Что ж, отвечу. Я получаю того, кто не связан местными узами верности. Того, кто зависит только от меня.

Он вернулся к своему месту и сел.

— Меня здесь очень не любят. Окружение хана считает меня выскочкой. Говорят за спиной, что я слишком молод, слишком дерзок. Что хан слушает только меня, а это неправильно. Старые беки и мурзы шипят, как змеи, когда я прохожу мимо.

Кум-Яхор долго молчал, потом его глаза словно потемнели, и он пристально посмотрел на Карачи.

— Я вижу… — начал он медленно. — Вижу, что ты очень умный, мурза Карачи. Умнее всех, кто окружает хана. Ты по праву занимаешь свой высокий пост. Духи показывают мне…

Шаман закрыл глаза и покачался. Карачи подался вперед. С обычной своей улыбкой, но явно заинтересованный.

— Что говорят тебе духи, старик?

— Вижу… великое будущее. Ты мог бы стать преемником хана Кучума. Когда придет время, когда старый хан уйдет к предкам. Никто не справится с Сибирью лучше тебя. Ни сыновья Кучума, никто. Только ты. Вижу… вижу тебя на троне, и вся Сибирь склоняется перед тобой. От Урала до великих восточных рек.

Карачи откинулся назад, и на его губах заиграла довольная улыбка.

— Ты правильно говоришь, шаман. Очень правильно. — Он отпил из чаши и задумчиво посмотрел на огонь. — Кто знает, что случится в будущем? Сейчас казаки Ермака идут по нашей земле, хан стареет с каждым днем, а его сыновья… кто знает, какая у них судьба.

Мурза встал и подошел к выходу из юрты, откинул полог и посмотрел на темнеющее небо.

— Времена меняются, Кум-Яхор. Старый мир уходит. Русские приносят порох и ружья, а мы все еще держимся за луки и сабли. Нужен кто-то, кто понимает новое время. Кто-то, кто может и воевать, и договариваться. Кто-то вроде меня.

Он повернулся к шаману.

— Итак, твой выбор, старик. Служить мне и жить, видеть своими глазами, как сбудутся твои пророчества. Что скажешь?

Кум-Яхор склонил седую голову.

— Я буду служить тебе, мурза Карачи. Мои глаза — твои глаза. Мои уши — твои уши. Духи показали мне твою судьбу, и я хочу быть рядом, когда она исполнится.

Карачи кивнул.

— Мудрое решение. Встань. С этого дня ты под моей защитой. Никто не посмеет тронуть тебя без моего приказа. Но помни — предашь, и смерть в реке покажется тебе милосердием по сравнению с тем, что я с тобой сделаю.

— Я понимаю.

Старый шаман снова закрыл глаза, и в юрте воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев в очаге. Где-то вдали выл волк, и этот вой казался предвестником грядущих перемен, которые навсегда изменят судьбу Сибирского ханства.

Густой туман стелился между стволами вековых кедров, когда мурза Карачи и Кум-Яхор шли по едва заметной тропе. Позади двигались десять татарских воинов в кожаных доспехах. Между мурзой и шаманом семенил переводчик — худощавый татарин с бегающими глазами, владевший множеством местных языков.

Лес молчал. Даже птицы затаились, чуя неладное. Карачи остановился на краю небольшой поляны, заросшей жухлой травой и окружённой елями. На противоположной стороне, у поваленного ствола, сидели пятеро русских — оборванные, заросшие, с глазами загнанных зверей. Завидев татар, они медленно поднялись, сбившись плотнее.

— Это они? — спросил Карачи, не сводя взгляда с бродяг.

— Они, господин мурза, — сказал переводчик. — Они сами предложили нам свою помощь.

— После того, как поняли, что здесь им делать нечего, а до Москвы добраться сил не хватит, — усмехнулся Карачи.

Затем кивнул:

— Спроси их имена. И откуда они.

Переводчик нахмурился, шагнул к русским и заговорил, коверкая слова:

— Мурза Карачи хочет знать ваши имена. Говорите по очереди. И как здесь оказались.

Первым выступил коренастый мужик с медвежьей походкой:

— Андрей я. Андрей Косолап. Из Вологды. Приказчика убил. С охотниками за Камень ушёл, да отстал. Вот и оказался здесь.

Вторым заговорил высокий жилистый мужчина:

— Фёдор Серпуховец. Лихим кличут. Стрелец был в Казани, за пьянство и драки сослали. Из острога сбежал. В Сибири долго кочевал.

Третий был, сутулый, со скособоченной рожей.

— Михайло Кривоног. Из Нижнего Новгорода, дьячка сын. Воровстве церковном обвиняли — бежать пришлось. Грамоте обучен: могу читать и писать.

Четвёртый — крепкий, с чёрной бородой, — коротко бросил:

— Игнат Чернобород. Из-под Мурома. Шайку держал, обозы на Волге грабил. Воеводы пришли — людей моих перебили. Остатками за Камень ушёл, да всех растерял в стычках.

Последний, низкий, коренастый, с мозолистыми руками, сказал тихо:

— Савелий Плотник. Ремесленник я, руками работать умею. В поджоге двора обвинили — бежать пришлось.

Карачи шагнул вперёд. Его богатый халат, расшитый серебряными нитями, резко контрастировал с лохмотьями русских. Он заговорил, и переводчик передал:

— Русские, вы теперь среди татар. Как вам живётся?

Бродяги переглянулись. Первым ответил Фёдор Лихой:

— Хорошо живём, господин мурза. Кормят, не обижают. Спасибо за милость. Всяко лучше, чем в лесу, как звери дикие. Поначалу страшновато было, конечно, а сейчас — нет. Спасибо великому хану за все!

Остальные согласно закивали.

Карачи довольно улыбнулся.

— Запомните: будете выполнять приказы — останетесь живы, будет пища и кров. Может, и награда. Но ослушаетесь — умрёте медленно. Предателей мы наказываем жестоко. Вы видели.

Русские побледнели. Они действительно видели — и посаженных на кол, и обезглавленных. И знали, насколько легко здесь оказаться в немилости.

— Ясно? — холодно спросил мурза.

— Ясно, господин, — ответили хором.

— Теперь слушайте шамана, — добавил Карачи.

Кум-Яхор поднял голову. Его голос шуршал, как сухие листья:

— Духи леса шепчут о вас. Вы потеряли землю и богов. Но у вас есть шанс обрести новую жизнь. Не упустите его. Я скажу, что вам нужно сделать. И горе вам, если узнает об этом кто-то еще.

Шаман обвёл их взглядом. Русские переминались с ноги на ногу и со страхом посматривали на мурзу и шамана. Татарские воины стояли неподвижно, держа ладони на рукоятях сабель. Лес вокруг затаил дыхание.

Кум-Яхор заговорил уже по-татарски, и переводчик передал:

— Хан Кучум знает о вас. Он знает, что вы предали своих. Но знает и то, что предатель, которому некуда идти, может стать самым верным слугой. У вас нет выбора: или служба, или мучительная смерть, — произнес мурза.

— Вы поняли? — добавил он.

— Да, — закивали бродяги.

— Ждите. Вас накормят. Скоро все узнаете. Запомните: глаза хана видят всё, уши хана слышат всё. А потом мы с вами еще поговорим, скажем, что нужно сделать.

Русские поклонились неуклюже и ушли в лес. Карачи усмехнулся:

— Жалкие псы. Но и бешеная собака может укусить врага, если её натравить.

Кум-Яхор кивнул:

— Отчаяние делает людей послушными. Эти пятеро уже мертвы для своего мира. Но страх и жажда жизни — хорошее начало.

Карачи махнул рукой, и отряд двинулся обратно.

Глава 9

Московское утро выдалось холодным — осень уже стояла у порога. Караул Спасских ворот поднял бердыши и расступился. Приказной дьяк, худой, в лисьем воротнике, долго вертел в руках грамоту с печатью, поднося её то к глазам, то к свету, словно проверял подлинность не только бумаги, но и самого права казачьего сотника переступить священный порог. Наконец, он коротко кивнул.

— Велено пустить.

Черкас Александров, пригладив усы, снял шапку, перекрестился на икону над створкой — Спас Нерукотворный смотрел строго, но милостиво — и переступил порог.

Гулкий двор Кремля встретил смешением запахов: воска от множества свечей в соборах, едкого дыма от печных труб и мокрой шерсти от бесчисленных шуб и кафтанов. Где-то на колокольне Ивана Великого тянули мерный, долгий звон — не то к заутрене, не то к какому-то дворцовому сбору. Звук разносился над белокаменными палатами, отражался от золочёных куполов, словно небесный глас напоминал всем входящим о величии места.

Черкас шагал в новом кафтане из алого сукна — он вез его, не надевая, с Кашлыка, тщательно спрятав от непогоды.

— В столицу — не в рваной походной, — напутствовал его Ермак. — Там на одежду смотрят прежде, чем в глаза заглянут.

Кафтан сидел ладно, но непривычно — плечи стягивало от жёсткого воротника, а медные пуговицы казались тяжёлыми, как грузила. Кожаный пояс, сабля в ножнах с насечкой, нож булатный — всё это сняли ещё у ворот. Стрелец с рыжей бородой долго и внимательно описывал каждую вещь, словно это было не оружие воина, а драгоценности.

— Сабля кривая, турецкой работы, на клинке насечка, ножны кожаные с медью, темляк шёлковый…

Оружие унесли в караульную — «получишь при выходе, коли всё мирно пройдёт». На поясе остался только мешочек с грамотами, где сургучные печати хвостами свисали наружу — вот что теперь было оружием важнее стали.

Проводник — молчаливый подьячий с гусиным пером за ухом и чернильным пятном на щеке, вёл его через сенцы и переходы к приказным избам. Ноги тонули в толстых половиках, стены были обиты сукном, в углах теплились лампады перед тёмными ликами святых. В одном из переходов навстречу прошла процессия — боярин в собольей шубе, за ним человек десять челяди. Подьячий прижался к стене, потянул за рукав и Черкаса. Боярин прошёл, не удостоив их взглядом, только полы шубы взметнулись, обдав запахом дорогих благовоний.

До зимы было еще далековато, но шуба для московских бояр была не только одеждой, но и показателем статуса. А ради него можно и жару потерпеть.

— Разрядный приказ, — бросил проводник негромко, останавливаясь перед массивной дубовой дверью с железными скобами.

Там, объяснил он скороговоркой, положено отмечать ратных людей, записывать их, назначать на должности, определять жалованье.

— По чьим делам — земля, служба, воинские чести и вины, — добавил он, словно читал по памяти из какого-то устава.

Черкас видел такие избы в Перми у Строгановых, и в других местах, где писцы так же скребли перьями, записывая в толстые книги имена служилых, привезенные товары и прочее. Но московская изба была иная — потолки выше человеческого роста в два раза, печи выбелены известью до сияния, окна не с мутной слюдой, а с настоящим стеклом, через которое виден двор с суетящимися людьми.

На стенах — образа в серебряных окладах с каменьями, перед ними лампады с ровным огнём, не чадящие, на чистом масле. Даже воздух иной — не просто тёплый, а какой-то важный, пропитанный значительностью происходящего.

В приёмной было людно и душно. У стен на лавках сидели и стояли просители всех мастей: боярские люди в дорогих кафтанах перешёптывались о каких-то поместных делах; городовые головы из северных уездов — бородатые, основательные — молча ждали своей очереди.

В углу примостился татарин-толмач в полосатом халате, перебирая чётки и что-то бормоча себе под нос; рядом с ним бородатый литвин в тёмной шапке изучал какую-то грамоту, водя пальцем по строчкам. Все говорили полголоса, как в церкви, и от этого многоголосого шёпота создавалось ощущение улья, где каждая пчела занята своим делом.

Посередине длинного стола, покрытого красным сукном, восседали дьяки — трое пожилых, с седыми бородами, и двое помоложе. Перед ними горами лежали свитки, грамоты, челобитные. Они раскладывали дела, как купцы товар: «ясак с верхотурских волостей» — в одну стопку, «служилым людям на корм и жалованье» — в другую, «о бунте в пермском уезде» — в третью. На каждом свитке ставились заглавья киноварью, тянулись восковые печати на шёлковых лентах — красных, синих, зелёных.

Черкас подошёл к столу, дождался, пока один из дьяков поднимет на него взгляд, и, представившись, отдал грамоты: строгановскую «о послании казачьего атамана с войском на присоединение Сибири к Царству Русскому», Ермака — «об отправке сотника Черкаса Александрова в Москву с вестями о взятии Сибирского царства», список добычи, составленный самим Ермаком неровным почерком, письмо от отца Игнатия — «о крещении остяков и вогулов и о нужде в церковных книгах и утвари».

Дьяк принял бумаги, пробежал глазами печати, кивнул младшему, и тот начал заносить в книгу: «Явился в Разрядный приказ казачий сотник Черкас Александров…»

— Сядешь в сторонке, сотник, — шепнул подьячий, тот самый, что привёл их. — Государев указ на допуск есть, окольничий Никита Романович наряд скажет, когда будет твой черёд. Смирно сиди, не болтай, на бояр не пялься.

Черкас сел у стены, на лавке, где теплился жар от печи. Кафтан на плечах казался тяжёлым, чужим, словно не одежда, а трофейный доспех не по размеру, отчего в нем двигаться тяжело и непривычно.

В груди было тесно — не то от духоты, не то от волнения, которое Черкас старался не показывать. Он попробовал выдохнуть размеренно, словно перед боем: «раз-два, раз-два», как когда-то в юности его учили старые казаки: «Дыши ровно, тогда и рука не дрогнет, и голова ясной останется».

Черкас взглянул на людей в палате, изучая их, как изучал когда-то татарское войско перед сечей. Один из бояр — в дорогом парчовом кафтане, с нашитыми жемчугами лентами на груди — смотрел на Черкаса так, будто через щёлочку в щите: испытующе, холодно, оценивающе. Черкас встретил взгляд прямо, не отводя глаз.

Пусть думают, что хотят — его дело говорить по существу: земли за Уралом бескрайние, богатые, и для удержания всего этого богатства нужна твёрдая царская рука и войско надёжное, а не боярские споры да интриги московские.

Дверь чуть скрипнула — прошёл чинный ряд стрельцов: алые кафтаны сидели как влитые, бердыши на плечо взяты одним движением, шапки с собольими околышами. Пахнуло улицей, мокрым снегом и ещё чем-то знакомым — порохом. Видать, учения проводили или салют какой готовили.

Один из стрельцов, проходя мимо, на миг задержал взгляд на Черкасе — молодой ещё, безусый почти, но в глазах было любопытство и что-то вроде уважения: узнал своего, воина. Черкас кивнул еле заметно, по-товарищески. Он знал цену стрелецкому караулу — и как они охрану держат несокрушимо, и как умеют молча, без лишних вопросов привести в исполнение то, что велено сверху, будь то арест боярина или захват вражеской крепости.

В палате был свой порядок, негласный, но жёсткий, как устав воинский: сперва дьяки «вносят» дело на стол, раскладывают бумаги, читают вслух суть. Затем окольничий или думный дьяк решает — кому дело на доклад, когда ввести просителя, какие ещё справки потребовать.

К царю, говорили шёпотом соседи по лавке, нынче водят через сени Грановитой палаты — там шаги глушат тканые ковры персидские, стены украшены золочёной резьбой по белому камню, а свет от сотен свечей такой яркий, что глазам больно. Но решает всё равно не царь Фёдор, известный своим благочестием и слабостью к церковным службам, а Борис Фёдорович Годунов, шурин государев, опекун и фактический правитель, перед коим дрожат даже те, кто привык никого не бояться.

Вчера вечером Черкасу уже дали знать: «Государь Фёдор Иванович милостиво велел сотника допустить до своих очей. Борис Фёдорович изволил пожелать слушать о сибирских делах особо». Эти слова были сильнее любой охранной грамоты, вернее медной пищали, крепче сабельного клинка.

Черкас ещё раз перебрал в уме, что скажет. Не пространно — речь должна быть короткой, как удар: «Бью челом, государь, от имени атамана Ермака Тимофеевича и всего казачьего войска. Ермак с товарищами разгромил Кучумову силу всё лето и осень, взял город Искер в день Покрова Богородицы, обложил ясаком окрестные селения. Да удержать завоёванное трудно — людей у нас осталось меньше четырех сотен, пороху нет, свинец весь вышел, зима сибирская надвигается жестоко, а от бухарцев и ногайцев подмога Кучуму большая идёт, весной навалятся. Велено просить у государя милости — прислать людей ратных хотя бы пятьсот человек, пушек два десятка, пороху пудов сто, свинцу, ядер пушечных. Братской кровью и своими жизнями удерживаем землю для царской короны».

Он репетировал эти слова, как строил боевой порядок: каждое на своём месте, без лишних завитков и украшений, только суть.

Время тянулось медленно. В палате становилось всё жарче, духота сгущалась. Один из просителей не выдержал ожидания — литвин встал, поклонился дьякам и вышел, бормоча что-то на своём языке. Его место тут же занял еще один купец в лисьей шубе, весь лоснящийся от пота и важности.

— Сотник Черкас Александров? — рядом возник молодой подьячий, совсем юнец, лицо усталое, пальцы все в чернилах, на рукаве пятно от опрокинутой чернильницы. — Подайся ближе к дверям, у красного углу постой. Скоро велят входить.

Черкас поднялся. Лавка под ним скрипнула, словно вздохнула с облегчением. Черкас подошёл к двери, обитой красной кожей с медными гвоздями, где в простенке горела большая лампада перед образом Николая Чудотворца — покровителя путешествующих и плавающих. Невольно подумалось: к месту икона, ведь и он, Черкас, путешественник, только не по морям, а по рекам сибирским.

Неслышно ступая по половикам, мимо прошла важная процессия — окольничий, судя по высокой шапке с горностаевым околышем и золотой цепи на груди; за ним трое боярских детей, молодых, надменных, у одного на груди золотой крест с изумрудами величиной с ноготь. Шепот пронёсся по палате, как ветер по траве.

— Борис Фёдорович в Золотую палату отъехал.

— Нет, уже вернулся, слышал, как по сеням прошёл, стрельцы по стойке смирно встали.

— С английским послом говорил, торговлю обсуждали.

— Не с английским, с польским, о границах речь.

Здесь всё слышат, всё знают, всё помнят, подумал Черкас и опустил взгляд на свои сапоги — новые тоже, скрипучие, неудобные, не то что мягкие чоботы, в которых по тайге ходил бесшумно.

Ему вдруг остро, до боли в груди вспомнился Искер в день взятия — ветер с Иртыша холодный, пронизывающий, вода в реке тёмная, костёр у пролома в стене и решимость в глазах товарищей.

— Помрём, но дорого продадим свои головы.

Вспомнился и Ермак, как он стоял на валу, глядя на бегущих татар, и говорил просто:

— Вот и взяли, братцы, царство. Теперь держать надо, а это потруднее будет.

В Москве все иначе, но суть та же: решает неведомая судьба, кому стоять на земле твёрдо, а кому пасть в безвестности.

— Дорогу давай! — глухо рявкнул стрелец у дверей, что вели дальше, в сени. Бердыши легли крест-накрест, преграждая проход, потом так же чётко взлетели вверх. Двери приотворились, впуская волну тёплого воздуха с густым запахом воска и ладана.

В сенях за дверью было светло от больших окон — матовая слюда пропускала свет, преломляя и рассеивая его в десятки тусклых огоньков. Здесь потолки были ещё выше, своды расписаны райскими птицами и травами, пол выложен цветными изразцами. Тут говорили ещё тише, почти шёпотом, и ступали осторожно, словно боясь нарушить священную тишину.

На лавках вдоль стен сидели ожидающие высшего приёма: двое иноземцев в чёрных плащах с белыми воротниками — немцы, судя по острым чертам лиц, вероятно, из аптекарского приказа, рядом — восточный купец в чалме с рубином, перебирающий янтарные чётки.

К нему подошёл седой дьяк. Аккуратная седая борода расчёсана, тонкие губы поджаты, глаза внимательные. На груди — золотая цепь с медальоном, на пальцах — перстни с печатями.

— Черкас Александров, казачий сотник, — сказал дьяк негромко, но веско. — Государь Фёдор Иванович велел тебя милостиво выслушать. Борис Фёдорович Годунов будет при том присутствовать и вопросы задавать. Речь твою обдумай крепко: начнёшь с челобитья, как положено — «бьёт челом холоп твой», и дальше ровно, без криков и жестов лишних. Помни: государь наш кроток и благочестив, церковные дела любит, а Борис Фёдорович зорок и дела военные и государственные разумеет превосходно. Не хвались попусту, но и службы своей и товарищей не умаляй. Скажешь про нужды — хлеб, оружие, порох, людей — скажи точно, сколько и куда доставить. Ясно говори, коротко, по-военному. Понял?

— Понял, — коротко ответил Черкас. — Скажу по правде, как есть.

— Вот и держись правды, она в цене нынче, — дьяк обозначил нечто похожее на улыбку. — Не забывай и про крещение сибирских народов, государь благочестие превыше всего ставит. И ещё — когда Борис Фёдорович спрашивать будет, в глаза ему гляди прямо, но не дерзко. Он ценит прямоту, но гордыню не терпит. Ступай, готовься. Скоро позовут.

Он отошёл, шурша парчовым кафтаном. Черкас почувствовал, как где-то под грудиной разжалось напряжение. Он прислонился к стене, расписанной виноградными лозами, и закрыл на миг глаза. Опять подумал о людях за Уралом — как они там, в далеком Кашлыке, ждут вестей из Москвы. О том, что эта палата, всё это золото на стенах, парча, соболя, драгоценные камни — лишь другая сторона того же дела: воли державной. Если воля московская протянется за Урал твёрдой рукой — земля удержится, станет русской навсегда. Если нет — сгинут все их труды, и кости казачьи побелеют по берегам сибирских рек без памяти и славы.

Двери в глубине, ведущие в сторону Грановитой палаты, распахнулись с тихим вздохом. Сквозь приоткрытую алую занавесь на мгновение сверкнуло золото — не просто богатство, а живой свет от множества свечей и лампад, отражённый в окладах икон, в позолоте резьбы, в парче одежд. Показалось даже, что оттуда повеяло теплом иным — не печным, а каким-то высшим, божественным, как от алтаря во время литургии.

Черкас даже мотнул головой, чтоб сбросить наваждение. Не только праведные указы оттуда исходили, не только добрые слова слышали те стены, поэтому будь настороже, не позволяй чувствам победить разум, сказал он себе.

Вышел окольничий — высокий, статный, несмотря на годы, в тёмном кафтане с золотым шитьём. За ним — думный дьяк с острым взглядом и тонкими пальцами, привычными к перу. Двое стрельцов у дверей мгновенно выпрямились, взяв бердыши на караул. Окольничий провёл взглядом по ожидающим в сенях, словно выбирая, и остановил его на Черкасе. В этом взгляде было понимание и даже некоторое сочувствие — может, сам когда-то стоял так же перед высокими дверями.

— Сотник ермаковых казаков Черкас Александров, — произнёс он сухо, официально, но не враждебно, без злобы и высокомерия. — Государь Фёдор Иванович повелел принять. Борис Фёдорович Годунов изволил быть при том, слушать будет о делах сибирских.

Черкас сделал шаг вперёд от стены, остановился и поклонился, как учили его когда-то: не слишком низко, что выглядело бы подобострастие, но и не гордо — с достоинством воина, который знает себе цену, но чтит власть государеву. Окольничий чуть кивнул, одобряя. Стрелец открыл дверь шире, и в сени хлынул золотой свет, аромат ладана и воска, звук тихого пения — где-то в глубине палат шла служба.

— Пойдём, — сказал окольничий просто, по-человечески, и Черкас почувствовал идущую от него поддержку.

Черкас вдохнул глубоко — раз-два, раз-два, совсем как перед атакой, когда надо собрать силы в кулак, и шагнул следом. Он слышал, как позади сдержанно шуршат кафтаны провожающих взглядами, как где-то высоко, над камнем и золотом дворцов, над суетой человеческой, в холодном воздухе реет колокольный звон — длинный, ровный, московский, такой, какого нет нигде больше на Руси.

Впереди была палата, где сидел кроткий и благочестивый государь Фёдор, последний из рода Рюриковичей на троне, и рядом — зоркий, умный Борис Годунов, тот, кто в эти смутные годы держал страну в железном кулаке, не давая ей рассыпаться.

Ведь все именно так, да? Царь и Годунов и вправду такие, подумал Черкас, заставляя себя не сомневаться в успехе. Они помогут!

Перед самым порогом Грановитой палаты Черкас ещё раз потрогал мешочек с печатями — как воин щупает эфес перед битвой, убеждаясь, что оружие на месте — и, перешагнув высокий порог, поклонился. Стрелец за его спиной плавно, почти беззвучно закрыл дверь.

От автора:

Взял небольшую паузу в динамике, сделал одну главу с большим количеством описаний «немного под старину». Не знаю, правильно ли поступил, но что есть, то есть! Она, в принципе, очень атмосферная! Я старался!))

Глава 10

Палата ошеломила великолепием. Своды высотой в три человеческих роста были расписаны библейскими сценами — там Самсон раздирал пасть льву, Давид шёл на Голиафа, Иисус Навин останавливал солнце. Стены покрывала золотая резьба такой тонкой работы, что казалось — это не камень, а застывшее золотое кружево. Окна — узкие, высокие — были забраны не слюдой, а настоящим стеклом, через которое лился дневной свет, преломляясь в хрустальных подвесках паникадил. Пол устилали ковры такие толстые, что нога утопала, как в мягком мху.

В дальнем конце палаты, на возвышении в три ступени, стояло кресло. Резное, крытое алым бархатом, с золочёными львами на подлокотниках. В нем сидел человек лет тридцати пяти, бледный, с жидкой русой бородкой, в тёмном кафтане, расшитом жемчугом. На голове — шапка с образками святых, в руке — чётки янтарные. Это был царь Фёдор Иоаннович, сын Грозного. Как не похож на отца! Взгляд кроткий, отрешённый, устремлённый куда-то поверх головы Черкаса, словно царь видел что-то иное, недоступное простым смертным.

Рядом с креслом, чуть позади, стоял другой человек — высокий, плотный, с окладистой тёмной бородой, в парчовом кафтане цвета спелой вишни. Лицо красивое, правильное, но с той печатью властности, которая делает красоту грозной. Глаза карие, внимательные, изучающие — смотрели прямо на Черкаса, и от этого взгляда по спине пробежал холодок. Борис Годунов. О нем и говорить не надо, всё написано в его осанке, в повороте головы.

У стен палаты выстроились бояре — человек десять в дорогих одеждах, все с золотыми цепями на груди, с перстнями, сверкающими при каждом движении. Лица надменные, холодные, оценивающие. В углу, за небольшим столиком, сидел дьяк с пером наготове — записывать каждое слово. У дверей застыли четверо стрельцов в парадной форме — алые кафтаны расшиты золотом, бердыши начищены до зеркального блеска.

— Государь, — начал окольничий, выступив вперёд, — по твоему повелению привёл казачьего сотника Черкаса Александрова, что от атамана Ермака с вестями о взятии Сибирского царства прибыл.

Царь Фёдор медленно перевёл взгляд на Черкаса, словно с трудом возвращаясь из своих дум. Улыбнулся слабо, по-детски почти, и тихо, еле слышно произнёс:

— Казак… Из Сибири далёкой… Бог послал…

Борис Годунов чуть наклонился к царю, что-то шепнул. Фёдор кивнул и замолчал, перебирая чётки.

— Говори, сотник, — произнёс Годунов, и его густой, уверенный, привычный повелевать голос наполнил всю палату. — Государь слушает. Что атаман твой Ермак велел передать? Какие вести из-за Камня несёшь?

Черкас сделал три шага вперёд, как положено, и опустился на одно колено. В голове пронеслось — вот он, миг, ради которого проделал путь в полторы тысячи вёрст, терпел холод, голод и опасности.

— Государь царь и великий князь Фёдор Иоаннович всея Руси! — начал он громко, чётко, как на плацу. — Бьёт челом холоп твой, казачий сотник Черкас Александров! По повелению атамана Ермака и всего войска казачьего пришёл к твоему царскому величеству с радостной вестью!

Он выдержал паузу, давая словам улечься в тишине палаты, и продолжил:

— Божьей милостью и с твоей царской волей взяли мы, казаки, Сибирское царство! В день Покрова Пресвятой Богородицы минувшего лета штурмом захватили город Искер на реке Иртыш, столицу хана Кучума. Сам Кучум с остатками орды бежал в степи. Город укрепили, гарнизон поставили, над воротами крест водрузили и твоё, государь, знамя! Когда захотел хан вернуть город, был бит нами без жалости, и ушел он в слезах, потеряв сотни воинов!

В палате стало совсем тихо. Даже перо дьяка перестало скрипеть. Царь Фёдор приподнялся в кресле, глаза его заблестели живым интересом.

— Крест водрузили? — переспросил он тихо. — И церковь поставили?

— Поставили, государь, — подтвердил Черкас. — Малую пока, деревянную, но уже службы идут. Священник Игнатий, что с нами пошёл, крестит остяков, вогулов, всех, кто пожелает.

— Благое дело… — прошептал царь и перекрестился. — Господь да воздаст вам…

Борис Годунов сделал шаг вперёд, и его тень упала на ковёр перед Черкасом.

— Продолжай, сотник. Какие народы покорили? Что с ясаком?

Черкас поднял голову, встретил взгляд правителя прямо, как учил дьяк.

— Кроме Искера, много поселений власть царя признали. Остяцкие и вогульские старейшины присягу принесли, ясак платить обязались. За время собрали сорок сороков соболей, тысячу горностаев, пятьсот лисиц чёрных, бобров речных три сотни. Всё записано, опись при мне.

Он достал из мешочка свиток, протянул окольничему. Тот передал Годунову. Борис развернул, пробежал глазами, кивнул одобрительно.

— Богато, — произнёс он. — А удержите ли? Сколько вас там осталось?

Вот он, главный вопрос. Черкас выпрямился на колене.

— Было нас пятьсот сорок, как за Камень пошли. Теперь осталось триста восемьдесят семь человек, государь. В боях пали, от ран померли, от хвори зимней… Но те, что остались — каждый за десятерых стоит. Закалённые, Сибирь знают. Однако без помощи царской, боюсь, не удержим. Кучум силу собирает, бухарцы ему помогают, ногайцы тоже. Весной навалятся — не устоим. Один раз мы отбились, почти тысячу людей его положили, но сейчас воевать почти нечем.

— Что просишь? — спросил Годунов коротко, по-деловому.

— Людей ратных, государь, хотя бы пятьсот стрельцов или служилых. Пороху сто пудов, свинцу пятьдесят, ядер пушечных. Хлеба на год, соли, круп. И ещё…

Черкас помедлил, собираясь с духом.

— Прощения просим за прежние вины. Известно тебе, государь, что многие из нас в прошлом на Волге разбойничали, купцов грабили. Но то было до похода. Теперь мы — слуги твои верные, кровью искупили вины, государству пользу принесли немалую.

Царь Фёдор посмотрел на Годунова вопросительно. Борис задумался, поглаживая бороду. В палате повисла тишина тягостная — все ждали решения.

— А Ермак сам что? — спросил вдруг Годунов. — Почему не сам приехал, а тебя прислал?

— Не мог оставить Сибирь, — ответил Черкас. — Там каждый человек на счету. Он город держит, порядок наводит, с местными князьками договаривается. Велел передать — если государь пришлёт помощь, он всю Сибирь до Китайского моря пройдёт и под царскую руку приведёт.

Один из бояр у стены фыркнул презрительно.

— Хвастает, разбойник! До Китайского моря — это сколько же вёрст?

Черкас повернул голову к говорившему — боярин молодой, в жемчужном ожерелье, лицо надменное.

— Не ведаю точно, боярин, сколько вёрст. Но Ермак слов на ветер не бросает. Сказал — значит, сделает. Он уже невозможное совершил — с пятью сотнями казаков царство целое взял.

— Дерзко говоришь, казак, — процедил боярин.

— По правде говорю, — отрезал Черкас.

— Довольно! — повысил голос Годунов. — Здесь уже все ясно. Сейчас я скажу, как надобно действовать, а государь своей волей, если посчитает нужным, благословит решение.

Есть все-таки польза от отдыха! Я умею работать чуть ли не до потери сознания, стучать молотом по железу, когда пот заливает глаза и становится тяжело дышать, но придумывать что-то и делать по сценарию — разные вещи. Это как двигаться в горах — сначала надо спокойно выстроить маршрут, а потом уже идти. Уставший мозг работает хуже.

И сегодня я получил еще одно доказательство пользы от безделья. Позволив себе побродить по Кашлыку и окрестностям, и нашел очень интересную идею. Будто под ногами валялась и ждала меня.

— А что, если сделать оптические прицелы? — вслух подумал я, стоя на городской стене и наблюдая, как Иртыш катит свои холодные воды.

Оптический прицел… В моём времени — вещь привычная. В каждой армии были снайперы, и даже охотники-любители имели винтовки с прицелами, которые позволяли разить цель на сотни метров. Здесь же, в шестнадцатом веке, никто и подумать не мог, что в трубе с парой линз скрывается огромное преимущество.

Весной будет новое сражение. Помогут нам Строгановы или царь — неизвестно, но сильно рассчитывать на них бы я не стал. Как говорится, спасение утопающих — дело рук самих утопающих, поэтому сидеть сложа руки нельзя.

Арбалет с прицелом станет страшным оружием. Даже неопытный стрелок, видя цель через линзу, сможет держать её в прицеле и послать болт почти наверняка. Пищаль, снабжённая трубой с увеличением, позволит при упоре попадать в татарина на расстоянии, где обычно пули разлетаются во все стороны. А если получится сделать что-то и для пушки, тогда будет совсем здорово.

Прицел будет сюрпризом для татарских военноначальников. Они будут думать, что находятся на безопасном расстоянии… но разочарование может прийти, точнее, прилететь со стены Кашлыка очень быстро и неожиданно.

Что нам для этого нужно?

Мысленно я составил список. Первое — стекло. Оно должно быть прозрачным, без пузырей и грязи. Для этого необходим хороший песок, сода и известь. Песок я уже видел на берегу Иртыша: белёсый, почти чистый. Соду можно добыть из золы — жечь полынь и камыши, вываривать щёлок, сушить осадок. Известь будет — толчёный известняк у нас водился.

Второе — линзы. Их придётся выдувать из стекла и долго шлифовать. Здесь вся беда: шлифовальных кругов, паст и инструментов в Кашлыке нет. Но у нас есть песчаник, есть уксус и жир — это основа для полировальной смеси. Терпение — вот главное. Будем точить руками, пока не добьёмся прозрачности.

Третье — труба. Ее мы сделаем из тонких дощечек и обтянем кожей. Внутри чёрным прокрасим, чтобы свет не бликовал. Концы закрепим оправками из дерева или железа.

Четвёртое — крепление. Это отдельная задача. На тяжелый арбалет можно поставить колодку сверху, с пазом для трубы, и закрепить ремнями. На пищаль — железный кронштейн сбоку или тоже сверху. Подумать, как удобнее и надежнее. На пушку — простейший прицел наводчика: труба на деревянной стойке, чтобы смотреть вдоль линии ствола.

На первый взгляд, технология выглядит несложной.

Сначала мы растопим печь и попробуем сплавить небольшую заготовку. Нужно довести смесь до жидкого состояния и выдуть шар. Шар остудим медленно, в золе, чтобы не треснул. Потом разрежем его и вырежем из осколков диски. Эти диски станут основой линз.

Затем — мучительная шлифовка. Подмастерья будут часами водить стекло по вогнутому камню с абразивом, пока поверхность не примет форму. Потом — полировка. Первые линзы скорее всего будут мутными, с пузырями, но и они уже дадут увеличение.

После этого соберу трубу. Вставлю одну линзу — собирающую, другую — рассеивающую. Получится изображение прямое, хоть и узкое. Но для прицела большего и не нужно: важно, чтобы стрелок видел цель ближе.

Когда труба будет готова, попробуем закрепить её на арбалете. Возьмём ростовой щит и отойдём шагов на сто пятьдесят. Без прицела в такую мишень попадают через раз. С прицелом, уверен, можно будет попасть четыре раза из пяти.

Представляю себе: деревянная труба длиной с локоть, обмотанная кожей, концы вставлены в оправы. Диаметр — поменьше кулака. На пищали — железный кронштейн, на котором труба лежит, закреплённая кожаными ремнями. На арбалете — та же труба, но покороче, чтобы не мешала тетива.

Выглядит грубовато, но это будет, возможно, первый в истории снайперский прицел.

Сейчас арбалетчик или пищальник на сто шагов стреляет по площади: попадёт — не попадёт. С прицелом он сможет держать цель в центре, не на глазок, а через увеличение. Я рассчитываю, что точность возрастёт минимум вдвое.

Если раньше казак попадал в ростовую фигуру на сто шагов в половине случаев, то с прицелом — в восьми из десяти. На сто пятьдесят шагов станет возможным целиться не просто в фигуру, а в грудь или голову. Это значит — можно выводить из строя командиров врага.

Арбалет с обычным прицелом эффективен на сто шагов. С оптическим можно пробовать сто пятьдесят — двести. Пищаль раньше била кучно на пятьдесят — семьдесят шагов. С прицелом и упором можно будет вести точный огонь на сто — сто двадцать шагов. Для шестнадцатого века это революция.

Если всё пойдёт хорошо, первые линзы сделаем за месяц. Второй месяц уйдёт на отработку формы и полировку. Через два месяца у нас появится первый грубый прицел. А к весне можно будет изготовить десяток труб для лучших стрелков.

Я знаю, что путь длинный: стекло будет мутным, линзы косыми, труба ненадежной. Но даже такой прицел даст преимущество. А со временем мы научимся делать лучше.

И тут ко мне пришла еще одна мысль! Не менее умная, чем насчет прицелов! Я даже встал и заходил взад-вперед, обдумывая детали. Я знаю, чем встретить татар! Да, придется повозиться даже больше, чем с оптикой, но дело того стоит!

Прицелы — это для снайперской, одиночной стрельбы. А это будет оружие против толп. Жесткое, суровое, и в то же время потрясающее с инженерной точки зрения.

— Максим! — резкий окрик заставил меня вздрогнуть. Поодаль стоял Прохор Лиходеев, начальник разведки Ермака. Его обычно спокойное лицо было взволнованным и напряжённым.

— Бросай всё, пошли скорее. Атаман зовёт.

Я поспешил за ним. Прохор шагал быстро, почти бежал по узким улочкам между татарскими домами.

— Что случилось? — спросил я на ходу.

— Сам услышишь, — коротко бросил Прохор.

Когда мы вошли в «совещательную избу», там уже были Ермак Тимофеевич и Матвей Мещеряк. Атаман сидел, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку.

— Садись, Максим, — кивнул он на лавку. — Слушай внимательно и думай.

Я сел. Ермак помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил медленно, взвешивая каждое слово:

— Якуб-перебежчик только что открыл мне тайну. Долго молчал, паскуда, боялся. Думал, обменяю его обратно татарам. Пришлось клясться на кресте, что не трону его, только тогда разговорился. Сказал, что Иван Кольцо жив.

Сердце ёкнуло. Вот это новость! Все считали, что Иван погиб вместе со своим отрядом, когда попал в ловушку, устроенную мурзой Карачи. И в друг такое…

— Якуб говорит, что он был ранен, но татары его выходили, — продолжил Ермак. — Держат теперь как диковинку, показывают гостям из Бухары и прочим. Мол, смотрите, какого русского батыра поймали. Содержат его в улусе на низовьях Демьянки, в пятидесяти вёрстах вниз по Иртышу. Там татары зимовье поставили.

Лиходеев, до этого молчавший, вздохнул:

— Пятьдесят вёрст через вражескую землю. Это очень много. И татары, как узнают, что мы вышли, мигом утащат его в лес, где можно будет тысячу лет искать и не найти.

— Надо думать, — медленно произнёс Ермак. — Ивана бросить не могу. Но и людей терять нельзя… Сам пойду, если поймем, как надо действовать. Так будет честно и перед казаками не стыдно.

Он не договорил. Дверь с грохотом распахнулась, в избу буквально ввалился один из разведчиков — Семён Курчавый. Шапка съехала набок, лицо красное, глаза дикие. Он хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться.

— Что ещё⁈ — рявкнул Ермак, вскакивая.

Семён наконец смог выдавить:

— Беда, атаман… Священная роща вогулов… сожжена…

В избе повисла мёртвая тишина. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Священные рощи для местных народов безумно важны. Это места, где живут их духи, где они молятся уже сотни лет.

— Кто это сделал?

— Вогулы говорят — русские. Кто-то из нашего отряда. Следы сапог нашли, обрывок кафтана на ветке… И говорили по-русски, видели и слышали тех людей… Рощу охраняли, и они кого-то убили, а кого-то ранили…

Семён сглотнул и продолжил:

— Вогулы объявили нам войну. Все роды. Бросили клич по всей Сибири. Говорят, не будет нам пощады, пока последний казак не ляжет в землю.

Глава 11

…Борис Годунов помедлил ещё миг, словно взвешивая каждое слово. Его взгляд скользнул по боярам вдоль стен, задержался на царе, и снова вернулся к Черкасу.

— Слышали мы о вашей храбрости, сотник, — начал он вроде негромко, но так, что голос его разнёсся под сводами. — Не отнимешь. С малой силой дерзнули, город ханский взяли, иные улусцы покорили. Есть в том промысел Божий. Но… — он сделал паузу, медленно поглаживая бороду. — Время нынче не то, чтоб новые войны заводить.

Бояре одобрительно закивали. Один даже громко сказал: «Истинно так!» — и тут же осёкся, когда Годунов бросил на него короткий и жесткий взгляд.

— Ливонская война только что закончилась, — продолжал Борис. — Сколько крови, сколько казны ушло! Земли утратили, люди измождены, хлеба не хватает, по уездам бунты. Государство надсадилось. А ты просишь новых расходов — хлеба, пороху, служилых людей. Где их взять нынче? — он развёл руками, и в его голосе прозвучала жёсткая, почти холодная трезвость.

Царь Фёдор кивнул, перебирая чётки.

— Тяжело было, — тихо сказал он, словно самому себе. — Люди бедствуют, крестьяне жалуются…

Черкас ощутил, как внутри всё сжалось. Он хотел возразить: «Да ведь это же Сибирь, новые земли, неисчерпаемые богатства, ясак неисходный!» Но сдержался: знал, что лишнее слово может всё испортить еще больше.

Годунов тем временем сделал шаг вперёд, и его тень легла прямо на сотника.

— Второе. — Он поднял палец. — Сами вы, казаки Ермаковы, люди вольные. Про вас по Волге сказы нехорошие идут. Купцы жаловались: грабили караваны, волжских татар били, ясак брали самовольно. Не забыл я и то, как воеводы челобитные писали: «атаманы казаков со товарищи воры». Так вот скажи: если нам нынче явным образом помочь вам — значит, оправдать прежние ваши злодейства?

Бояре оживились, некоторые скривились в насмешливых усмешках. Один громко шепнул соседу: «Верно молвит! Вора к делу государеву приставить — посмешище будет».

Черкас не выдержал, поднял голову.

— Государь, бояре! Было то, не отрицаю. Жили мы на вольнице, брали добычу, где могли. Но не все так поступали! А теперь вообще дело иное! Кровью искупили, служим царю православному. Не за казну нынче воюем, а за крест святой и за честь.

В палате повисла напряжённая тишина. Слова Черкаса звенели в ней, как железо. Но Годунов лишь прищурился.

— Слова добрые, — произнёс он, — но верность долгим делом доказывать надо.

И, помолчав, добавил:

— И третье. Сибирь — земля спорная. Там хан Кучум — ставленник бухарцев и ногайцев. Если мы открыто поддержим вас, хан бухарский и орда ногайская могут счесть то войной против себя. А нам ли нынче новые враги нужны? На юге крымец шалит, на западе ляхи дышат, внутри государство не оправилось. Захотят бухарцы и ногайцы объединиться — будет нам беда великая. А если ещё султан турецкий вмешается, то вовсе худо. Нам бы сейчас разобраться с тем, что происходит ближе к Москве, а не растрачивать силы.

Царь Фёдор вздохнул и сжал чётки так, что янтарные бусины хрустнули.

— Борис верно говорит, — проговорил он тихо. — Не время нам воевать.

— Потому, сотник, — подвёл итог Годунов, — милость государева вам есть: за доблесть хвалим, за крест благодарим, прошлые грехи прощаем. Но помощи ныне дать не можем. Пусть время покажет: удержите ли вы Сибирь? Если устоите, если хан Кучум будет сокрушён, если примут народы сибирские вашу власть — тогда и царская подмога последует.

Бояре зашумели одобрительно. Один сказал: «Мудро!» — другой: «Так и быть должно».

Черкас почувствовал, как в груди разливается горечь. Он понял: всё, что сказал, — будто об стену. Москва решила выждать, подождать, не рисковать. Для них Ермак — никто, даже со знаменем и с крестом в руках. Для них Сибирь — не святыня, а тяжкий риск.

Он склонил голову.

— Понял, государь, — произнёс он хрипло. — Скажу Ермаку твоё слово. Будем стоять сами, пока силы есть.

Царь снова улыбнулся по-детски, благостно, словно хотел смягчить суровость приговора.

— Молитесь Господу, сотник. Он сильнее земных напастей.

Годунов же кивнул холодно.

— Ступай. Дьяки тебе отписку дадут.

Черкас отступил назад, поклонился до земли и медленно пошёл к дверям, чувствуя взгляды бояр в спину. Одни смотрели с презрением, другие — с любопытством, третьи — с явной насмешкой.

…Когда двери за ним закрылись, он остановился и глубоко вдохнул. Осень пахла дымом, сыростью, гнилыми листьями. На сердце было тяжело и ясно: предстоит держаться без Москвы. Одним против всего степного мира.

— Срочно всех в Кашлык! — рявкнул атаман. — Будем думать, что делать. — Он повернулся к Семёну. — Вогулы у нас в городе или уже убежали?

Семён вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Проходил через ворота — видел, многие садятся в лодки. Купцы, охотники… И будто тени: молчат, глаза в землю, словно их и нет.

— А Алып остался? — спросил Мещеряк, подаваясь вперёд.

— Он… да, здесь. Стоит около острога, сам не свой. Будто земля из-под ног ушла.

Ермак махнул рукой Прохору:

— Зови его сюда. Может, он что знает.

Через минуту дверь снова открылась, и в избу вошёл Алып. Теперь его лицо было серым, как утренний туман над тайгой. Глаза блуждали, не находя точки опоры, руки мелко дрожали. Он выглядел так, словно весь мир рухнул за один миг.

— Что случилось, Алып? — Ермак говорил жёстко, но в голосе проскальзывали нотки сочувствия. — Расскажи всё, что знаешь.

Алып сглотнул, кадык дёрнулся на шее. Когда он заговорил, голос звучал глухо.

— Только что узнал, атаман… Какие-то люди сожгли священную рощу нашего рода. Ту, где кедры трёхсотлетние стояли. — Он поморщился, будто от боли. — Убили одного из сторожей — старого Курбана. Ранили его сына. Раненый сказал, это были русские. Он слышал русскую речь, видел казачьи сапоги, кафтаны… Одного убили, но остальные ушли.

Я видел, как напряглись скулы Ермака. Атаман медленно выдохнул через нос.

— И что теперь? — спросил он, хотя, похоже, уже знал ответ.

— Вогулы объявили сбор. Священную войну русским, — Алып опустил голову. — Я понимаю, что это не твои казаки. Знаю, ты бы такого не велел. Но кто мне поверит? Для моего народа я теперь предатель, который служит врагам.

— Жди нас в остроге, — сказал Ермак после долгой паузы. — Придумаем, что делать. Нас подставили. Ясно, как божий день.

Алып поднял глаза.

— Это Кучум. Он знает наши обычаи, знает, что значит потеря рощи.

Ермак кивнул уважительно:

— Молодец, соображаешь. Но как убедить других? Ведь рощу жгли скорее всего действительно русские.

Алып молча развёл руками и вышел, оставив нас в тяжёлом молчании.

— Прохор, — Ермак повернулся к начальнику разведки. — Собирай малый круг. Всех! Живо!

Не прошло и пяти минут, как изба наполнилась людьми. Пришли командиры сотен, старшие десятники. Лица у всех были мрачные — слухи разнеслись по острогу быстрее степного пожара, но Ермак коротко пересказал новость.

— Что будем делать? — закончил он, обведя взглядом собравшихся.

Первым заговорил сотник Гаврила Ильин.

— Надо готовиться к войне. Делать нечего. Вогулов меньше, чем татар, но если соберут все роды, наберут несколько тысяч бойцов. В лесах они воюют очень сильно. Им нанесено смертельное оскорбление. Священную рощу сожгли — это для них всё равно, что для нас храм осквернить.

Несколько человек закивали. Я видел, как потемнели лица казаков: война на два фронта никого не радовала.

Молодой сотник Иван Гроза вскочил с лавки:

— Значит, и с вогулами будем драться! Нечего им верить в свою ересь! Победим и их, как побеждали татар! У них оружие хуже татарского!

Ермак поднял руку, призывая к тишине:

— Нет, так нельзя. Да, вогулы поверили в подлость. Но убивать их за это — грех. Надо не только воевать, но и говорить.

Мещеряк покачал головой:

— Кто к ним пойдёт разговаривать, того и убьют. Не станут слушать. Когда что-то такое случается, вогулы становятся сумасшедшими.

— Нет, будем пробовать, — упрямо повторил Ермак. — Воевать и с татарами, и с вогулами — чересчур. Нас четыреста, а врагов тысячи и тысячи. Кучум только этого и ждёт.

Затем он выпрямился и сказал:

— Я поеду к ним сам.

В избе поднялся гвалт. Кто-то кричал, что это безумие, кто-то — что атаман не должен рисковать.

— Я с тобой, — сказал я. — Мне кажется, они будут меня слушать.

— Хорошо, — кивнул Ермак. — Возьмём струг, переводчика, десяток надёжных казаков. Подарки захватим — железо, ножи, топоры. Пусть видят, что пришли для мира. Алып будет посредником.

Иван Гроза вскочил снова, лицо пылало:

— Стыдно! Это слабость! Мы победители, а к дикарям на поклон пойдём!

Ермак развернулся к нему так резко, что тот попятился. Атаман рявкнул, и в избе задрожали стёкла:

— Не говори так! Нельзя из-за глупости людей терять. И убивать нельзя тех, кого обманули. Грех это.

Гроза сел, опустив голову.

…Скоро мы отплыли к вогулам. Туда же, где были, когда везли шамана на суд. Струг покачивался на волнах Иртыша, солнце едва пробивалось сквозь тучи. Со мной были Ермак, Алып, переводчик Ефим и десяток казаков. В струге лежали подарки — железные котлы, топоры, ножи. Для вогулов они будут очень полезны, ну и символично все будет выглядеть. Показывать, что мы войны не хотим.

— Смотрите! — крикнул один из казаков.

Я поднял голову и почувствовал, как сжалось сердце. Навстречу нам двигалась целая флотилия — десятки узких вогульских лодок, выдолбленных из цельных стволов. В каждой сидело по три-четыре воина, вооруженных до зубов и с ненавистью смотрящих на нас. Свет блестел на наконечниках стрел и копий. Лица воинов были раскрашены чёрной и красной краской — цветами войны и крови.

— Остановиться! — приказал Ермак.

Мы бросили якорь, а вогульские лодки развернулись полукругом, сходясь, как волки, берущие добычу в кольцо.

— Максим, Алып, Ефим — со мной в лодку, — скомандовал атаман. — Остальным стоять здесь. Без приказа не стрелять!

Мы перебрались в небольшой челн, привязанный к стругу. Грести пришлось Ефиму. Навстречу нам отделилась богато украшенная лодка. В ней сидел Торум-Пек, вождь местных родов. Я видел его раньше, когда мы привозили вогулам шамана-предателя. Его лицо сейчас было темнее грозовой тучи.

Лодки сошлись борт к борту. Мгновение все молчали, глядя друг на друга. Первым заговорил Торум-Пек, и хотя я не понимал вогульскую речь, ярость в его голосе перевода не требовала.

— Он говорит, — начал Ефим печальным голосом, — что русские осквернили священную рощу. Сожгли древние деревья, где живут духи предков. Убили одного из тех, кто охранял рощу, и ранили его сына. За это все русские будут убиты. Им не будет прощения.

Ермак выпрямился.

— Скажи ему, что мои люди этого не делали, — твёрдо произнёс он. — Никто прошлой ночью Кашлык не покидал. Стража стояла на стенах. Нам незачем так поступать. Вогулы — наши друзья. Нас хотят стравить, подставить мой отряд. Это дело рук Кучума, его людей. Больше некому.

Пока Ефим переводил, я разглядывал вогулов в ближайших лодках. Молодые воины с горящими глазами — по первому знаку вождя готовы обратить нас в решето своими стрелами.

Дыши ровно, с усмешкой подумал я. Все равно против такой толпы ты ничего не сделаешь.

Торум-Пек что-то коротко сказал в ответ. Ефим побледнел ещё сильнее.

— Он говорит, что все уже ясно. Раненый сам сказал: напавшие говорили по-русски, называли себя казаками Ермака. И один из нападавших убит — русский, его тело лежит у них.

— Предлагаю разбираться вместе, — твёрдо сказал Ермак. — Дайте нам посмотреть убитого, поговорить с раненым. Если виноваты мои люди — сам накажу по вашему обычаю. Если нет — найдём настоящих преступников. Глупо будет воевать из-за посторонних людей. И вдвойне глупо, если тот, кто это сделал, только и добивался нашей войны.

Пауза затянулась. Вогульские воины переговаривались. Наконец Торум-Пек произнёс несколько резких фраз.

— Три дня, — перевёл Ефим. — Даёт три дня найти виновных. Иначе — война. Тогда, говорит, реки потекут русской кровью. Посмотреть на то, что натворили русские и поговорить с раненым он нам разрешает.

Мы причалили к берегу. Я старался выглядеть абсолютно спокойным и не встречаться взглядом с вогулами, чтоб не дай бог не разозлить их.

Сложная штука — политика, что и говорить.

Вогулы плотными кольцами повели нас к сожжённой роще. Точнее, к тому, что от неё осталось.

Зрелище было жутким. Вековые кедры и лиственницы превратились в обугленные столбы. Земля почернела от пепла. В воздухе до сих пор стоял тяжёлый запах гари, у меня даже защипало глаза.

Было понятно, что значила эта роща для вогулов: святилище, место силы, связь с предками. И кто-то всё это уничтожил.

У края пожарища лежало тело, прикрытое оленьей шкурой. Один из вогулов откинул покрывало, и мы увидели, что это тело русского.

Ермак присел на корточки, вглядываясь в лицо убитого. Невысокий, коренастый, грубые черты. Одежда — рваная, бродяжья, на руках — мозоли и шрамы.

— Не наш, — уверенно сказал атаман, поднимаясь. — Все мои казаки при мне, каждого знаю в лицо. Этот — бродяга, может, беглый.

— Точно не из наших, — подтвердил Алып, наклоняясь над телом. — Я всех русских в Кашлыке знаю.

Вогулы переглядывались, явно не веря. Даже на Алыпа, своего соплеменника, смотрели с подозрением — перешёл к русским, значит, может и лгать.

Нас повели дальше, к одному из чумов. Внутри на оленьих шкурах лежал раненый сторож рощи — совсем молодой, почти мальчишка. Бок был туго перевязан окровавленными тряпками, лицо посерело от потери крови, но глаза горели ненавистью.

Торум-Пек задал вопрос, и раненый заговорил слабым, но злым голосом. Ефим переводил:

— Говорит, их было пятеро или шестеро. Пришли ночью, когда луну закрыли тучи. Он с отцом стоял на страже. Напали внезапно. Отца убили сразу — стрелой в горло. Его ранили в бок, когда поднял тревогу. Между собой говорили по-русски; он знает кое-какие слова. Слышал, как один сказал: «приказ Ермака — жечь всё дотла». Потом подожгли рощу. Когда он попытался уползти к стойбищу, один из них подошёл, посмотрел… и ушёл. Не стал добивать. Хотя я уже попрощался с жизнью.

Очень странно. Никто так никогда не делает.

— Почему не добили? — вырвалось у меня. — Если хотели скрыть следы, зачем оставлять свидетеля?

Все посмотрели на меня. Ермак прищурился, потом медленно кивнул:

— Верно мыслишь, Максим. Не добили нарочно, чтоб он рассказал, будто это были мы. Чтоб все подумали на нас. И разговаривали так, чтобы оставшийся в живых потом передал.

— Кому-то выгодно стравить нас с вогулами, — добавил я.

Но Торум-Пек и старейшины слушать не хотели. Для них всё ясно: русские осквернили святыню — русские ответят. Три дня — и точка.

Обратный путь в Кашлык прошёл в тяжёлом молчании. Казаки на струге сразу поняли, что дело худо, — достаточно было взглянуть на наши лица. Вогулы стояли на берегу и провожали взглядами — десятки, сотни глаз, полных напряжения и жажды мести.

Солнце клонилось к закату, когда показались бревенчатые стены Кашлыка.

Ермак велел удвоить стражу, никого без нужды за стены не выпускать и готовиться к осаде.

Мда, если драться еще и с вогулами, то в лес точно не выйдешь. Стрела может прилететь из-под любого куста.

А потом Ермак снова созвал Малый круг.

Когда все собрались, атаман встал и окинул всех резким взглядом.

— Братья казаки, — начал он. — Повторю то, что сказал раньше, и еще добавлю к этому. Над нами беда. Нас подставили перед вогулами: сожгли их священную рощу, убили сторожа. Раненый свидетель твердит — это были русские, казаки. Я сам с ним разговаривал, и он говорит то, что сам видел. Не врет, там действительно были русские, и говорили они, будто я приказал им. Один из нападавших убит — и он русский, нашей крови, не вогул, не остяк, не татарин или кто-то другой. Похож на бродягу, неизвестно как попавшего в Сибирь. Вогулы будто с ума сошли, понимать, что я не мог отдать такого приказа, и сжигать рощу нам незачем, не хотят. У нас три дня, чтобы найти истинных преступников. Иначе вогулы поднимут все роды и пойдут на нас войной. Их тысячи, они знают здесь каждую тропу. Воевать еще и с ними — совсем тяжело. Что думаете?

Глава 12

Ермак закончил говорить, и в избе повисла напряжённая тишина. Я видел, как на скулах атамана играли желваки, а пальцы от злости согнулись, как птичьи когти. Казаки переглядывались, и я почувствовал их ярость: нас подставили, как последних дураков.

Первым не выдержал начальник стрельцов Андрей Собакин.

Он ударил кулаком по столу и выкрикнул:

— Да это ж ясно, как божий день! Кучум, пёс татарский, специально русских подставил, чтобы стравить нас с вогулами! Сам воевать боится, так чужими руками хочет!

— Мы об этом уже говорили, — поддержал его Матвей Мещеряк, поглаживая бороду. — У него в стане есть очень умный советник. Хитрый, как лис, и злой, как волк. Он такое выдумать такое.

Прохор Лиходеев подтвердил:

— Это мурза Карачи. Тот самый, что виновен в гибели отряда Ивана Кольцо. Он очень умен и жесток. Хан за последнее время очень приблизил его к себе, из-за этого Каричи ненавидит все окружение Кучума.

— Смерть этому мурзе! — выкрикнул кто-то, и по избе прокатился одобрительный гул.

Ермак поморщился:

— Правильно говорите, да только ещё добраться до него надобно!

Я поднял руку и заговорил:

— Братья, думаю, Кучум с Карачей нашли здесь каких-то бродяг и заставили их провернуть это дело. Может, пообещали награду, а может, просто пригрозили смертью. Они ведь специально не добили раненого вогула — надо было, чтобы тот передал своим, что видел именно русских, слышал нашу речь и даже имя атамана. А иначе зачем было его оставлять?

Ермак повернулся ко мне и закивал.

— Такие люди тут водятся. Беглые, воры, убийцы — все, кто бежит от царского суда. Сначала думают, что поживятся лёгкой добычей, а потом погибают в этих лесах. Края здесь суровые, прощать не любят. Вопрос в том, как их искать? Да и времени у нас в обрез.

Прохор Лиходеев развел руками.

— Кучум сейчас в полусотне вёрст выше по реке, далеко в лесу, спрятаны его шатры от глаз. Где-то там, возможно, и те, что сожгли рощу. Если их ещё не прирезали за ненадобностью.

Иван Гроза скептически хмыкнул:

— Ну и как мы их там поймаем? В лесу людей искать можно до второго пришествия. Да и татары рядом. Полезем туда — сами в западню угодим, хоть татар и не очень много.

— Если эти бродяги ещё живы, — сказал я, — и татары их сразу не убили, что они станут делать? Скорее всего, получив награду, попробуют вернуться на Русь. А путь отсюда один — по реке. Другого нет: в лесах без проводника погибнешь. Надо быстрее отправить несколько стругов вверх по течению, пока они не ушли далеко. Встать в засаде, лучше в узком месте и смотреть — не появится ли на реке маленькая лодка. Проверять всех, кто пройдёт. Там и выловим их.

Матвей Мещеряк первым оценил план:

— Верно сказано! Они не по лесу на Русь пойдут. На воде безопаснее и быстрее.

— Если на реке их не возьмем, не возьмем нигде, — вздохнул Прохор. — А если возьмем, допросим как следует, узнаем, кто приказал. А потом покажем вогулам, кто настоящий виновник.

Ермак встал, и все притихли. Атаман обвёл взглядом собравшихся:

— На том и порешим. Три струга хватит. Прохор, твои люди пусть глядят сейчас в оба! Остальные готовьтесь к обороне, если что пойдёт не так.

…Три струга были готовы за полчаса. Отправились спешно, не дожидаясь утра. Шанс поймать тех, кто сжег рощу, не слишком велик, но он есть. Ничего другого пока придумать не получается. Сорок казаков во главе с сотником Саввой Болдыревым. С ними Алып и еще несколько разведчиков, которые хорошо умеют читать следы.

Наверное, мы сделали все, что могли.

Холодная сибирская ночь окутала лес непроглядной тьмой. В полусотне вёрст от Кашлыка четверо мужчин сидели у костра, спрятавшегося в глухой чаще. Огонь потрескивал, бросая нервные тени на их заросшие, измождённые лица. Глаза у всех были одинаковые — глаза загнанных зверей, полные страха и отчаяния.

Андрей Косолап, коренастый мужик с медвежьей походкой, нервно поправил горящее полено. Его массивные плечи были напряжены, взгляд метался с одного товарища на другого. Рядом сидел Фёдор Серпуховец — высокий, жилистый, с впалыми щеками и длинными руками, которые он то и дело потирал, словно пытаясь согреться. Михайло Кривоног, сутулый мужик со скособоченным лицом, привалился к стволу сосны. В отблесках костра его перекошенные черты казались ещё уродливее.

Игнат, крепкий, сильный, с густой чёрной бородой, сидел прямо, но и в его осанке чувствовалось напряжение. Среди этой оборванной четвёрки он был негласным вожаком — к его слову прислушивались.

— Мне страшно, — прохрипел вдруг Михайло, нарушив тягостное молчание. Голос его дрожал, как осиновый лист на ветру. — Страшно, братцы. Что мы наделали…

Затем нервно сплюнул в костёр.

— Татары обещали награду, — выдавил он, — но я им не верю. Ни на медный грош. Они скорее нас убьют. Зачем им платить? Мы дело сделали, рощу вогульскую спалили. А если кто заметит, что это были не казаки Ермака, а мы?

Игнат молчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его глазах, делая их чёрными и глубокими. Наконец он медленно заговорил.

— Теперь Ермак нас будет искать. А может, и вогулы. И если они узнают, что это татары нас подговорили, то на татар бросятся. Оно Кучуму надо? Нет. Проще нас убрать.

— Мы для татар никто, — подхватил Фёдор

Его длинные пальцы теребили рукав рваной рубахи.

— Звери, хуже собаки.

Михайло вздрогнул и перекрестился неумело, будто давно забыл этот жест:

— Нехорошо мы сделали. Священную рощу сожгли. Вдруг духи обидятся?

Андрей хмыкнул, но без веселья:

— Сколько людей ты порезал за жизнь? И что? Духи покарали?

Михайло опустил голову:

— Люди — другое. А там место святое. Вогулы там молились испокон веков.

Повисла тяжёлая тишина. Где-то вдали ухнул филин. Лес вокруг будто дышал невидимыми глазами и затаёнными тенями.

— Я бы сделал именно так, — вдруг сказал Игнат.

Остальные вскинули головы.

— Будь я на месте татар, не дал бы нам ничего. Убрал бы, чтобы следы замести.

— Почему мы раньше не думали? — спросил Фёдор.

— А куда нам было деваться? — ответил Андрей. — Отказались — и нас бы сразу зарезали.

Андрей наклонился ближе к огню.

— Помните улыбку того мурзы? Карачи его звали. Он сказал нам рощу жечь. Как он усмехался, когда награды обещал… А шаман при нём? Шаман должен рощу хранить, а он её предал.

— Рожа страшная, — передёрнулся Михайло. — Глаза мёртвые, а на лице будто черви под кожей шевелятся.

Игнат резко встал. Остальные подняли глаза к нему, ожидая решения.

— Что делать будем? — спросил Фёдор, хотя ответ уже читался на лице Игната.

— Бросаем всё и бежим, — сказал он твёрдо. — Сейчас же. Не ждём утра.

— Куда? — Андрей тоже поднялся.

— На Русь. Не ждать, пока нас тут убьют. Савелия уж нет — вогул убил. И нас то же ждёт. У татар награда одна — смерть. А если вогулы поймают… хуже будет.

— Лодка у нас есть, — сказал Фёдор, вставая и отряхиваясь. — Татарам она неизвестна. Попробуем уйти по реке, а там как Бог даст.

Михайло поднялся последним, сутулая фигура дрожала от усталости и страха:

— До зимы не доберёмся до Руси. Зима тут скорая.

— Лучше замёрзнем в тайге, чем татарам в руки или вогулам. Те живыми не оставят, — ответил Андрей.

Игнат кивнул, соглашаясь. Лес стоял настороженно-тихий, будто сама тайга наблюдала.

— Идем тихо, — сказал он. — Костер пусть горит. Так татары подумают, что мы здесь.

Четверо двинулись, осторожно пробираясь меж деревьев. Их фигуры растворились во тьме сибирского леса. Он будто ожил: зашуршали зверьки, ухнул филин, ветер зашелестел в кронах.

Впереди ждал долгий путь по чужой земле, где за ними могли охотиться и татары, и вогулы, и казаки Ермака.

А может быть, и разгневанные духи.

Густые сумерки окутывали сибирскую тайгу. В шатре Карачи горели масляные светильники. Мурза, облачённый в богатый халат, расшитый серебряными нитями, полулежал на груде подушек. Напротив него, поджав ноги, сидел шаман Кум-Яхор.

— Ну что, у нас всё получилось? — спросил Карачи, поглаживая короткую бороду. В его голосе звучало удовольствие. Затея увенчалась успехом.

Кум-Яхор шевельнулся, и тень от его головы двинулась по стене шатра.

— Да. Роща сгорела.

Мурза прищурился, разглядывая шамана с любопытством.

— Не жаль? Сколько лет ходил туда, молился своим духам…

Лицо Кум-Яхора исказила злобная усмешка. Его пальцы сжались.

— Нет. Вогулы предали меня. Они мне чужие.

— Правильно… — расхохотался Карачи, и его смех прокатился по шатру, заставив пламя светильников дрогнуть. Охранники у входа переглянулись, но остались неподвижны, привыкшие к странностям своего господина.

Мурза налил себе кумыса из серебряного кувшина, сделал глоток и продолжил:

— Теперь надо решить, что делать с русскими, которые жгли рощу. Им ведь обещана награда. Как думаешь, платить?

Кум-Яхор помедлил с ответом.

— Ты умеешь шутить, Карачи.

Мурза снова рассмеялся, откинув голову назад. Его чёрные глаза блестели в полумраке.

— Да, умею и люблю. Ну а что, наградить оборванцев золотом, сделать из них уважаемых людей!

Шаман нахмурился.

— Тогда пойдут слухи, что это сделали они, а потом все узнают правду. Вогулы бросятся не на Ермака, а на нас.

Карачи засмеялся ещё громче. Затем поднялся, поправляя складки халата.

— Какой ты серьёзный, шаман… Думаешь, я сошёл с ума?

— Нет, ни в коем случае, — поспешно ответил Кум-Яхор.

— Вот и правильно.

Карачи хлопнул в ладоши. В шатёр вошёл рослый воин в кожаных доспехах — начальник личной охраны. Татарин поклонился, прижав руку к сердцу.

— Возьми десяток-другой людей и иди туда, где сидят эти русские, — приказал мурза. — Они ещё там?

— Да, господин. Их костёр горит в полувёрсте, у большой сосны.

— Иди. Быстро убей их и закопай в лесу. Всё ясно?

— Ясно, господин.

Начальник охраны развернулся и вышел. Вскоре послышался его голос — он созывал воинов исполнять приказ мурзы.

Карачи вернулся на место и снова налил себе кумыса. Кум-Яхор молчал, погружённый в свои мысли. В шатре воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитилей да далёкими звуками ночного леса.

Не прошло и четверти часа, как полог шатра откинулся, и начальник охраны вернулся. Лицо его было мрачным, в глазах читалась тревога.

— Господин, русские сбежали. Костёр оставили, будто сидят там, а сами ушли.

Лицо Карачи исказила ярость. Довольная улыбка сменилась звериным оскалом. Он вскочил, опрокинув кувшин. Кумыс брызнул на дорогой ковёр.

— Проклятые псы! — прорычал мурза. — Идите за ними к реке! Они догадались и бегут. А тут один путь — по воде. Живо! Найдите, пока не ушли далеко!

Начальник охраны поклонился и исчез за пологом.

Кум-Яхор побледнел. В голове его метались тревожные мысли: а если беглецы доберутся до казаков или кто-то их поймает? Тогда все узнают, что он, шаман вогулов, предал свой народ и участвовал в поджоге священной рощи. Холодный пот выступил на его лбу. Он ясно видел, что с ним могут поступить так же, как Карачи хотел сделать с наёмными русскими: ударить кинжалом в спину и закопать в чаще, где даже звери не найдут костей. Но вслух он не сказал ничего, сохраняя на лице почти полное спокойствие.

Река несла их на север. Тяжёлая, чёрная, как дёготь. Лишь редкие звёзды дрожали в воде, словно последние искры угасающего костра. Осень уже вцепилась в берег: трава пожухла, берёзы тронула желтизна — как первая седина в бороде у молодого человека, слишком много повидавшего.

В лодке сидело четверо. Оборванные, заросшие, с глазами загнанных волков. Гребли молча, стараясь не плескать. Каждый звук мог стать последним.

В их глазах плясал прозрачный страх. Сзади — татары Карачи, которым они ещё вчера немного верили; впереди — казаки Ермака, у которых спрашивать нечего. Поймают — конец. А если отдадут вогулам, то очень небыстрый.

Смерть повсюду. Она шла за ними по пятам и поджидала их с берегов.

Недавно их было пятеро. Савелий лежит теперь где-то в земле, Вогульская стрела нашла его быстро. Огонь по ветвям, густой дым густой — всё это вертелось в памяти заколдованным кругом. Стоило прикрыть глаза — и снова: хруст ломающегося в огне ствола, запах горящей смолы, рев пламени, убитый вогул, умирающий Савелий.

Святилище сгорело. Они подожгли его за татарскую милость и обещанную награду. А может, потому что просто испугались.

Игнат удивился себе. Раньше грабил, убивал, и ничего не чувствовал. Неужто святилище так на него подействовало? Может, и вправду там было что-то хорошее, то, что выше людских жизней, и именно за этим приходили туда вогулы?

Будь они прокляты. И вогулы, и татары, и в особенности их шаман — предатель. Он, интересно, что сейчас чувствует? Или из-за своей злобы — ничего?

Река поначалу приняла их будто равнодушно, как принимает всё, что плывёт по его водам, — мёртвое и живое, правое и неправое. По левому берегу курились туманы, по правому чернел камыш. Вёсла тихо входили в воду, но каждый всплеск в глубине души отдавался ударами колокола.

Звуки на воде разносятся далеко-далеко. Любой звук выдаст их тому, кто окажется где-то здесь.

— Тише, — одними губами говорил Игнат. — Тише.

Вдоль берега, где ивовые корни пили чёрную воду, цеплялись клочья тумана. Иногда налетал ветер и резал лицо. Ухнул филин. Взвизгнула лиса. Каждый звук казался знамением.

Чем дальше от проклятого кострища, тем сильнее казалось, что духи — не пустая болтовня. Ночь висела так низко, что казалось — заденешь макушкой. И в этой ночи за каждым поворотом шевелилось что-то невидимое. Белый пень на берегу вот-вот обернётся старухой с закрытым лицом. Болотный огонёк поманит за собой в трясину.

Михайло неловко крестился, Андрей молчал, стараясь не шуметь. Фёдор шептал беззвучную молитву. Игнат смотрел вперёд, где в лунной дорожке блестел перекат, и думал о том, где спрятаться на рассвете.

Вдруг по воде скользнул дрожащий свет. На миг показалось — костёр на берегу. Но свет мигнул и покатился в сторону, как капля ртути. Звякнуло железо. Зашуршало в кустах — будто несколько голосов зашептались.

Люди замерли.

— Что это такое? — тихо спросил Андрей, перекрестившись.

— Не смотри, — выдохнул Игнат. — Не смотри, иначе духи заберут тебя. Это тебе не московские леса. Здесь все по-другому.

— Да, — согласился с ним Федор. — На духов нельзя смотреть и прислушиваться к их голосам. Они зазовут к себе, и все, назад не вернешься.

К началу рассвета небо за левым берегом посветлело. С холмов потянуло сыростью и холодом.

— Туда, — Игнат кивнул на тёмный проход под ивами между камышами. — Видишь? Там спрячемся. Никто нас в ней не найдет.

Они втянули лодку в зелёный лабиринт. Камыш шуршал по бортам, оставляя мокрые полосы.

— Стой, — скомандовал Игнат. — Не мни камыш, заметят.

Нос упёрся в заросли. Они укрыли лодку — теперь ее не видно с реки и с берега.

— По очереди караулим, — распорядился Игнат. — Я первый, потом Андрей, Фёдор, Михайло. Спать — вполглаза. Услышите конский топот или голоса — ни шевелиться. Понятно?

— Понятно, — вздохнув, ответил Федор. — Чего ж тут непонятного. Будем спать, надеясь, что проснемся.

Все улеглись. Игнат, подумав, остался пока что на корме, решив следить за водой через скрывающие лодку ветки. Здесь его не видно, зато он видит всех.

С берега донёсся неровный стук. Игнат напрягся, но понял — дятел. Треснула ветка — белка. Всё обычное, неопасное.

Солнце поднималось. Река шуршала о корни ракиты. Всплеснула огромная рыбина, пошла волна, и лодка заколыхалась, по ней побежали тонкие тени.

Где-то по открытой воде могла пройти любая лодка — татарская, казачья, вогулов, остяков — но сюда, в зелёный карман, чужой взгляд не должен был заглянуть.

Глава 13

Солнце пробивалось сквозь густые заросли ивняка, где четверо оборванцев притаились со своей утлой лодчонкой. Река лениво катила мутные воды мимо их укрытия, а в воздухе висела тревожная тишина сибирской осени. Листья уже начали желтеть, и первые холодные ветра срывали их с деревьев, устилая берег рыжим ковром.

Фёдор Серпуховец — высокий, жилистый, словно высушенная треска — сидел на карауле, прислонившись спиной к стволу старой берёзы. Его впалые глаза беспокойно шарили по речной глади, пальцы нервно теребили рукоять ножа. Остальные спали тревожным сном загнанных зверей. Андрей Косолап развалился прямо на земле, подложив под голову свернутый армяк. Медвежья фигура даже во сне, казалось, излучала угрозу. Михайло Кривоног скорчился под кустом, его скособоченное лицо дёргалось, наверное, от кошмаров. Игнат устроился повыше, на пригорке.

Вдруг Фёдор замер. По реке, рассекая воду мерными взмахами вёсел, шли три казачьих струга. Даже издали блеснули солнечные зайчики на оружии, донеслись обрывки разговоров и скрип уключин.

— Вставайте! — зашипел Фёдор, тормоша товарищей. — Казаки! Струги идут!

Андрей Косолап проворно вскочил, схватив нож. Михайло заметался, его перекошенное лицо исказил ужас.

— В лес! Надо бежать в лес! — захрипел он, уже делая шаг к чаще.

— Стоять! — сказал Игнат Чернобородый. — Сидеть всем и не дёргаться! Это нас ищут, но пока не заметили. Смотрите — повернули бы к берегу, если б увидели!

Четверо беглецов замерли в зарослях, затаив дыхание. Теперь уже отчётливо виднелись лица гребцов — усталые, злые. На носу первого струга стояло несколько казаков в темных кафтанах, их взгляд скользил по берегам, но не задержался на укрытии.

— Ложись, дурак! — прошипел Игнат, дёрнув Михайлу за рукав вниз.

Минуты тянулись как часы. Мерный плеск вёсел звучал всё громче, затем начал удаляться. Струги прошли мимо, не сбавляя хода, и вскоре скрылись за поворотом реки.

Андрей Косолап выдохнул и вытер пот со лба:

— Пронесло, слава тебе, Христе…

— Рано радуешься, — оборвал его Игнат, поглаживая спутанную бороду. — Теперь сидеть тут придётся дня два-три, пока они обратно не вернутся.

— Хуже было б, если бы заметили… — пробормотал Андрей.

— Ну да, — согласился с ним Игнат.

— Два дня? — скривился Михайло. — А жрать что будем?

— Потерпишь, — отрезал Игнат. — Костёр будем разводить только ночью. Маленький, в яме. Чтоб дыма и огня не видно было. Казаки плывут вверх по реке на полсотни верст, может больше: день туда, день на розыски, да два обратно. Долго ждать они в дозоре они не будут.

Фёдор Серпуховец нервно сплюнул:

— А если татары Кучума нас тут выследят? Мы же как крысы в ловушке…

— Татары по воде не ходят, — возразил Игнат. — Они ищут по лесам. Но все равно, надо нам все-таки больше в камышах сидеть, чтоб и по берегу не нашли. Но тогда без костра.

— Одуреешь сидеть три дня в камышах, — пробормотал Михайло.

Андрей почесал затылок.

— Слышь, Игнат, а может, они вообще не нас ищут? Может, просто мимо плывут?

Игнат злобно хмыкнул.

— Нас. Уже дознались, что вогульскую рощу русские спалили. Не татары же! — Он вдруг засмеялся резко, истерично, будто что-то внутри надломилось. — Русские! Своих же ищут! А мы для татарских псов старались — Карачи проклятому и их шаману поганому Кум-Яхору угождали!

— Тише ты! — зашипел Фёдор, озираясь. — Услышит кто…

Игнат махнул рукой, но смех оборвал. В глазах его мелькнуло дикое, загнанное выражение:

— Авось не услышат…

— Зачем мы связались с басурманами… — пробормотал Андрей.

— Теперь только заткнуться, — сказал Игнат. — Что было, то было. Сидим тихо, ждём, пока казаки обратно пройдут. А потом вниз по реке уйдём, подальше от всех. Там места дикие, никто нас искать не станет.

Четверо беглецов снова притихли в своём укрытии. Река равнодушно несла свои воды, унося опавшие листья и щепки. Где-то вдали прокричала выпь, и этот тоскливый звук заставил всех четверых вздрогнуть. Осень вступала в свои права, ее холодное дыхание все сильнее чувствовалось в воздухе.

Ветер гнал по Иртышу низкие серые волны, заставляя струги покачиваться на неспокойной воде. Казаки налегали на вёсла, выжимали все силы ради скорости. В переднем струге сотник Савва Болдырев щурился, внимательно следя за берегом.

— Где ж их искать, этих псов? — проворчал один из казаков, вытирая пот со лба. — По реке они могли уже далеко уйти.

— Коль ушли, будем искать, — отрезал Савва, не поворачивая головы. — Иначе никак.

— А если они и не по реке пошли? Может, лесом подались?

— Лесом до Руси не дойдёшь, — ответил Савва — Тайга непроходимая. И им надо убираться отсюда побыстрее.

— Смотрите внимательнее по берегам! — добавил он. — Лодка где-то должна быть.

Осенний лес по обоим берегам уже начал желтеть, берёзы первыми бросили золотую листву в тёмную воду. Где-то вдали протяжно крикнула выпь, и этот звук заставил казаков вздрогнуть — слишком уж походил на человеческий стон.

— Если они нас раньше заметят, — продолжал рассуждать Савва, — то кинутся в лес. И скорее всего, врозь побегут, чтобы хоть кто-то ушёл. Если увидим кого, надо будет разделяться. Всех переловим! Только сначала надо найти.

Струги продолжали идти вниз по течению. Солнце перевалило через полдень, бросая косые лучи сквозь редкие облака. Вода искрилась, слепила глаза, мешала разглядеть берег.

На носу первой лодки сидел вогул по имени Алып — единственный из его племени, который пошёл служить Ермаку. Эти места он знал лучше всех.

Вдруг он вдруг напрягся, словно охотничья собака, учуявшая дичь.

Алып повернул голову к Савве и взволнованно сказал:

— Видишь, на правом берегу заросли? Где камыш густой и ивы над водой склонились?

Савва начал поворачивать голову, но вогул быстро добавил:

— Не смотри прямо! Там наблюдают. Сделай вид, что глядишь вперёд, по течению.

Сотник послушал, лишь краем глаза отметив указанное место — густые заросли камыша, а над ними плакучие ивы, создавшие естественную завесу. Идеальное место, чтобы спрятать лодку.

— Да, вижу, — тихо ответил он.

— Там что-то есть, — уверенно проговорил Алып. — Не знаю что, но не так там всё, как должно быть.

Сидевший рядом казак Прохор фыркнул:

— Да ты, вогул, везде что-то видишь! Вам вечно что-то мерещится!

Другие казаки засмеялись, но Алып не смутился:

— Сейчас точно говорю — там кто-то прячется. Я уверен.

Савва нахмурился. Алып редко ошибался. Его звериное чутьё не раз выручало отряд. Но действовать следовало осторожно.

— Хорошо, — решил сотник. — Проверять надо. Но если мы сейчас прямо туда поплывём или высадимся у них на глазах, люди тут же кинутся в лес. А в тайге их потом тяжело искать совсем.

— Верно, — закивали казаки. — В лесу они как иголки в стоге сена.

— Поэтому, — продолжил Савва, — проплывём мимо, будто ничего не заметили. Пойдем дальше по реке. А потом, когда скроемся из виду, высадимся на берег и вернемся.

— Правильно говорит сотник! — негромко загудели казаки. — Хитростью возьмём!

— Только сейчас не оглядывайтесь туда все разом, — предупредил Савва. — Гребите, как гребли. Болтайте, смейтесь даже. Пусть думают, будто мы ничего не заметили.

Казаки последовали совету. Кто-то начал рассказывать байку, как в прошлом походе поймал рыбину размером с бревно, другие спорили, что лучше — брага или квас. Струги мерно двигались вниз по течению, проплывая мимо подозрительных зарослей.

Алып украдкой следил за берегом. Ему показалось, что в глубине камыша что-то блеснуло — может, металл, а может, солнечный луч отразился от воды. Но нутро подсказывало: там точно кто-то есть. Его охотничья интуиция редко подводила.

Струги медленно удалялись от зарослей. Савва выждал, пока они пройдут ещё с версту, и подал знак. Пора было приставать к берегу.

Струги мягко ткнулись носами в песчаный берег, и казаки бесшумно выбрались на сушу. Полтора десятка человек под началом Саввы пошли вдоль берега к подозрительному месту. Ещё пятеро — на маленькой лодчонке — держались ниже по течению, вне прямой видимости. Остальные, во главе с десятником Прокопием, переправились на левый берег: если беглецы кинутся вплавь или рванут туда на лодке, их встретят и там.

— Слушайте, братцы, — негромко сказал Савва, собирая людей. — Постараться брать живьём. Нужно, чтоб они сказали, кто их туда послал. Но если получаться не будет — деваться некуда.

И казаки пошли через прибрежный лес, стараясь не хрустеть ветками. Впереди неслышно ступающий Алып, за ним — Савва, следом — остальные.

Под навесом ветвей у воды сидели четверо. Трое спали, а один — Михайло Кривоног, сутулый, с перекошенным лицом — караулил и развлекался тем, что кидал в погасший костёр тонкие веточки. Ему хотелось спать. Его глаза слипались.

…Казаки были уже шагах в пятидесяти, когда с ближайшего дерева с шумом сорвалась ворона. Михайло вздрогнул, поднял голову. Его мутный взгляд скользнул по кустам и заметил качающуюся ветку.

Он даже толком не понял, увидел он кого или нет, но напряжение и страх были настолько сильными, что он не выдержал.

— Там люди… — прошептал он, расталкивая спящих.

По странному стечению обстоятельств он оказался прав.

— На лодку! — еще ничего толком не понимая, произнес Игнат.

Четверо метнулись в камыш к спрятанной под ивой лодчонке.

Казаки, увидев, что они убегают, бросились за ними.

— Стойте! — крикнул Савва. — Сдавайтесь, и останетесь живы!

Хотя тут он, конечно соврал. Даже если поджигатели признаются в том, что они сделали и покаются, проживут они недолго. В Сибири шестнадцатого века тюрем нет, наказания тут простые и жестокие. А сжечь священную рощу, чтобы началась война, в которой погибнут сотни и тысячи людей — это очень серьезно.

Бандиты Савве поверили не слишком. В ответ на его слова свистнула стрела, и прошла в пальце от уха сотника. Федор вытащил вторую, но тут грянул выстрел: один из казаков не выдержал и ударил из пищали. Фёдор вскрикнул, схватился за грудь и повалился за борт. Тёмная кровь растеклась по воде.

— Я ж велел — живьём! — разочарованно крикнул Савва, но было поздно.

Лодка отошла на десяток саженей. Михайло и Андрей гребли изо всех сил, Игнат выстрелил из лука Федора. Грянул еще один выстрел — казаки открыли огонь. Михайло взвыл, выронил весло и схватился за простреленное плечо; лодка завертелась.

— Сдавайтесь, дурни! — крикнул ещё раз Савва, но беглецы не услышали — или не захотели.

Игнат бросил лук, схватил весло Михайлы, но увидел, что навстречу выплывает лодка с казаками. С берегов прилетело несколько стрел и вонзилось в лодку бандитов. Андрей Косолап попытался от отчаяния прыгнуть в воду — и тут стрела вонзилась между лопаток; он рухнул лицом на дно лодки. Михайло, пытаясь грести одной рукой, получил вторую пулю — уже смертельную. Разозленные казаки в пылу битвы подзабыли приказ командира «брать живыми».

Игнат остался один. Перестав грести, он схватил лук и быстро расстрелял оставшиеся стрелы. Ни в кого не попал — стрелок, похоже, он был неважный. Лодку прибило к отмели другого берега, где уже ждали казаки. Игнат выпрыгнул на песок, размахивая ножом.

— Не подходите! — прохрипел он.

Но казаки уже окружили его, наставив сабли. Игнат метнулся к ближайшему, размахивая лезвием; тот отскочил; второй, глядя на это, ударил Игната саблей по голове. Она прошла вскользь, но Игнат пошатнулся, обливаясь кровью, нож выпал. Игнат свалился на четвереньки, пытался подняться, но тут сабля пронзила ему грудь, окончив его земной жизненный путь.

Тела убитых бандитов погрузили в лодку и привезли на другой берег, к Савве.

Сотник мрачно осмотрел убитых.

— Жаль, что живых нет… Но делать нечего. Повезли их к Ермаку.

И казаки пошли обратно к стругам.

…- Савва возвращается! — крикнули со стены.

Я пошел на пристань. Туда уже спешили атаман Ермак и другие.

— Ну что? — спросил Ермак, когда нос переднего струга ткнулся в пристань.

Савва Болдырев тяжело спрыгнул на берег и снял шапку.

— Поймали. Только не живыми вышло. На берег их положить?

— Нет, не надо, — ответил Ермак, забрался на струг и подошел к четырем лежащим на палубе телам.

Четверо мужиков в лохмотьях, с грязными всклокоченными волосами и бородами. На первый взгляд — обычные бродяги.

— Сопротивлялись? — Ермак присел на корточки возле мёртвых, вглядываясь в их лица убитых.

— Как бешеные, — кивнул Савва.

— Жаль, что не удалось взять живыми, — сказал Ермак и посмотрел реку. — Очень жаль.

— Они понимали, что с ними будет потом. Решили, что лучше смерть в бою, чем в руках вогулов.

— Что есть, то есть, — сказал Ермак. — Поплыли к вогулам, покажем им поджигателей. Пусть тот охранник, которого ранили, поглядит. Савва, ты с нами. Максим, тоже собирайся. И Матвей, Алып и Ефим-переводчик.

Путь до стойбища вогулов занимал полдня — вверх по Иртышу, потом по притоку.

— Максим, — окликнул меня Савва. — Чего притих?

— Да так, — ответил я. — Думаю обо всяком.

— Чего тут думать! — сказал Савва. — Действовать надо!

Берега в отдалении от Кашлыка становились всё более дикими. Деревья подступали к самой воде, образуя тёмные, почти непроходимые заросли. Где-то там жили вогулы — маленький, но гордый народ, поклоняющийся духам леса и рек. Мы их не трогали, они нас тоже. Хрупкое равновесие, которое чуть не нарушил поджог священной рощи.

Скоро мы увидели поднимающийся над лесом поднимался столб серого дыма — стойбище было близко.

На берегу нас ждали. Человек тридцать воинов-вогулов в меховых одеждах, с луками и копьями. Во главе — Торум-Пек, которого я уже несколько раз видел.

Ермак первым спрыгнул на берег, поднял руку в знак мира.

— Здрав будь, Торум-Пек. Привёз тебе тех, кто рощу жёг.

Вождь молча смотрел на атамана, его маленькие чёрные глаза пристально следили за нами.

— Показывайте.

Казаки вынесли тела на берег и уложили в ряд. Вогулы обступили их полукругом, переговариваясь на своём языке.

— Прикажи принести раненого с рощи, — спросил Ермак. — Пусть посмотрит, они ли приходили.

Торум-Пек что-то сказал одному из воинов, тот убежал, и через несколько минут на чем-то вроде носилок принесли молодого раненого вогула. Он был бледен, но держался.

Посмотрев на тела, он что-то произнес на своем языке.

— Это они, — перевел Ефим. — Он их хорошо запомнил.

— Кто это? — спросил Торум-Пек у Ермака.

— Какие-то бродяги, — пожал плечами атаман. — Мы поспешили за ними вниз по реке. Хотели поймать живыми и поговорить, но те кинулись в драку. Решили, что лучше умрут, сдадутся.

— Жаль, мы бы узнали, кто их послал. Не сами же они это придумали, — сказал вождь.

— Татары это, кто же еще, — произнес Ермак. — И так понятно.

— Доказательств этому нет, — ответил Торум-Пек. — Мы не можем без них объявить Кучума врагом. Если б хоть один из них был живой…

Ермак искоса посмотрел на Савву. Тот опустил взгляд.

Торум-Пек долго молчал, глядя на мёртвых поджигателей. Потом повернулся к Ермаку:

— Ты сдержал слово, казак. Нашёл виновных. Войны не будет.

Весь берег облегченно выдохнул. Войны не хотелось никому — ни нам, ни вогулам. И она завершилась, не начавшись. Отлично.

— Но духов надо успокоить, — сказал Торум-Пек. — Пойдёмте в рощу.

Священная роща находилась неподалёку. Теперь от неё остались лишь обгоревшие стволы вековых кедров, торчавшие, как страшные чёрные пальцы. Запах гари ещё стоял в воздухе.

Старейшины начали готовиться к ритуалу. Принесли берестяные туесы с мёдом, вяленую рыбу, яркие ткани. Всё это сложили перед большим чуром — главным идолом рощи, которому было не меньше трёхсот лет.

Алып подошел к Ермаку и начал что-то шептать ему на ухо.

— Мы тоже должны принести дары, — кивнул Ермак. — Я понял.

Казаки принесли со стругов несколько ножей и пару топоров.

Шаман вогулов — уже другой, не Кум-Яхор — начал петь. Голос у него оказался сильным, гортанным. Он обходил по кругу обгоревшие деревья, выкрикивая заклинания. Другие вогулы вторили, и песнь получалась странной, завораживающей, даже мурашки по коже бежали.

Шаман подошёл к дарам, полил их маслом из глиняного сосуда и поджёг. Пламя взметнулось вверх. Как я понимаю, это был священный огонь примирения.

— Вина снята с казаков, — громко сказал Торум-Пек. — Вина лежит на мёртвых. Духи успокоены.

Ермак кивнул.

— Благодарю за мудрость, Торум-Пек. Мир сохранён.

Назад мы плыли в сумерках. Иртыш был тих, лишь рыба изредка всплескивала. Шли разговоры.

— Жаль, что не узнали, чьи это люди, — вздыхал Савва, чувствуя свою вину. — Вогулы бы к нам союзом стали.

— Станут, — сказал Мещеряк. — Но ещё не время. Они осторожные, выждут, кто сильнее.

— А мы и будем сильнее, — мрачно сказал Ермак.

Я промолчал. Нас было всего четыреста против всей Сибири, хотя мы держались.

Кашлык показался из-за поворота: деревянные стены, факелы. Это наш дом, наша крепость в чужой земле.

— Мир с вогулами! — крикнул кто-то, когда струги ткнулись в пристань.

— Слава атаману! — так же громко ответили со стены.

Глава 14

Лесная ставка Кучума стояла в глубине глухих сибирских дебрей, где густой ельник подступал к самому берегу извилистой речушки. Шатры хана раскинулись на небольшой поляне, со всех сторон охраняемой вооружёнными людьми. Вечерний дым костров тянулся сквозь хвойные кроны, а ветер доносил запах конины и овечьего жира. В воздухе висело тяжёлое напряжение: вести из были тревожны. Неудачи множились одна за другой.

В главном шатре, обитым узорчатыми коврами и украшенным позолоченными блюдами и оружием, сидел хан Кучум. Его суровое лицо с густыми бровями и черной бородой мрачно застыло, глаза горели гневом. В шатер, пригнув голову, вошёл мурза Карачи — ближайший советник хана, человек, привыкший повелевать воинами и внушать страх подчинённым. Но сейчас он держался робко, понимая, что хан не зовёт его для похвалы.

Кучум не сразу заговорил. Он долго смотрел на советника, будто решая, стоит ли тот самого слова. Лишь затем его голос раздался тяжёлым, словно удар плетью:

— Карачи… Зачем ты берёшься за то, что не способен довести до конца?

Мурза склонил голову ниже.

— Повелитель, — произнёс он глухо. — Мы нашли русских бродяг, всё устроили, как было велено. Они подожгли рощу вогулов, и пламя поднялось до небес. Мы рассчитывали, что вогулы объявят войну Ермаку.

Глаза хана блеснули.

— А почему вы их сразу не убили? — резко перебил он.

Карачи вздрогнул, но ответил честно, без увёрток:

— Не успели. Они убежали.

— Убежали? — в голосе Кучума зазвенел металл. — И почему не поймали?

— Не смогли догнать, повелитель, — признался мурза.

Хан встал с ковра, широкие складки его халата распахнулись, тяжёлый кинжал блеснул в ножнах. Он сделал шаг вперёд, и шатёр словно сжался.

— Ермак смог их найти, — прогремел Кучум, — а вы нет? Казаки его настигли беглецов, и теперь они смеются нам в лицо! Они узнали в бродягах поджигателей и сняли обвинения с русских. Война с Ермаком отменилась! Ты понимаешь, что ты сделал? Ты разве мой советник? Нет! Ты глупец, который подставил меня перед всеми.

Мурза упал ниц, прижимаясь лбом к ковру.

— Вина моя велика, хан, — сказал он хрипло. — Я принял удар и заслужил твой гнев.

В шатре повисла тягостная тишина. Слышно было, как за стенами завывал ветер и трещали костры.

Кучум стоял, тяжело дыша. Его руки дрожали от ярости, но он не обнажил кинжала. Он знал, что Карачи ещё нужен ему как опытный воин и преданный человек, пусть и оступившийся. Если разделаться со всеми, кто когда-то провинился, останешься один.

— Ты позоришь меня, — произнёс он наконец, сдержаннее, но всё так же жёстко. — На войне нет места тем, кто надеется на милость или откладывает дело на потом. Надо убивать сразу, чтобы не было следов, чтобы не было языков. Кто упустил врага, тот виноват больше, чем сам враг.

Карачи поднялся на колени, глядя в лицо повелителю.

— Я понял, — сказал он тихо, но твёрдо. — Теперь буду убивать сразу.

Он коснулся лбом ковра ещё раз и медленно отступил к выходу. Когда полог шатра опустился за его спиной, Кучум остался один. Он долго стоял, сжимая рукоять кинжала, и в его глазах полыхала ненависть — к Ермаку, к русским, к собственным людям, которые снова подвели.

А в лагере, среди воинов и служителей, уже ходили слухи: хан кричал на Карачи, и тот едва избежал смерти. Большинство было довольно случившимся — мурзу в окружении хана мало кто любил.

Ветер рвал полог шатра, и казалось, что сама тьма Сибири шепчет хану о предательстве и о грядущей большой войне.

Осень приходит в Сибирь без стука — словно волк из чащи. Вчера ещё Иртыш дышал последним теплом, а нынче утренний иней серебрит траву, и дыхание клубится белым паром в студёном воздухе. Кашлык съёжился, как птица перед бурей. Брёвна почернели от сырости, соломенные крыши блестели после ночных дождей, кони в загонах били копытами — чуяли перемену и тревожились.

Я бродил по настилу вдоль стены города-крепости, что стал нам и пристанищем, и западнёй одновременно и вспоминал новость, от которой нас отвлекло объявление войны вогулами. Но теперь ситуация благополучно разрешилась. В голове висела одна-единственная мысль.

Иван Кольцо жив.

Не порублен саблями в той сече у Чувашского мыса, а томится в полусотне вёрст отсюда, в лапах людей Кучума. Эта весть для большинства была тайной. Нельзя, чтоб татарские лазутчики проведали о нашем знании — тогда они или убьют Ивана, или будут охранят сильнее, или переведут в другое место, которое мы никогда не найдем.

Для казаков Кольцо — не просто сотник, а душа дружины, один из главных людей после атамана. За ним шли в огонь и в воду, не раздумывая.

Перебежчик Якуб-бек не обманывал. Врать ему смысла не было никакого. По словам Ермака, клялся Аллахом и бородой отца, что видел Кольцо живым: исхудавшего до костей, но не сломленного. Глаза горят, спина прямая — настоящий казак.

И теперь у Ермака внутри все кричит: надо идти, вызволять товарища! Но должен быть разум холоден, как утренний иней. Поспешишь — попадёшь в силки.

По реке путь закрыт. Иртыш — дорога на ладони, каждый струг заметят ещё издалека. Татары не дети: либо засаду устроят, либо, завидев наших, уведут пленника в тайгу. А там — ищи ветра в поле. Растворятся в чаще, как дым.

Нужна хитрость. Но какая? Пока ничего толком придумать не могу. Поэтому надо подождать. Пусть атаман сам пока решает, как будем рисковать. Спросит меня — выскажусь.

Сейчас, скорее всего, он пошлёт (или уже послал) Прохора Лиходеева с его молодцами на разведку осмотреть местность и понять, что там можно сделать. Некоторые из них, например, тот же вогул Алып, могут ходить, как тени. Если кто и сможет выведать, где держат Кольцо и можно ли его вытащить, так это они.

А у меня сейчас — своя работа. Та, что никто, кроме меня, не осилит.

…Две идеи терзали меня, пока на повестке дня была надвигающаяся война с вогулами. И они настойчиво требовали воплощения.

Первая касалась оптических прицелов. Безумие для шестнадцатого века, ведь нет ни оптики, ни стекольных мастерских в привычном (да и в непривычном тоже) понимании. Но чем дольше я обдумывал эту затею, тем отчётливее понимал: это не прихоть, а необходимость.

План прост в теории, но дьявольски сложен в исполнении. Первым шагом я собирался попробовать приладить примитивный оптический прицел к нашим гладкоствольным пищалям. Разумеется, не для каждого казака — лишь для особых задач. Линзы, оправы, выверка, крепление… Придётся с нуля налаживать стекольное дело, учить мастеров шлифовке и полировке. Морока немалая, но выполнимая. Это станет первым шагом к невиданной здесь точности стрельбы. Вопрос в том, что гладкоствольное оружие имеет свои пределы, и они часто не зависят от прицела. Пуля, выпущенная из такого ствола, обладает невысокой кучностью.

Второй этап куда амбициознее — ружья с нарезными стволами. Для этого придётся изобрести способы сверления и нарезки канала. Но если удастся — точность возрастёт многократно.

Я не питаю иллюзий: путь этот долог, труден и затратен. Но игра стоит свеч. С оптикой и нарезом можно будет снять вражеского военачальника в самой гуще войска, пробить брешь в переносном щите, достать того, кто командует боем. Пусть таких выстрелов будет немного — каждый из них способен изменить ход сражения.

И всё же… Это оружие для точечных, «хирургических» ударов. А главная наша беда сейчас — не отдельные головы противников, а татарские орды, которые накатывают волнами, сотрясают землю топотом и воздух боевыми кличами. Против такой лавины один меткий выстрел — лишь капля в море. Здесь нужна стена огня и железа, способная проредить наступающие ряды и заставить наступающих дрогнуть.

Именно для этого я готовлю оружие совершенно иного рода, невиданное в здешних краях. В памяти всплыли древние греческие трактаты, описывающие полиболос — многозарядную стреломётную машину, такую, что бьёт не одиночными выстрелами, а непрерывными очередями. По силе одной стрелы она уступает арбалету с «немецким воротом», но на крепостной стене или за частоколом способна обрушить на врага смертоносный град болтов.

Это устройство можно считать прообразом автоматического оружия: оно имело магазин для стрел, механизм перезарядки и позволяло вести огонь сериями.

Полиболос представлял собой гибрид арбалета и торсионной катапульты. Снаружи он выглядел как станковая машина на деревянной раме, с длинным желобом-направляющей для стрел, с магазином сверху и с боковой рукоятью для перезарядки. Главный секрет заключался в том, что стрелять можно было не одиночными болтами с долгой перезарядкой, а непрерывно, пока хватало стрел в магазине.

Основа — массивная деревянная рама, прямоугольная станина из дуба или сосны, стянутая металлическими скобами. Чтобы наводить орудие, её можно поставить на низкие колёса или на поворотную подставку. Длина всей установки достигала двух метров, вес колебался от семидесяти до ста пятидесяти килограммов в зависимости от размера.

Торсионные жгуты — вот главное отличие полиболоса от обычного арбалета, в котором энергия накапливается в упругих плечах.

Здесь же применялся торсионный принцип. По бокам рамы закреплялись пучки сухожилий или жил, стянутые в цилиндрические отверстия. Внутрь каждого жгута вставлялся рычаг — плечо. Когда тетиву отводили назад, плечи поворачивались и скручивали жгуты ещё сильнее. При выстреле они резко возвращались, высвобождая накопленную энергию. Так удавалось достичь значительно большей силы, чем у среднего лука или арбалета.

Плечи были жёсткими деревянными или металлическими рычагами, упиравшимися во внутренность жгутов. Между ними натягивалась толстая тетива из жил. Она двигалась по длинному желобу и разгоняла стрелу.

Жёлоб — длинная деревянная планка, укреплённая посередине рамы, по которой скользили стрелы. Сверху устанавливался деревянный короб, куда закладывалось несколько десятков стрел. Они находились в нём вертикально и по одной падали вниз на желоб при каждом цикле взвода.

Механизм взвода и подачи тоже были одной из изюминок полиболоса. Сбоку находился шестерёнчатый или цепной механизм с ручкой. Когда оператор вращал рукоять, происходило сразу несколько действий:

— каретка с зубцами захватывала тетиву и отводила её назад;

— в этот же момент стопор в магазине отпускал одну стрелу, и она падала на желоб;

— в конце хода тетива освобождалась, и происходил выстрел.

Все эти действия повторялись циклически при непрерывном вращении ручки. Человек крутил ворот, а машина стреляла очередью.

Работа полиболоса выглядела так. В магазин сверху закладывали пачку стрел — порядка двадцати или тридцати. Стрелок становился сбоку и начинал вращать ручку. Каретка тянула тетиву назад. В это время стопор выпускал очередную стрелу, и она вставала в желоб. В конце хода тетива освобождалась, резко летела вперёд и выбрасывала стрелу. Цикл сразу же повторялся.

Таким образом, за одну минуту машина могла выпустить целую очередь болтов — намного больше, чем лучник или арбалетчик.

Полиболос был станковой установкой, слишком тяжёлой, чтобы носить одному человеку. Для обслуживания требовался расчёт из двух — трёх человек: один крутил рукоять, другой следил за магазином и подносил стрелы, третий помогал наводить машину.

Главное преимущество полиболоса заключалось в темпе стрельбы. Обычный арбалет выпускал одну — две стрелы в минуту, если пользоваться поясным крюком для натяжения или «козьей ногой». Арбалет с воротом давал всего один выстрел в минуту или даже в две. Полиболос же, при хорошей настройке — до пятнадцати или даже двадцати, и при этом очень мощных!

Боевой лук имел усилие около тридцати — сорока пяти килограммов. Походный арбалет — от восьмидесяти до ста двадцати. Тяжёлый арбалет с «козьей ногой» достигал ста пятидесяти — двухсот (наши новейшие «многозарядники» с той же козьей ногой — где-то полторы сотни). Арбалет с немецким воротом доходит пятисот-шестисот, а иногда и выше.

Полиболос среднего калибра обеспечивал примерно сто пятьдесят — двести пятьдесят килограммов (а если очень хочется, то можно сделать и триста, хотя надежность от излишка мощности падает).

Полиболос выпускал каждую стрелу чуть слабее, чем арбалет с воротом, но выигрывал плотностью огня. На дистанции около восьмидесяти — ста пятидесяти метров это превращалось в настоящий стальной ливень.

Несмотря на впечатляющие возможности, полиболос не стал массовым оружием — сложно, дорого, а зачастую и ненадежно.

Но здесь он очень выручит.

Пороха у нас почти не осталось. Мы тратим последние порции при редких выстрелах, и каждый заряд приходится беречь, словно он вес золота.

Но если у нас отнимают одно, значит, нужно искать другое.

Что-что, а стрел мы можем сделать сколько угодно. Дерево вокруг нас в изобилии. Время у нас кое-какое есть. К весне, когда разгорятся главные сражения, мы будем готовы.

Судьба бросает нам вызовы, но мы не сдаёмся. Мы не просто цепляемся за жизнь, мы строим свою судьбу здесь и сейчас. Кашлык стал нашим домом, и пусть этот дом новый, непривычный, но он уже напитан нашим потом и нашей кровью. И никто не имеет права отнять его у нас.

Сотник Черкас Александров вернулся из приемной палаты Кремля и стоял около стены вместе со своими спутниками — невысоким худощавый Микитой, в отряде Ермака считавшимся одним из лучших следопытов и охотников, способным выследить любого зверя в сибирской тайге, и широкоплечим Кондратом, чьё спокойствие и рассудительность не раз выручали товарищей в самых отчаянных стычках с татарами Кучума. Все трое проделали долгий путь — полторы тысячи вёрст от Кашлыка, где остался их атаман со всем войском, до самой Москвы, надеясь выпросить у купцов и государя помощь порохом, свинцом и хотя бы каким-то подкреплением.

Лица казаков были мрачны. Отказ Строгановых ещё можно было стерпеть — купцы есть купцы, им надо считать прибыль, а кроме прибыли их мало что интересует. Но отказ самого государя Фёдора Иоанновича и всесильного Бориса Годунова означал, что их отряд в далёком Кашлыке обречён биться с бесчисленными ордами сибирских татар без всякой надежды на помощь.

В этот момент к ним подошел человек, наряд которого сразу выдавал в нём состоятельного московского гостя. На нём был длинный кафтан из дорогого фландрского сукна тёмно-зелёного цвета, отороченный собольим мехом, хотя осенний день стоял тёплый. Из-под кафтана виднелся алый шёлковый зипун, расшитый золотыми нитями. На голове красовалась высокая горлатная шапка из чёрного бархата с собольей опушкой — явный знак особого положения среди московского купечества. Полное лицо его обрамляла окладистая русая борода, тщательно расчёсанная и умащённая благовониями. На пальцах сверкали перстни с камнями, а на поясе висел кожаный кошель, украшенный серебряными бляхами.

Он шёл уверенной походкой человека, привыкшего, что перед ним расступаются. За ним следовали двое дюжих молодцов в кожаных кафтанах, вооружённых саблями — личная охрана. Подойдя к казакам, купец остановился в нескольких шагах, окинул их оценивающим взглядом — от потёртых сапог до выгоревших на солнце папах.

— Здравствуйте, господа казаки, — произнёс он низким бархатным голосом и слегка поклонился. — Дозвольте представиться: Гаврила Никитич Овчинников, купец московский, веду торговлю от Архангельска до Астрахани.

Он сделал паузу, внимательно посмотрел на Черкаса и с лёгкой усмешкой продолжил:

— Что же, сотник Черкас Александров, отказал вам государь наш батюшка в помощи? И Борис Фёдорович, правая его рука, тоже не захотел поддержать вашего атамана Ермака Тимофеевича? Тяжело, должно быть, на душе после такого отказа. Что теперь станете делать?

Черкас резко вскинул голову, рука его легла на рукоять сабли. Глаза потемнели от гнева и подозрения. Микита и Кондрат тоже напряглись, готовые в любой миг выхватить оружие.

— Откуда ты обо мне знаешь? — мрачно процедил Черкас сквозь зубы, сверля купца тяжёлым взглядом.

Гаврила Никитич рассмеялся — смех его был похож на довольное урчание сытого кота.

— Ох, сотник, я много чего знаю! — он развёл руками, блеснув перстнями. — У меня везде люди. Доносят обо всём, что в Грановитой палате делается, да и в других местах Кремля тоже. Деньги, знаете ли, многие двери открывают и языки развязывают. Так что о вашей беседе с государем и Борисом Фёдоровичем я узнал раньше, чем вы за порог вышли.

Черкас молчал, исподлобья глядя на купца. В его взгляде читалась усталость человека, прошедшего долгий путь впустую.

— Не знаю, что буду делать, — наконец выдавил он.

— Как это — не знаешь? — купец изобразил удивление. — Небось к Ермаку Тимофеевичу назад в Сибирь собрался? В Кашлык свой, что у Кучума отбили?

— Получается, что так, — нехотя ответил Черкас. — Не выполнили мы того, зачем шли. Вернёмся с пустыми руками.

Гаврила Никитич покачал головой, изобразив сочувствие.

— Эх, сотник, сотник… Нечего вам в той Сибири делать! Там только погибнуть можно. Кучум новое войско собирает, а у вас ни пороха толком, ни помощи. Сколько вас там осталось с Ермаком? Полтораста? Двести? А против вас тысячи басурман.

Купец сделал шаг ближе и понизил голос до доверительного шёпота:

— Вижу я, люди вы бывалые, бойцы крепкие. Зачем вам погибель? Бросайте Ермака и идите ко мне на службу. У меня дружина есть — несколько десятков отборных молодцов. Станете у меня со временем старшими, поведёте их. Платить буду щедро, двадцать рублей в год, да ещё долю прибыли дам. Будете богаты, сыты, одеты как следует. Жизнь будет спокойная, не то что в сибирских снегах. Что вам эти татары и их бесконечные стычки? Лучше оберегайте мои обозы, лавки и склады. Работа не опасная, зато прибыльная!

Глава 15

Черкас оглядел своих товарищей, затем повернулся к купцу, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица и не поссорится с ним.

— Благодарим за предложение, Гаврила Никитич. Дело серьёзное, надо обдумать. Дай нам время до завтрашнего полудня.

Купец довольно улыбнулся, поглаживая бороду.

— Разумно, разумно… Только не тяните: моё предложение не вечное. Завтра к полудню жду вас у себя на подворье близ Китай-города. Спросите любого — дорогу укажут. А если решите раньше — милости прошу в любое время.

Гаврила Никитич ещё раз окинул казаков оценивающим взглядом, словно уже прикидывая, как использовать их на своей службе. Затем развернулся и зашагал прочь, сопровождаемый охранниками.

Казаки молчали, каждый задумавшись о своём. Первым нарушил тишину Микита:

— Сотник, а может, и впрямь…

— Молчи, — резко оборвал его Черкас. — Не здесь. Пойдём найдём место, где можно спокойно поговорить.

Они двинулись от Кремля в сторону Китай-города. Среди торговых рядов и ремесленных слобод легко было найти кабак или постоялый двор. Ноги сами привели их в узкий переулок близ Варварских ворот, где приютился небольшой кабак под вывеской с кривым нарисованным ковшом и надписью «У дяди Фрола».

Низкая дверь вела в полуподвальное помещение. Спустившись по трём стёртым каменным ступеням, казаки оказались в душном, тёмном зале. Потолок, почерневший от копоти, нависал так низко, что Черкас невольно пригнул голову. Вдоль закопчённых стен тянулись грубо сколоченные лавки, посередине стояли тяжёлые дубовые столы, потемневшие от времени и пролитого вина. У печи, где чадили чугунки с варевом, густо пахло кашей и жареным мясом.

Свет проникал сквозь два крошечных оконца под самым потолком, затянутых бычьими пузырями вместо стёкол. Их мутное сияние смешивалось с чадящими сальными свечами и лучинами в щелях стен. У печи хлопотал хозяин — дородный мужик с лысиною и в засаленном кожаном фартуке поверх холщовой рубахи. Он неторопливо протирал оловянные кружки тряпкой.

В кабаке сидело десятка два посетителей: мелкие торговцы, ремесленники, приказные люди. За одним столом двое стрельцов в красных кафтанах негромко переговаривались над кружками браги. У стены примостился нищий старик в лохмотьях, гревший костлявые руки о плошку с горячими щами. В углу храпел пьяный извозчик, уткнувшись лбом в сложенные руки.

Казаки выбрали стол в самом тёмном углу. Черкас махнул хозяину:

— Эй, дядя Фрол, или кто ты! Неси хлеба, солонины да квасу. И щей горшок, коли не прокисли.

Хозяин крикнул половому, и вскоре на столе появились миски с дымящимися щами, ломти чёрного хлеба, куски солонины и три кружки мутного кваса.

Ели молча. Лишь когда голод был утолён, Черкас отодвинул миску и тяжело вздохнул:

— Ну что, братцы, скажите, что думаете.

Микита вертел в руках пустую кружку, не поднимая глаз:

— Черкас, сложно тут думать. Купец правду сказал. В Кашлыке нас смерть ждёт. Четыреста казаков против тысяч татар? А здесь жизнь сытая, спокойная.

Кондрат жевал хлеб, молчал. Наконец проговорил низким голосом:

— Всё так. Только мы Ермаку присягали. Крест целовали. А он там, в Кашлыке, на нас надеется. Как будем друг другу в глаза смотреть, если бросим?

— Легко смотреть, если глаза будут живы, — со вздохом возразил Микита. — В тепле и сытости жить будем! А что присяга… Смерть рядом ходит, и проку от нас там никакого.

Черкас мрачно смотрел на обоих. В словах каждого была своя правда. Перед глазами вставал штурм Кашлыка, когда смогли отбиться чудом, которое точно не повторится. Вспомнилось суровое лицо Ермака, когда он отправлял их в Москву. Он знал: шансов мало, но пытаться всё же надо.

— Зима скоро, — сказал Черкас. — Реки встанут льдом. Если не поспешим, придётся зимовать в пути. Полторы тысячи вёрст по снегам, без обоза, без припасов — верная смерть.

— Вот видишь! — оживился Микита. — Сам понимаешь, что дело дрянь. Давай остаёмся. Ермак поймёт. Может, он сам уже Кашлык бросил.

— Ермак не уйдёт, — твёрдо возразил Кондрат. — Будет стоять до конца.

В зале становилось душнее. Свечи чадили, запах еды смешивался с потом и дымом. За соседним столом ремесленники пели песню про молодца за Волгой. Стрельцы встали и, пошатываясь, пошли к выходу.

Черкас налил себе квасу, выпил залпом.

— Слушай, Микита, — сказал он, — думаешь, служба у купца — лёгкая? Охранять обозы? Значит — драться с разбойниками. А разбойники кто? Русские люди, бедой на дорогу вышли. Будешь своих резать за купеческое добро? Купцы — первые грабители! Продадут человека за мелкую монету!

— Что татары, что разбойники — какая разница! — огрызнулся Микита.

— Татары — враги, — отрезал Черкас. — Они Русь жгут и людей в полон уводят. А купец тебя пошлёт не только обозы сторожить. Видел, какой он? За богатство и на своих натравит. Захочет — будешь должников трясти, лавки отнимать. И убить прикажет — не воинов, а безоружных. Хочешь таким псом быть?

Микита нахмурился, но промолчал. Кондрат фыркнул:

— Двадцать рублей за простую охрану? Сказки. За такие деньги он из нас душу вытрясет.

Повисла тишина. Кабак наполнялся народом: плотники шумно уселись за соседний стол, требуя вина и закуски.

Черкас вспомнил Сибирь: бескрайнюю тайгу, Иртыш, штурм Кашлыка, товарищей. Все они ждали помощи из Москвы.

— Знаете что, братцы, — вдруг сказал он твёрдо. — Вспомните, как мы Кашлык брали. Нас было пять сотен, а татар — тысяча с лишним. И что? Победили, потому что держались вместе и верили Ермаку.

Он обвёл взглядом товарищей.

— Да, сейчас трудно. Может, и погибнем там. Но погибнем как воины, с честью. А если здесь останемся — всю жизнь помнить будем, что предали товарищей и нарушили присягу. С таким грузом жить хотите?

Микита молчал, опустив голову. Кондрат кивнул:

— Я с тобой, сотник.

Все взглянули на Микиту. Тот колебался, но наконец поднял кружку:

— Эх, пропади оно всё! Видно, не судьба мне купеческим прихвостнем быть. Вернусь с вами. Но если ноги отморожу — тащите меня на себе!

Черкас впервые за день улыбнулся:

— Договорились. Потащим.

Они чокнулись кружками. Квас показался им слаще вина.

— Завтра утром выходим, — сказал Черкас. — До Нижнего по Москве-реке, дальше по Волге и Каме. А там уж как получится. Главное — успеть до больших морозов.

— А купцу что скажем? — спросил Микита.

— Ничего, — ответил Черкас. — Просто не придём. Пусть думает, что хочет.

Они расплатились и вышли на улицу. Осенний вечер был прохладен, но после духоты кабака воздух показался свежим и лёгким. Вдали звонили колокола.

— Пойдёмте на постоялый двор, — сказал Черкас. — Надо выспаться перед дорогой. Путь неблизкий.

Трое казаков зашагали по тёмной улице. Позади остался соблазн лёгкой жизни, впереди — неизвестность, полная опасностей. Но на душе у них стало легче: они приняли единственно правильное решение — вернуться к своим.

Самым трудным в изготовлении полиболоса являются три вещи. Прежде всего, это торсионные жгуты. Их нужно делать из прочных сухожилий — лосиных, оленьих или конских. Сложность не только в том, чтобы набрать нужное количество, но и в обработке: сухожилия требуется очистить, высушить, пропитать жиром и скрутить очень туго. Чтобы они не гнили, нужна постоянная смазка и кожаные чехлы для защиты от влаги.

Второе препятствие — каретка и зубчатый механизм. Это узел, где тетива захватывается, отводится назад и затем освобождается. Нужны зубцы и шестерни, подогнанные с достаточной точностью, иначе всё будет заедать или быстро ломаться. Для кузнеца в наших условиях это тонкая и трудная работа.

Третья сложность — магазин. Чтобы стрелы подавались по одной, требуется специальный отсекатель. Если он заклинит, автоматичность сразу исчезнет. Для надёжной работы нужны одинаковые стрелы и точная подгонка деталей.

Организационные трудности связаны главным образом с добычей сухожилий. Дерево, железо и кожа в Сибири есть, но сухожилия придётся заготавливать заранее. Для одного среднего полиболоса требуется примерно десять — пятнадцать килограммов сухожилий, что означает разделку нескольких десятков крупных животных. Если строить три или четыре машины, понадобится тридцать — пятьдесят килограммов сухожилий! С одной лосиной или конской туши можно получить в среднем от трёхсот до пятисот граммов, так что для одного полиболоса придётся пустить порядка двадцати — тридцати животных.

Реально ли добыть такие количества? Вокруг Кашлыка водилось много лосей, маралов и сохатых. У хантов и манси сухожилия издавна шли на тетивы, нити и обувь, так что это был известный и привычный ресурс, хотя и дорогой. При наличии охотников, а казаки умели охотиться, можно было добыть десятки животных за сезон. Если подключить местных союзников, задачу можно выполнить. То есть изготовление одного полиболоса вполне реально, но создание трёх — четырёх потребует целой охотничьей кампании с заготовкой и сушкой сухожилий, что займёт месяц или два.

На изготовление тоже уйдет время. Подготовка жгутов займёт от недели до месяца. Сборка деревянной рамы у плотников займёт три — четыре дня. Кузнечные работы — изготовление шестерён, осей и зубцов — потребуют от пяти до семи дней на одну машину, и это по меньшей мере! Сборка и наладка добавят ещё три — пять дней. Таким образом, при хорошей организации один полиболос можно собрать за три — четыре недели, при условии что заранее накоплены сухожилия.

Густой дым от жаровни с тлеющими углями медленно поднимался к потолку шатра, смешиваясь с ароматом кедровой смолы и влажного меха. Шатёр мурзы Карачи, главного советника Кучума, стоял на лесной ставке, окружённой вековыми соснами и елями.

Карачи лежал на ворохе медвежьих шкур, его узкие глаза блестели от веселья. Напротив, скрестив ноги, сидел Кум-Яхор — бывший шаман вогулов. Лицо его, изборождённое глубокими морщинами, хранило выражение мрачной сосредоточенности. Между ними стоял низкий столик с остатками трапезы: вяленая оленина, лепёшки из ячменной муки и берестяной туесок с кумысом.

— Ну, рассказывай же, как тебе удалось обмануть смерть? — Карачи, улыбаясь, откинулся на шкуры. — Твои вогулы бросили тебя в реку связанным! А ты выжил! Сидел под водой так долго, что все решили — утонул шаман, пошёл кормить речную нечисть.

Кум-Яхор молчал, глядя на пляшущие языки пламени. Его жилистые руки лежали на коленях неподвижно, будто вырезанные из тёмного дерева. Наконец он произнёс глухим голосом:

— Помогли духи предков.

Карачи расхохотался.

— Духи предков! — выдохнул он сквозь смех. — Ну и хитер же ты, старый шаман! Не иначе с шайтаном в разговоре побывал. Много чудес я видел. Но чтобы духи так явно вытащили человека со дна реки — такого ещё не бывало!

Шаман тяжело взглянул на мурзу. Его глаза скользнули по узорчатым стенам шатра, по развешенному оружию — саблям, лукам, колчанам. Вдали завыл волк, ему ответила стая. Кум-Яхор поёжился, хотя в шатре было тепло.

— Я умею долго задерживать дыхание, — медленно заговорил он. — Этому научил меня ещё в юности старый шаман Ырг-Торум. Он велел нырнуть в священное озеро за камнями силы, что лежали на дне. С тех пор холод мне не страшен. Когда другие кутаются в меха, я могу идти босиком по снегу и купаться в ледяной воде.

Карачи прищурился. Он налил себе кумыса, сделал большой глоток.

— Но даже со всей твоей закалкой нельзя так долго не дышать, — сказал он. — Времени прошло столько, что оленя можно было освежевать и мясо изжарить. А ты всё не появлялся.

Кум-Яхор помолчал, затем махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.

— Река там делает излучину, — сказал он. — Под водой я доплыл до камышей. Нашёл стебель потолще, раскусил его, выплюнул сердцевину и дышал через него, как через трубку. Только кончик торчал над водой, а в зарослях его не различить.

Карачи снова залился смехом. Он хлопал себя по коленям, раскачиваясь, слёзы выступили у него на глазах.

— Ах ты, старый лис! Через камышинку! Вот что значит шаманская хитрость. И долго ты так просидел?

— Пока стемнело, — ответил Кум-Яхор. — Вогулы решили, что я остался на дне навсегда, и ушли. Я выбрался на берег, когда луна зашла за тучи. Отогрелся у костра на охотничьей заимке и ушел к вам.

— Что-то ты снова не договариваешь, — с улыбкой покачал головой мурза. — Сомневаюсь, что через камышинку можно так долго дышать. Скорее всего, кто-то из твоих людей, догадываясь, что тебя могут утопить, заранее бросил тебе на дно какую-нибудь трубку потолще камышинки. Привязал ее к камню и бросил, а ты на дне ее и нашел. А вот через нее, если терпеть холод, уже получится дышать. Не может быть, чтоб у тебя не осталось друзей среди вогулов, даже когда ты поссорился с племенем! Не мог ты ими не обзавестись! Ну да ладно, не буду требовать от тебя раскрыть все секреты. Хахаха!

— Расскажи ещё что-нибудь, — затем попросил Карачи, устраиваясь поудобнее. — Правда ли, что можно в зверя обратиться?

— Это разговор не для весёлых вечеров, — покачал головой Кум-Яхор. — Духи не любят, когда о них болтают попусту.

— Ну хоть про травы поведай, — не унимался Карачи. — Какие лечат, какие разума лишают?

Шаман кивнул. Разговор о травах был безопасным. Он начал неторопливо рассказывать о корневищах сабельника, что растут на болотах, о коре ивы, снимающей жар, о мхе, останавливающем кровь. Карачи слушал внимательно, хотя все равно насмешливо улыбался.

… Староста Кашлыка Тихон Родионович, как обычно, сидел в своей избе. При моём появлении поднял красные от усталости глаза.

— Что случилось, Максим? — хрипло спросил он.

Я сел напротив, наклонился ближе:

— Будем делать метательную машину для стрел. Такую в древности уже мастерили. Она стреляет болтами один за другим, очень быстро. Только вместо пороха — скрученные жилы

Староста посмотрел на меня, наклонив голову.

— Что это за колдовская штука?

— Это не колдовство, — покачал я головой. — Чистое ремесло. Деревянная рама, механизм, ящик для стрел. Я видел описание в книгах. Работает. Но нужны жилы — два пуда минимум, по одному на каждое устройство. Это лосей сорок, наверное.

Тихон Родионович откинулся на лавку, та жалобно скрипнула под его тяжестью.

— Сорок лосей, — медленно повторил он, будто пробуя эти слова на вкус. — Ты хоть понимаешь, что просишь? У нас и на тетивы-то едва хватает. Охотники неделями рыщут по лесам, двух-трёх зверей приведут — и то праздник. А ты — сорок…

— Без этого оружия нам будет тяжело, — отрезал я. — Кучум придёт с тысячами воинов.

Староста покачал головой:

— Не могу помочь, Максим. Нет у нас столько. И не будет. Я не знаю, что придумать!

Я вышел и побрел по Кашлыку, думая, что делать, и вдруг вспомнил об Алыпе.

К счастью, он был в Кашлыке. Сидел на завалинке и точил нож.

— Алып! — окликнул я.

Он поднял голову, в узких глазах мелькнуло любопытство.

— Это я! — ответил он, улыбаясь.

Я решил не ходить вокруг да около:

— Жилы нужны. Много. Лосей сорок, наверное. И быстро. Казаки столько не добудут. А твои люди — смогут?

Алып отложил нож и поводил взглядом по сторонам, размышляя.

— Сорок… — он присвистнул. — Большая охота. Но если выйдет всё стойбище, если старики укажут тайные места — можно. Только какая плата?

— Железо, — сказал я. — Ножи, топоры, наконечники. Много железа!

Глаза Алыпа блеснули. Для его народа железо было дороже золота: с ним охота становилась удачливей, а война — смертоносней.

— За железо — сделаем, — сказал он после короткой паузы. — С трудом, но будет. Однако железа за такую охоту надо будет много!

— Скажи, сколько, — ответил я. — Думаю, Ермак будет не против.

— Хорошо, я поговорю со своими. Только ты зайди к Ермаку, чтоб отпустил меня туда.

— Конечно, — пообещал я.

Глава 16

…Когда я рассказал Ермаку о своём замысле насчет полиболоса (проще называть его полиболом, так тоже верно), и он понял меня с полуслова. Я изложил идею об устройстве, способном метать одну стрелу за другой, и с силой, сравнимой с мощным арбалетом. Подробно объяснил принцип действия, показал схему, описал, какой эффект это даст при обороне Кашлыка. Ермак слушал внимательно, с огромным интересом, в общем, как обычно, когда речь шла о новом оружии. Глаза атамана загорелись. Но как только я сказал, что для изготовления нужны жилы, и не просто немного, а с сорока лосей, настроение вокруг изменилось.

Наш староста Тихон Родионович уже объяснил, что казаки не смогут добыть такое количество зверя. В принципе, этого можно было ожидать. О нашей беседе с ним я сказал Ермаку, но затем сообщил, что позже поговорил с Алыпом, и тот уверен, и что вогулы могут справиться с этой задачей куда быстрее нас (если мы вообще справимся в обозримом будущем). Их опыт в охоте был неоспорим, и леса для них были родным домом, а не как для нас — жестокой и чужой землей.

Вогулы действительно возьмутся за дело, но, к сожалению, не даром. Для них охота — это не забава, а труд, и если мы хотим, чтобы они охотились ради нас, то должны платить. Ермак только кивнул, соглашаясь, и добавил, что мясо всё равно будет нужно, что его можно засолить на зиму, а жилы пригодятся для дела, да и шкурам применение точно найдется.

Короче, он велел мне отправляться к вогулам на переговоры насчет лосей. Взять с собой Тихона Родионовича, Алыпа, десяток-другой казаков, Ефима-переводчика, образцы товаров для обмена (ножей, котлов, гвоздей и прочего).

На следующий день мы уже находились у вогулов. В том же племени, откуда был шаман Кум-Яхор, доставивший нам столько проблем, и из-за сожжения русскими бродягами священной рощи которой едва не началась война между нашим отрядам и всеми вогулами в округе.

Когда мы достигли их селения, оно встретило нас настороженно. Женщины увели детей в сторону, мужчины выстроились с оружием, готовые к любому повороту. Но вскоре появился вождь Торум-Пек. Лицо его было доброжелательно, напряжение спало, настороженность уступила место любопытству — с чем это казаки пожаловали?

Мы коротко объяснили — нам нужно сорок лосей. Причем быстро, и даже очень. Зачем, разумеется, не сказали. Как бы военная тайна (хотя именно так и на самом деле). Затем показали товары на обмен. В принципе, вогулы и так знали, что мы можем предложить, но когда показываешь вещи перед глазами, согласие достигается быстрее, поэтому мы с Тихоном Родионовичем, как два заправских купца, разложили ножи и прочее на земле, сообщив, что все это может перейти вогулам в руки.

Казаки вытащили котлы, разложили топоры, ножи, связки бус и мешки соли. Вождь неторопливо осматривал почти всё: пробовал обух топора о землю, стучал по котлам, пересыпал бусины в ладонях, смотрел, как они переливаются на солнце. Потом он отошёл, собрал старейшин, и они долго переговаривались.

После совета были названы условия: котлы, десятки топоров и ножей, соль, связки бус и еще по мелочи. Я видел, что Тихон Родионович нахмурился, решив, что цена высока. Но другого выхода у нас нет. И Ермак дал указание, и новое оружие нужно. Поэтому, как говорится, по рукам.

Да и ножей у нас, признаться, стало очень много после отбитого штурма. Сотни тел татар лежали под стенами Кашлыка, и у каждого из них было оружие. Сабли вогулам не особенно нужны, это не их, да и ходить с татарскими саблями при условии нейтралитета с Кучумом как-то неудобно и может разозлить татар, а вот ножи — это им только давай. Хороших и разных. Я, честно говоря, думал, что вогулы запросят куда больше. Но в местной торгово-закупочной деятельности я, как выяснилось, пока что не очень разбираюсь.

…Вечерние тени легли на деревянные стены. Я вышел из избы подышать свежим воздухом — в комнате от печи стало душновато, хотя осенние ночи уже были холодными. Даша возилась с ужином, гремела чугунками, и мне хотелось побыть в тишине.

На соседней завалинке сидел Якуб-бек. Не то пленник, не то перебежчик. Бывший советник Кучума. Удрал от него, ожидая расправы после проваленной засады на нас. Несколько дней мы присматривались к нему, но он оказался вроде человеком неглупым, спокойным, без «заскоков» и вечером ему разрешили выходить из избы, сидеть на территории острога. Так, чтобы его не видели. В городке знают, что у нас есть татарин- перебежчик, но кто он и тем более, что он настолько высокопоставленный, для большинства ушей явно лишнее. Хотя, боюсь, со временем информация расползется.

Якуб смотрел в небо, в котором висели звёзды. Заметив меня, он немного подвинулся. Видно, устал от одиночества, хотелось хоть с кем-нибудь поговорить. Хотя пригласить меня открыто к разговору он не решился.

Я подошёл, сел рядом.

— Не спится? — спросил я.

— Думы одолевают, — ответил он по-русски.

Говорил он хорошо, только с лёгким акцентом.

— Смотрю на звёзды. Те же самые, что здесь, что и над юртой. Но жизнь совсем другая теперь.

Мы помолчали. За стеной острога залаяла собака, ей ответила другая. На часах у ворот переговаривались казаки — после недавних событий охрану усилили втрое.

— Странно получается, — сказал я. — Ещё недавно ты хотел нас убивать, а теперь сидим рядом.

— Таковы законы войны, — вздохнул Якуб. — А я воин. Хотя глупо, да. Лучше бы людям жить в мире. Но Кучум сумасшедший. Он жаждет власти, хочет, чтобы ему все подчинялись. По-другому он не мыслит. А рядом с ним мурза Карачи — жуткий негодяй и подлец. От него можно ждать чего угодно. Хотя умен. Очень умен и хитёр.

— Боишься, что он достанет тебя?

— Как не бояться? После той засады на Иртыше столько воинов полегло. Один из родов объявил мне кровную месть. Хан непредсказуем.

В сумерках лицо Якуба казалось измождённым. Человек потерял всё — положение, дом, своих людей. Теперь находился здесь, среди чужих, которые ему не доверяли.

— До острога татары не доберутся, — сказал я. — Стены крепкие, охраны достаточно.

— Сейчас, может, и нет, но ты не знаешь, на что они способны, — возразил он. — Кучум не остановится. Он соберёт всех, кого сможет. Ногаи придут, бухарцы помогут. Он готов положить тысячи воинов, лишь бы вернуть Искер.

Из-за угла показался казак. Это был обход. Увидев нас, он замедлил шаг, внимательно посмотрел на Якуба, потом на меня. Кивнул и пошёл дальше. Якуб заметил этот взгляд и усмехнулся.

— Не доверяют мне твои товарищи.

— А ты бы доверял?

— Нет, — ответил он, пожав плечами. — Я бы тоже следил за каждым шагом. Так и должно быть.

За стенами острога раздался женский смех. Жизнь продолжалась: ужинали семьи, дети засыпали, кто-то что-то говорил о завтрашнем дне.

— Если всё уладится, может, в Москву поедешь? — предложил я. — Там спокойнее будет. И там твои есть.

— Я там буду чужим, — покачал головой Якуб. — Меня не примут за своего, а Кучум убийцу туда всё равно пошлёт. Не сомневайся. Далеко, конечно, но для Кучума расстояние — не преграда. Хотя… посмотрим. Может, и правда уйду. Но здесь меня рано или поздно точно настигнут.

— Кучум действительно готовит войска к весне?

— Да. Огромные силы. Неудача его не остановила. Он хочет во что бы то ни стало захватить Искер. В Бухаре ищет поддержки. Он не пожалеет толпы своих воинов, лишь бы вернуть власть. — Якуб потер виски.

— Придумывают много нового для штурма. Будут использовать огонь, чтобы жечь стены и рогатины. Готовит особую одежду для защиты. И главное — жажда мести. Воины кричат, что отомстят Ермаку за гибель своих при неудачном штурме.

— Так не напали бы — и не гибли.

— Да! — развёл руками Якуб. — Нападают, гибнут, потом мстят за погибших и снова гибнут. И так без конца, пока одна сторона не ослабнет совсем.

Стояла ночь. Только звёзды да редкие огни освещали двор. Из моей избы вкусно пахнуло чем-то жареным — Даша закончила готовить ужин. Якуб поднялся с завалинки, отряхнул полы кафтана — на всякий случай ему выдали казачью одежду.

— Пойду спать, попробую, — сказал он. — Хотя вряд ли получится.

Он ушёл к своей избе — маленькой, с одним окошком, стоящей в тридцати шагах от моей. Дверь скрипнула, потом всё стихло. Я ещё немного посидел, глядя на звёзды. Те же светили сейчас над ставкой хана Кучума. Те же самые, что видели столько войн и смертей на этой земле.

Поднявшись, я пошёл к себе. У порога встретила Даша.

— Остынет всё! С кем это ты там сидел?

— С соседом.

— А, с татарином этим… Осторожней надо с ним.

— Тоскует человек. Дом потерял, людей своих.

— Все равно.

— Хорошо, буду внимателен.

Даша стала накрывать стол. Щи были горячими, хлеб свежий. Я ел и думал о странностях судьбы: ещё недавно этот человек готовил нам гибель, а теперь скрывался среди нас от гнева собственного хана.

За окном посвистывал ветер, шуршали опавшие листья. Осень вступала в свои права. К весне, если верить Якубу, должно было начаться новое кровавое испытание. Но это будет весной. А пока — тихий вечер в остроге и разговор с бывшим врагом на завалинке.

В избе Якуба горел огонёк — видимо, сон к нему так и не пришёл. У ворот переминались казаки-часовые. Где-то ухнул филин.

Вернувшись, я лёг рядом с Дашей. Она сонно прижалась ко мне. В соседней избе сидел без сна Якуб-бек, думая о том, как странно повернулась его судьба и что принесёт ему завтрашний день. А что принесёт — не знал никто. Ни он, ни я, ни те казаки на часах.

Густой туман окутывал лесную ставку хана Кучума. Между вековыми кедрами и пихтами были разбиты многочисленные шатры, из которых поднимался дым костров, смешиваясь с утренней дымкой. Самый большой шатер, обтянутый дорогими китайскими шелками и украшенный серебром, принадлежал хану Кучуму — властителю, потерявшему свою столицу, но не утратившему гордости и жажды мести.

Внутри шатра, устланного персидскими коврами и медвежьими шкурами, хан восседал на низком троне. Его узкие глаза, прищуренные от постоянной подозрительности, следили за входом. Темная борода спускалась на расшитый золотом халат, а в морщинистых руках он перебирал четки из яшмы — единственное, что выдавало его внутреннее напряжение.

— Позовите мурзу Карачи, — приказал хан одному из нукеров, стоявших у входа.

Прошло немного времени, прежде чем полог шатра откинулся, и внутрь вошел мурза. Он опустился на одно колено, приложив правую руку к сердцу в знак почтения.

— Ты звал меня, великий хан?

Кучум долго смотрел на своего советника, словно взвешивая каждое слово, которое собирался произнести.

— Встань, Карачи. У меня есть известие.

Мурза поднялся, ожидая слов хана.

— Мне донесли, — медленно начал хан, не сводя пронзительного взгляда с лица Карачи, — что Якуб-бек не просто жив и скрывается где-то в степях, как мы думали. Он перебежал к Ермаку.

Лицо мурзы словно окаменело на мгновение, затем по нему пробежала тень изумления. Но притворного или настоящего — неизвестно.

— К Ермаку? — голос Карачи дрогнул от неожиданности.

— Да, — хан кивнул, и серебряные украшения на его малахае тихо звякнули. — Этот сын шайтана теперь служит нашим врагам. Живет в их остроге, под их защитой.

Карача резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его лицо исказилось от ярости, кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Проклятый предатель! — выругался мурза. — Как он посмел предать священную присягу! Пусть Аллах покарает его и весь его род до седьмого колена! Мы думали, он просто сбежал, спасая свою шкуру, но чтобы перейти к неверным…

Хан наблюдал за вспышкой гнева своего советника с непроницаемым выражением лица, лишь слегка сощурив глаза.

— Странно, что ты этого не знал, Карачи, — в голосе хана прозвучала едва уловимая нотка подозрения. — Ты должен знать всё, что происходит и в нашем стане, и в стане врага.

Карачи опустил голову, признавая упрек.

— Прости, великий хан. Это моя оплошность. Мы следили за дорогами в степь. Но чтобы к русским… Я выясню, как эта весть прошла мимо моих ушей.

Кучум откинулся на подушки, продолжая перебирать четки. Яшмовые бусины тихо постукивали друг о друга в тишине шатра.

— Его надо убить, — произнес хан.

Мурза кивнул, его лицо приняло задумчивое выражение.

— Буду думать, как это устроить, мой хан.

— Он живет в остроге, — добавил Кучум, — за внутренними стенами Кашлыка. Казаки держат его под охраной, понимают его ценность. Якуб знает слишком много. Каждый день, что он проводит подле Ермака, делает нас слабее. Это будет тяжело сделать, но надо.

Карачи выпрямился, положив руку на рукоять сабли.

— Клянусь душами предков, я найду способ, великий хан. Пусть это будет непросто, но смерть найдет предателя даже за стенами русского острога.

— Делай что должно, — хан махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена. — Но помни — времени мало. Зима близко, и когда реки встанут, будет еще труднее. К тому же возможно весной из Руси могут прийти подкрепления Ермаку.

Мурза поклонился и, пятясь, вышел из ханского шатра. Холодный осенний воздух ударил в лицо после душного тепла, пропитанного запахом курений и бараньего жира от светильников. Карачи прошел несколько шагов от шатра, остановился возле старой лиственницы и, убедившись, что его никто не слышит, тихо пробормотал себе под нос:

— Эх, хан… Если бы ты не был таким сумасшедшим, никуда бы он не сбежал. Всё можно было решить разговором, а не плетью и мечом. А теперь Якуб сидит у Ермака и рассказывает то, что знает о наших силах, о наших слабостях. И всё из-за твоего безумия…

Карачи покачал головой и направился к своему шатру, расположенному неподалеку. По пути он размышлял о том, как выполнить приказ хана. Задача казалась почти невыполнимой. Кашлык теперь превратился в неприступную крепость. После того, как их лазутчикам удалось взорвать пороховой склад — единственная удачная вылазка за последнее время — казаки значительно усилили охрану.

Карачи вошел в свой шатер и сел, погрузившись в размышления. Нужно найти способ, но пока в голову ничего не приходило. Может, дождаться, когда Якуб выйдет за стены? Но вряд ли казаки в ближайшее время это позволят. Подослать убийцу под видом перебежчика? Так надо еще найти фанатика, готового идти на верную смерть. Да и не подпустят казаки его к Якубу.

Снаружи начал накрапывать мелкий осенний дождь, барабаня по натянутой крыше шатра. Где-то вдали выл одинокий волк. В шатер вошел слуга, принес кумыс и лепешки, но Карачи отослал его прочь — есть не хотелось.

Мурза сидел в полумраке, обдумывая план убийства. Якуб был умен и хитер — недаром он столько лет был советником хана. Он наверняка предвидит попытку покушения. К тому же и Ермак не глупец — он понимает ценность такого перебежчика и будет беречь его как зеницу ока.

Но приказ хана нужно выполнить.

Ночь опускалась на лесную ставку. Мурза Карачи при свете масляного светильника строил планы, пытаясь найти способ выполнить невыполнимое — убить человека за стенами вражеской крепости

Дождь усилился, превращаясь в настоящий осенний ливень. Капли воды просачивались сквозь дымовое отверстие в крыше шатра, шипя на углях жаровни. Карачи поднял голову долго смотрел на пляшущие тени на стенах. Никаких идей пока не было, но приказ хана нужно выполнить. Иного пути нет.

…Карачи сидел, пока масло в светильнике почти не выгорело. Наконец он поднялся, накинул на плечи волчью шубу и вышел из шатра. Дождь прекратился, но холодный ветер гнал по небу рваные облака, между которыми изредка проглядывала луна. Мурза прошел через весь стан, кивая часовым, но не останавливаясь для разговоров. Его путь лежал к самой окраине лагеря, где среди корявых берез стоял одинокий шатер.

Этот шатер мало отличался от обычных татарских жилищ.

Карача без предупреждения откинул полог и вошел внутрь. В нос ударил густой запах дыма и трав. В центре шатра тлел небольшой костер, дым от которого поднимался к отверстию, но часть его висела в воздухе, создавая призрачную дымку.

Обстановка шатра была скудной, но странным образом завораживающей. На земле лежал не ковер, а лосиная шкура. Вдоль стен стояли берестяные короба, из которых торчали какие-то корни и засушенные растения. На деревянных подставках были разложены камни причудливой формы, кости неведомых животных, связки перьев.

На противоположной стороне от входа, на низком ложе из еловых веток, покрытых шкурой, сидел старый Кум-Яхор. Увидев мурзу, шаман поднялся.

— Мурза Карачи, — шаман поклонился. — Я… я не ждал тебя в такой поздний час.

— Сядь, — приказал Карачи, сам опускаясь на медвежью шкуру. — И не трать время на церемонии. Ты, я вижу, быстро обживаешься. Вон сколько у тебя всего в шатре.

Кум-Яхор не ответил, сел на свое место, но держался напряженно. Неспроста пришел мурза, ой, неспроста. Что-то случилось, и что-то придется делать. Шаман хорошо помнил, что живет здесь только по милости хана и его мурз — после того как собственные соплеменники хотели убить его за предательство.

— У меня есть дело, шаман, — Карачи говорил жестко, по-военному. — И ты мне поможешь.

— Конечно, — шаман закивал.

— Якуб-бек жив. Он не просто сбежал после падения Кашлыка, как мы думали. Этот сын собаки перебежал к Ермаку. После провала с засадой на реке, где мы потеряли много воинов, он решил спасать свою шкуру у русских. И теперь сидит в остроге Кашлыка под их защитой. Хан приказал мне убить его.

Кум-Яхор понял, к чему ведет мурза. Он должен найти какое-то колдовское средство, способное уничтожить предателя.

— Теперь думай, шаман, — сказал Карачи. — У тебя ведь есть способы, о которых простые воины не знают? Какие-нибудь духи, зелья, тайные тропы?

Кум-Яхор помолчал, потом поднял глаза на мурзу.

— Есть вещи, которые проходят сквозь стены, господин мурза. Есть пути, которые не охраняются стражей. Я… я знаю некоторые старые способы. Опасные способы.

Глава 17

— Мне нужен человек, — добавил Кум-Яхор.

— Какой человек? — удивился Карачи. — Не понимаю тебя. Людей у хана много. Воинов, охотников, следопытов. Всяких! Кого именно ты ищешь?

— Не воина, — шаман покачал головой. — Не охотника. Не верного сына рода.

— Тогда кого же? — рассмеялся мурза.

Кум-Яхор подался вперёд.

— Человека пустого, — сказал он медленно, словно объяснял ребёнку. — Того, кто не верит ни в Аллаха, ни в Христа, ни в духов предков. Кто живёт без цели, без веры — только ради хлеба и пригоршни монет.

Карачи поморщился. Не от того, что презирал таких людей… а поскольку он сам был похож на них. Карачи, как он сам давно признался себе, верил только одному — власти, и ради нее был способен абсолютно на все.

— Зачем он тебе? Такой человек ненадёжен. Предаст при первой опасности, — тем не менее спросил он, едва не добавив «это я хорошо знаю по себе».

— Пустой человек — сосуд без крышки. В него можно налить всё, что нужно, — покачал головой Кум-Яхор.

— И что же ты хочешь в него налить?

Шаман помолчал. Где-то в лесу резко закричала сойка. Дурная примета.

— Всё, что поможет сделать то, что нужно тебе и хану.

— Что именно ты задумал? — посерьезнел мурза.

— Человека без веры можно послать туда, куда не пойдёт ни один воин, — сказал Кум-Яхор, глядя куда-то сквозь мурзу своими стеклянными глазами.

— Говори яснее.

— Найди мне такого. Того, кто ходит между мирами. Я вложу в него то, что нужно. Он станет кинжалом в спине врага.

Карачи покачал головой. Он начинал кое о чем догадываться.

— А если он откажется?

Кум-Яхор рассмеялся.

— Пустой человек не может отказаться. У него нет воли. Он течёт туда, куда его направят. Он не верит ни в богов, ни в духов, поэтому они ему не помогут. Он — дерево, лишенное корней, упавшее в реку судьбы.

Мурза пристально взглянул в глаза шамана. В лесу снова крикнула сойка, раздались какие-то скрипы, шорохи, и Карачи показалось, что деревья сгустились, подошли ближе, подслушивая их разговор.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я пошлю людей. Они найдут тебе пустого человека.

Мурза повернулся и ушёл, не попрощавшись.

— Позови Ахмета и Юсуфа, — крикнул он слуге. — У меня есть для них поручение.

В туманной дымке ранним утром, когда земля ещё дремала под молочным покровом, первый петух только начинал будить спящие селения. Муртаза уже стоял у порога своей избы. Почти сорок пережитых зим оставили на его лице следы — глубокие морщины под глазами, словно тропы, протоптанные годами тревог, и седые нити в жидкой, неровной бороде, которую он то и дело теребил быстрыми пальцами.

Медный крестик, полученный при крещении в Кашлыке от отца Игнатия, холодил грудь под кафтаном — чужой, неприжившийся, как заноза под кожей. Казаки звали его теперь Степаном, но имя сидело на нём криво, как одолженная шуба с чужого плеча. В селении же по-прежнему кликали Муртазой, но с презрительной усмешкой. Ни свой, ни чужой — торгаш без рода и племени.

Его изба стояла на краю деревни, там, где кончались огороды, около Иртыша — водной дороги на Кашлык. Сорок с лишним вёрст пути он знал наизусть. Но страх перед разбойниками был для него меньшим страхом, чем перспектива остаться без прибыли. Жадность гнала его вперёд сильнее любого кнута.

Его отец, мать и брат погибли во время нападения ногайцев. Сестру Гульнару увели в полон — её крики до сих пор иногда звучали в ушах Муртазы холодными ночами. Сам он выжил чудом, спрятавшись в камышах у реки, дрожа от страха.

Торговля стала его жизнью. Он не женился, не обзавелся детьми. Семейная жизнь ему казалась тоскливой — даже более тоскливой, чем его нынешняя.

Соболиные шкурки, переливавшиеся на солнце чёрной водой; тяжёлые бобровые меха; связки вяленой рыбы, пахнущие дымом и солью; горшки с диким мёдом — всё это он скупал у соседей, а потом привозил на продажу в Кашлык. Там брали товар охотно, но смотрели косо. «Степан-татарин», — усмехались они, и в прозвище звучало презрение к перекрестившемуся басурманину.

Отец Игнатий, священник Ермака, крестил его в холодной купели, прекрасно понимая, что вера тут ни при чём. «Может, со временем Господь тронет и это заблудшее сердце», — говорил он себе, глядя, как Муртаза-Степан прячет крестик под кафтаном едва выйдя из церкви. Но тот не искал Бога — ни христианского, ни мусульманского.

Внешне он был неприметен — среднего роста, сутулый от вечного груза котомок и тюков, с беспокойными глазами, которые редко смотрели прямо. Вытянутое, землистое лицо почти никогда не выражало эмоций. На поясе всегда болтался нож с костяной рукоятью и кожаный кошель, который он проверял по десять раз на дню, словно боялся, что монеты растают, как снег.

После того как Ермак взял Кашлык, он стал ездить туда чаще. Муртаза лавировал между мирами, как лодка между льдинами весной — осторожно, расчётливо, всегда готовый изменить курс.

Односельчане презирали его за крещение, но нуждались в его услугах. Кто ещё отвезёт их товары? Кто привезёт соль и железо? Самим торговать — обойдется дороже. Торговать надо уметь. Старый Карабай как-то сказал ему: «Ты как гнилое дерево, Муртаза. Стоишь, пока ветер слабый, но первая буря сломает тебя пополам». Муртаза рассмеялся тогда, показывая, что не верит в проклятия, но ночью долго не мог уснуть, слушая вой ветра.

Страх жил в нём постоянно: перед властью, перед людьми, перед одиночеством, перед собственной тенью. Он боялся татар, шаманов с их бубнами, боялся казацких атаманов, боялся даже снов, где сестра Гульнара звала его из темноты. Но больше всего он боялся остаться ни с чем — без товара, без денег, без этой жалкой, но привычной жизни на краю двух миров.

Иногда, возвращаясь из Кашлыка, он притормаживал лодку и смотрел на дым, поднимавшийся над городом.

Затем он встряхивался и плыл дальше. В кошельке звенели монеты — вот единственная правда, в которую он верил. Всё остальное — Бог, честь, и другое — было для тех, кто мог себе позволить такую роскошь. А он, Муртаза-Степан, мог позволить себе только выжить ещё один день, проскользнуть между жерновами истории, как проскальзывал между казацкими заставами и татарскими разъездами — незаметно, осторожно, с вечной оглядкой через плечо.

…Первые вести о Кучуме пришли с весенним половодьем, когда Муртаза был еще молод. Он только начинал торговать, учась этому странному ремеслу у своего старого дяди, который возил меха в Кашлык ещё при прежних правителях из рода Тайбугинов. Он же научил его сносно говорить по-русски — сказав «пригодится».

На речной переправе поблизости от его села, где люди ждали, пока спадёт вода, заговорили о новом человеке — Кучуме из рода Шибанидов, идущем с юга вместе с ногайцами и бухарцами.

— Сильный воин, — говорил седобородый купец из Тюмени, перебирая чётки. — Правоверный, не то что эти Тайбугины, что с неверными якшались.

Муртаза слушал вполуха, больше думая о том, как выгоднее сбыть связку беличьих шкурок. Великие дела ханов казались далекими, как гром за горизонтом: слышно, но не страшно.

Но гром оказался ближе, чем он думал.

Через месяц на дороге в Кашлык он впервые увидел их людей — отряд всадников, тридцать или сорок сабель. На них были остроконечные шлемы, на поясах кривые сабли. Кони под ними — сытые, холёные, степные скакуны, а не низкорослые местные лошадки. Муртаза едва успел свернуть с дороги, прижавшись к обочине со своей клячей и поклажей. Всадники прогрохотали мимо, не удостоив его взглядом, только пыль осела на лицо и попала в горло.

— Кучумовы люди, — прошептал попутчик, старый татарин. — Теперь их много будет. Новый хан землю под себя гнёт.

В селении говорили о том же. Староста Ахмет-бай, чья борода поседела ещё при Тайбугинах, собрал мужчин у мечети.

— Слушайте все! Отныне дань платим хану Кучуму. С каждого двора — два соболя или пять куниц.

Муртаза почувствовал, как холод пробежал по спине. Два соболя с двора! При Тайбугинах брали один и то не каждый год.

Затем в Кашлыке его ждало новое потрясение. Приехав туда через пару недель, он не узнал города. У ворот стояли новые стражники — рослые, смуглые, с чёрными бородами, заплетёнными в косички. На воротах висели новые знамёна — зелёные, с арабской вязью. На площади, где обычно шумел базар, возвышался помост, а на нём — три головы на кольях.

— Мурзы тайбугинские, — шепнул знакомый торговец железом Карим. — Не захотели покориться новому хану. Теперь для острастки выставили.

Пустые глазницы с кольев будто смотрели прямо на Муртазу, прожигая его насквозь и удесятеряя его страх, его готовность склониться под любую власть, лишь бы выжить и заработать. Он отвёл взгляд и поспешил к торговым рядам, но и там всё изменилось. Новые сборщики дани ходили между лавками, проверяли товары, записывали что-то в свитки. При их виде торговцы съёживались, как мыши при виде кота.

— Эй, ты! — окликнул Муртазу дюжий воин с лицом, изрытым оспой. — Что везёшь?

— Меха, господин, — Муртаза поклонился низко, почти до земли. — Куница, немного бобра…

— Покажи.

Воин небрежно перерыл товар грязными руками, выбрал шкурку, повертел её на свету.

— Это — за появление нового хана, — сказал он и засунул мех за пояс. — Радуйся, что не больше беру.

Муртаза ничего не ответил. А что он мог сказать? Что эта шкурка стоила недель торговли? При Тайбугинах тоже случались поборы, но не так нагло, не средь бела дня, не с такой уверенностью в безнаказанности.

Позже стало ещё тяжелее. В Кашлык прибыли муллы из Бухары — худые, как жерди, с горящими глазами. Они ходили по базару, хватали за рукав, спрашивали:

— Молишься ли ты пять раз в день? Знаешь ли суры? Почему не в мечети в час молитвы?

Муртаза мямлил что-то про торговые дела, но видел — эти так просто не отстанут. При Тайбугинах вера была личным делом: молишься или нет — лишь бы дань платил. Теперь же ислам насаждали силой. На площади при мечети устроили школу, куда сгоняли мальчишек учить арабские буквы. Тех, кто упорствовал, били палками по пяткам.

— Это только начало, — качал головой старый Юсуф. — Кучум хочет сделать из нас всех воинов веры. А кто не захочет — тот головы не сносит, как те мурзы на площади.

Дороги стали опаснее. Отряды Кучума рыскали повсюду, проверяли путников. Однажды у брода через Тобол десяток всадников окружил Муртазу, тыкал копьями в тюки.

— Куда путь держишь?

— В Кашлык, с товаром.

— А может, к врагам хана? К русским? К тем, кто Тайбугиных поддерживает?

— Нет, что вы! Я простой торговец, мне всё равно, кто правит, лишь бы торговать давали…

Его слова прозвучали жалко даже для него самого. Всадники расхохотались, но отпустили, забрав только горшок мёда «на прокорм».

Ночами Муртазе снились воины Кучума. Они стучали в дверь копьями, требовали еду, дрова, одежду, и забирали последнее. Он просыпался в холодном поту, хватался за кошель под подушкой — цел ли? — и долго лежал, прислушиваясь к ночным звукам.

Старый мир рушился на глазах. Купец Ибрагим, с которым он торговал три года, исчез — сказали, бежал. Кузнеца Мамеда, что ковал ножи, забили насмерть за отказ чинить оружие воинам. Даже старый Юсуф стал тише — ездил меньше, говорил осторожнее.

— Раньше знал, к кому идти, с кем договориться, — бормотал Муртаза. — А теперь? Сегодня один начальник, завтра другой. Сегодня одна дань, завтра две. Все грозят, все хотят урвать…

Самым жутким было ощущение зыбкости всего. При Тайбугинах порядок был тяжёлый, но понятный: знал, сколько платить и кому. А теперь? Новые люди приходили волнами, как весенний паводок, смывая старые устои. И Муртаза барахтался этом потоке как щепка, стараясь удержаться на плаву.

Когда спустя годы пришли казаки Ермака, он встретил их почти с облегчением. Да, новые хозяева, да, опять всё сначала. Но после притеснений Кучума, его мулл и воинов, после постоянного страха быть обвинённым в неверии или предательстве даже бородатые казаки со своими крестами казались меньшим злом. Они не заставляли молиться пять раз в день и не рубили голову за малейшие проступки.

…Намаз Муртаза учил ещё мальчишкой, повторяя за отцом нараспев арабские слова, смысла которых толком не понимал. В их селении мечеть была маленькая, покосившаяся, а мулла Габдулла — старый, полуглухой, больше дремавший на солнцепёке, чем учивший вере. Пятничную молитву совершали, когда не забывали. Рамадан держали, когда было удобно. Аллах был где-то далеко, как зимнее солнце — вроде есть, но тепла не даёт.

— Главное — дань вовремя плати, — говорил отец, поглаживая бороду. — А там хоть к шайтану молись, Тайбугинам всё едино.

И правда: при старых правителях вера была делом десятым. Раз в год приедет какой-нибудь бродячий дервиш, расскажет о чудесах Мекки, соберёт подаяние — и дальше. А так — живи, как знаешь. Муртаза знал, когда кланяться, умел произнести «Бисмиллях» перед едой, но сердце его молчало. Вера была как старый кафтан — носишь по привычке, не думая, греет ли он.

Когда пришёл Кучум со своими бухарскими муллами, всё переменилось. За пропущенный намаз можно было получить плети. За торговлю в пятницу — штраф. За то, что сын не выучил суру, — позор на весь род. Муртаза помнил, как худой мулла с глазами, горящими фанатичным огнём, схватил его за ворот прямо на базаре:

— Где ты был во время зухр-намаза? Почему не в мечети?

— Товар стерёг, уважаемый хазрат, — промямлил Муртаза, чувствуя холодный пот на спине.

— Товар! Проклятые шкуры важнее вечной души?

Мулла плюнул ему под ноги и ушёл. А Муртаза ещё долго стоял, не зная, что делать.

А потом появился Ермак.

Муртаза стоял на площади Кашлыка в толпе и смотрел, как казаки в помятых кафтанах водружают крест. Женщины причитали, старики качали головами, молодые переглядывались. А Муртаза думал только об одном: как теперь торговать? Примут ли его новые хозяева?

Ответ он получил быстро. На десятый день после взятия города он попытался войти в лавку с товаром. Бородатый казак с обветренным лицом преградил ему путь:

— Куда прёшь, басурман?

— Торговать, господин. Меха привёз, хорошие…

— Басурманам здесь не место! Ладно, показывай, товар!

Муртаза пустили, но ему было страшно. Понаблюдав, он заметил, что даже к вогулам и остякам отношение лучше, чем к татарам. Их легко допускали к торговле, на них презрительно не смотрели, не подозревали в них врагов.

Решение созрело к вечеру.

Отец Игнатий оказался невысоким, коренастым человеком с руками кузнеца и глазами ребёнка. Когда Муртаза, запинаясь, объяснил, зачем пришёл, священник долго смотрел на него, будто заглядывал в душу.

— А есть в тебе вера? — спросил он наконец, без осуждения.

— Есть, — обманул Муртаза.

Отец Игнатий вздохнул, явно сомневаясь в его словах.

— Господни пути неисповедимы. Я крещу тебя, татарин, не ради твоей выгоды, а ради надежды, что однажды ты почувствуешь благодать.

Холодная вода купели обжигала тело, пока отец Игнатий читал молитвы на непонятном языке — не арабском, другом, но таком же чужом. Медный крестик лёг на грудь.

— Отныне ты Степан, — сказал священник. — Иди с миром.

Муртаза-Степан вышел из церкви, надеясь, что его жизнь станет проще.

В селении новость о его крещении разнеслась быстрее весеннего паводка. Карабай, тот самый, что когда-то сказал ему про гнилое дерево, встретил его без приветствия:

— Продал душу за медяки. Отрёкся от отцов и рода. Знаешь, кем ты теперь стал?

— Кем? — спросил Муртаза устало.

— Пустым сосудом. Ни наш, ни их. Чужой бог тебя не примет. Будешь блуждать, как неприкаянная душа.

Некоторые соседи стали обходить его стороной. Дети смеялись: «Муртаза-урус! Муртаза-урус!» Сосед Рахим сказал ему прямо на улице:

— Ты продажная тварь.

Но многие делали вид, что ничего не изменилось, и тихо стучались в его дверь:

— Надо в Кашлык товар отвезти…

Страх жил в нём постоянно. Каждый раз, встречая на дороге кучумовцев, он ждал смерти. Вот сейчас кто-то крикнет: «Это же Муртаза! Тот, что крестился! Предатель!» — и тогда сабля, если повезёт, или кол, если нет. Хотя со временем вроде воины хана перестали лютовать — хан пытался заручиться всеобщей поддержкой, а пролитие крови не всегда этому помогает.

Однажды его остановили пятеро всадников — молодые воины со злыми глазами.

— Ты кто? — спросил главный, юнец с пушком на щеках.

— Торговец, — ответил Муртаза, радуясь, что не надел крестик.

— Мусульманин?

Сердце ухнуло вниз. Солгать? Сказать правду? Он выдавил:

— Я торгую со всеми. И с правоверными, и с русскими.

Джигиты переглянулись. Кажется, они все поняли. Главный сплюнул:

— Торгаш поганый. Таких, как ты, надо вешать первыми. Но сегодня твой день — катись. В другой раз не жди пощады.

Они ускакали, оставив его в холодном поту. Тогда он понял: крестик не защита, а метка. Для своих — предатель, для чужих — всё равно басурман, только крещёный.

Постепенно татарские соседи смирились: есть такой Муртаза-Степан — ни рыба, ни мясо, но полезен. Казаки привыкли к «своему татарину», который исправно возит товары, тих и услужлив. Он научился жить в щели между мирами, как мышь между стенами — незаметно, тихо, всегда готовый юркнуть в нору.

Иногда ночью он пытался молиться. Начинал с «Бисмиллях» — и слова застревали. Пробовал «Отче наш» — звучало фальшиво. В конце концов просто лежал молча, глядя в темноту, где не было ни Аллаха, ни Христа — только пустота и страх.

…Спустя несколько дней Карачи зашел в юрту к Кум-Яхору, и, глядя на него своим привычно насмешливым взглядом, произнес:

— Нашли мы человека, которого ты просил найти. Пустого, не знающего, зачем живет, без веры, без защиты богов.

Приветствую всех читателей! Эта глава не слишком остросюжетная, но, думаю, она важна, чтобы немного показать мир, в котором жили люди в этих краях до прихода Ермака, да и после.

Глава 18

Солнце клонилось к закату, окрашивая воду Иртыша в медные тона. Муртаза, которого русские купцы звали Степаном, налегал на вёсла своей промасленной лодки. Днище скрежетало о прибрежную гальку, когда он вытащил судёнышко на отмель. В узле лежали связки непроданных шкурок — день в Кашлыке оказался не слишком неудачным, но и не провальным.

— Схожу к кузнецу, — вслух размышлял Муртаза, перекладывая меха в заплечный мешок. — Обменяю на что-нибудь подковы.

Муртаза не спешил домой: там его никто не ждал. Он уже поднимался по тропе от берега, когда услышал шорох в кустах. Инстинкт, выработанный годами одиноких странствий, заставил его насторожиться. Но было поздно: из зарослей ивняка бесшумно вышли татары. Четверо… нет, пятеро.

Муртаза сразу понял — это не простые джигиты. Дорогие кожаные доспехи, на поясах висели сабли с серебряной насечкой, шлемы украшали конские хвосты. Это были воины хана Кучума, причем явно из лучших его отрядов. Но что им нужно от простого торговца?

— Ассаламу алейкум, уважаемые, — поклонился Муртаза, стараясь говорить спокойно. — Чем могу служить воинам великого хана? Может, меха посмотреть? Все отборное, прямо из Кашлыка везу…

Старший — бородатый татарин с рубцом через всё лицо — молча подошел к нему вплотную. Остальные сомкнулись полукольцом, отрезав Муртазе путь к отступлению, хотя никуда бежать он и не собирался.

— Братья, я честный торговец, — заговорил он быстрее, чувствуя, как пересыхает горло. — Никого не обманываю. Если что не так…

— Садись, — коротко бросил бородатый, указывая на землю.

Муртаза опустился на колени, мешок с мехами выскользнул из рук. Младший из воинов, почти мальчишка, поднял ношу и небрежно закинул на плечо.

— Руки, — приказал старший.

Кожаный ремень больно врезался в запястья.

— Господа воины, объясните хоть, в чём дело? Я ведь свой, татарин по крови…

Удар рукоятью сабли в живот оборвал его слова. Пока он, задыхаясь, хватал ртом воздух, на глаза опустилась грубая ткань с запахом конского пота. Мир превратился во тьму.

Чьи-то руки подхватили его под локти, поволокли вниз по склону. Ноги путались в траве, спотыкались о коряги. Послышался плеск воды — его бросили в лодку. В нос ударил запах смолы и сырой древесины.

— Куда вы меня? Что я сделал? — прохрипел Муртаза.

В ответ — тишина. Только скрип вёсел и всплески воды. Лодка покачивалась, временами задевала мели. По звукам Муртаза понял: идут три лодки вверх по течению, ближе к правому берегу.

Время тянулось мучительно. Спина затекла, руки онемели. Когда он попытался приподняться, чья-то нога вдавила его обратно.

— Молчи и лежи, — прошипел голос над ухом.

Солнце уже село — даже сквозь повязку чувствовалась тьма. Прохладный воздух реки сменился запахом соснового леса. Лодки пристали к берегу.

Его вытащили, поставили на ноги. Земля качалась под ним после долгого пути. Рядом фыркали кони, звякала сбруя.

— На коня его, — распорядился старший.

Муртазу подсадили в седло, сзади уселся воин, крепко придерживая пленника. Отряд двинулся лесными тропами. Ветки хлестали по лицу, лошади осторожно выбирали путь. Иногда приходилось спешиваться и вести их за повод.

«Зачем такие сложности? — лихорадочно думал Муртаза. — Хотели бы убить — сделали бы это сразу. Ограбить? Что взять с мелкого торговца? Нет, везут куда-то… и явно не для добра».

— Братья, послушайте, — рискнул он, когда отряд остановился на водопое. — Я никому не враг. Торгую честно — и с русскими, и с нашими. Если кто наговорил…

Кто-то сдёрнул с него повязку. В лицо ударил холодный воздух. Вокруг — чёрный лес, звёзды едва пробивались сквозь кроны. Старший поднёс бурдюк:

— Пей и молчи. Скоро всё узнаешь.

Повязку вернули, и путь продолжился.

Муртаза потерял счёт времени. Когда отряд наконец остановился, он услышал запах старого кострища и сырой травы. Его вытащили из седла, поставили на колени и сняли повязку.

Он оказался на небольшой поляне, окружённой елями. В центре чернели остатки костра и сгнившие брёвна. Место выглядело чужим и страшным.

Кроме пятерых воинов, на поляне были ещё трое татар. Один — в богатом халате и собольей шапке — явно был знатным мурзой. Старший из воинов склонился к нему и что-то прошептал. Мурза шагнул вперёд, лицо его озарила луна.

Муртаза вздрогнул: когда-то он видел этого человека издалека в Кашлыке. Приближённый Кучума.

— Муртаза, — голос мурзы звучал спокойно и насмешливо. — Или теперь тебя звать Степаном?

Торговец молчал: что бы он ни сказал, его судьба уже решена.

Мурза обошёл его, разглядывая его.

— Говорят, ты принял крест русского бога. Говорят, торгуешь с казаками Ермака. Хотя с ними многие торгуют…

Он сделал знак. Воины отступили, оставив Муртазу одного. Только теперь тот заметил ещё одну фигуру — старого шамана.

Шаман молча обошёл вокруг Муртазы, разглядывая его, словно жертвенное животное. Потом начал собирать валяющийся хворост, двигаясь неторопливо, размеренно, как человек, совершающий привычный обряд. Сухие ветви можжевельника легли крест-накрест, сверху он положил полоски осиновой коры.

Огонь вспыхнул быстро, но дым от него стелился не вверх, а низко, расползаясь по поляне белёсым туманом. Запах был удушливый — смесь хвои, гнили и чего-то приторно-сладкого.

Оцепеневший Муртаза с ужасом наблюдал за ним.

Кум-Яхор достал из-за пояса кожаный мешок, развязал ремешки. Внутри оказался берестяной туес, запечатанный воском. Шаман поддел ногтем печать, и по поляне распространился тяжёлый запах — словно перебродивший кумыс, смешанный с полынью и чем-то гнилым.

Старик поставил туес у огня и достал несколько свёртков. В первом оказались сушёные грибы — маленькие, сморщенные, с красноватыми шляпками. Кум-Яхор бросил щепоть в костёр — дым сразу стал гуще.

Из второго свёртка шаман высыпал серый порошок — толчёные корни неизвестного растения. Он всыпал их в туес: жидкость внутри зашипела и забулькала. Над сосудом поднялся сладковатый пар, от вдыхания которого во рту появился металлический привкус.

— Пей, — протянул Кум-Яхор туес.

Муртаза попятился, но за спиной сверкнула сталь: один из воинов приподнял саблю. Остальные сомкнули кольцо.

— Пей, — повторил шаман. — Или твоя кровь прольётся здесь. Духам всё равно, чья жизнь насытит их.

Муртаза взял туес дрожащими руками. Жидкость внутри была мутной, маслянистой, с радужными разводами на поверхности, это было заметно даже в полумраке. Запах бил в ноздри, вызывая спазм в горле.

— Это яд… — выдавил он.

— Нет, не яд, — сказал шаман. — Пей, или твоё тело склюют вороны.

Первый глоток обжёг горло, словно расплавленный металл. Второй заставил желудок сжаться. На третьем земля ушла из-под ног.

В голове зазвенело. Очертания предметов расплывались. Лица воинов превратились в тёмные пятна с белыми прорезями глаз. Костёр вырос до размеров избы, языки пламени извивались, как змеи, раскрывая огненные пасти.

Ноги отказали, и Муртаза рухнул на колени, уронив туес. Мир качнулся, как палуба в шторм.

Кум-Яхор достал бубен, обтянутый кожей, с костяными подвесками. Первый удар прогремел, как гром, хотя шаман едва коснулся его. Второй откликнулся в груди Муртазы — будто ударили в самое сердце.

Ритм усиливался: бум-бум-бум. Шаман запел низким гортанным голосом. Муртаза не понимал слов, но они проникали прямо в мозг, минуя уши.

— Смотри на меня, — приказал Кум-Яхор.

Муртаза поднял глаза и увидел, что глаза шамана светятся жёлтым, как у волка. Или это казалось? Реальность расплывалась. Воля ускользала, как вода сквозь пальцы.

— Ты поедешь в Кашлык, — голос раздавался отовсюду: с неба, из земли, изнутри черепа. — Будешь торговать, как обычно. Но там, за стенами острога, есть татарин. Предатель. Тот, кто продал хана русским псам.

Перед глазами Муртазы возник образ: смуглое лицо с острой бородкой. Оно менялось — то звериная морда с клыками, то дымное пятно, то снова лицо.

— Ты найдёшь его, — продолжал шаман. — Узнаешь среди тысяч. И убьёшь. Ножом, ядом, верёвкой во сне. Неважно как. Главное — он должен умереть.

— Я… не убийца, — прохрипел Муртаза.

— Ты сделаешь это, — Кум-Яхор ударил в бубен так, что звук резанул тело болью. — Это приказ духов. Когда увидишь его — рука сама потянется к ножу. Это будет, как дыхание. Ты не сможешь остановиться.

Шаман бросил в огонь ещё щепоть грибов. Дым стал плотнее, и Муртаза видел лишь жёлтые глаза шамана и лицо предателя, всё глубже врезающееся в память.

— Повтори, — велел Кум-Яхор.

— Я… я найду татарина в Кашлыке, — голос Муртазы звучал глухо.

— И?

— Убью его.

— Почему?

— Потому что духи велели.

Шаман наклонился так близко, что дыхание старика, пахнущее тленом, коснулось лица пленника.

— Ты забудешь эту ночь, — прошипел он. — Но приказ останется. Глубоко внутри, как заноза. Ты не будешь знать почему, но, когда увидишь его, — убьёшь.

Последний удар бубна прогремел, и тишина накрыла поляну. Только потрескивал костёр, да вдалеке ухнула сова.

Муртаза рухнул лицом в мох. Сознание ускользало. Последнее, что он услышал, был голос мурзы:

— Отвезите его обратно. И верните товар.

…Муртаза очнулся он на берегу Иртыша, там, где вытаскивал лодку. Солнце уже поднялось. Голова раскалывалась, во рту стоял вкус золы. Лодка — на месте. Мешок с мехами рядом. Даже кошель при нём.

— Что со мной случилось? — проговорил Муртаза.

Но память отказывала. Он попробовал еще несколько раз пройти по ее темным коридорам, но в сознании неизменно вспыхивало лицо какого-то старого колдуна, останавливающее его своим взглядом.

Поляна опустела. Воины увели Муртазу — он шёл, покачиваясь, словно сомнамбула: остекленевшие глаза, лицо без выражения. У догорающего костра остались лишь мурза Карачи и Кум-Яхор. Шаман присел на корточки и палкой разгребал угли.

— Ну что, получится? — Карачи скрестил руки на груди, глядя на старика сверху вниз.

Кум-Яхор не спешил с ответом. Он бросил в угли щепоть порошка — пламя вспыхнуло зеленоватым светом, на миг озарив его морщинистое лицо.

— Должно выйти, — наконец произнёс он, не поднимая глаз. — Духи приняли жертву. Торговец сделает, что должен.

— Он не вспомнит, кто его подговорил? — в голосе мурзы прозвучало беспокойство. — Если русские схватят его и начнут пытать…

Шаман усмехнулся сухо, как шуршит ветер в мёртвых листьях.

— Не вспомнит. Проснётся на берегу и не поймёт, что было. Приказ останется глубоко внутри, как заноза. — Кум-Яхор поднялся, отряхнул колени от мха. — Да и не выживет. Он обречён.

Карачи усмехнулся. В отблесках углей старик казался ещё древнее — будто пришёл из времени, когда по этим местам ходили чудовища из легенд.

— Так можно с любым? — спросил мурза, и в голосе смешались интерес и опасение. — Любого человека превратить в орудие смерти?

Кум-Яхор покачал головой.

— К сожалению, нет. Я же говорил тебе, мурза: только «пустого» — того, кому не за что держаться. Муртаза ни во что не верит. Ни в Аллаха, ни в русского Бога. Крест принял ради выгоды, семьи нет, друзей тоже. Пустой сосуд, куда легко влить чужую волю. Попробуй то же с искренне верующим или с тем, у кого есть любимая жена и дети, — не выйдет. Там защита, которую даже духи не пробивают.

— Понял, — Карачи поёжился от холода. — Ладно, уходим. Скоро рассвет, нам ещё далеко скакать. На днях узнаем, удалось ли нам то, что мы задумали.

Он повернулся к лошадям, но лес вокруг поляны вдруг замер: стих ветер, листья перестали шевелиться. В мёртвой тишине раздался вой — долгий, тоскливый, не похожий на голос ни одного из животных.

Кони всхрапнули, забили копытами. Один из воинов выругался, удерживая рвущегося с привязи скакуна.

— Что это? — Карачи невольно положил руку на рукоять сабли.

— Знамение, — спокойно ответил Кум-Яхор. — Духи леса почуяли кровь. Ту, что прольётся в Кашлыке.

Вой протянулся снова, и ему откликнулись другие голоса — целый хор. По поляне пробежал порыв ветра, взметнув искры из догорающего костра. На миг они закружились в воздухе, словно огненные осы, сложились в искажённые болью лица — и рассыпались.

Карачи покачал головой.

— Недоброе дело мы замыслили, — усмехнулся он. — Очень недоброе.

— Иного пути нет, — отрезал Кум-Яхор. — Ты просил меня, я сделал.

— Знаю, знаю, — махнул рукой мурза. — Хан велел — мы исполнили.

— Торговец продался за деньги, — скривил губы Кум-Яхор. — Такие не невинны, мурза. Они просто пусты. А пустоту всегда заполняет либо свет, либо тьма. Мы лишь выбрали.

Вой стих так же внезапно, как начался. Вернулись обычные звуки ночи — шорох листьев, далёкий крик совы, треск сучьев в темноте.

— Духи успокоились, — констатировал шаман. — Жертва принята. Дальше — дело судьбы.

Карачи ещё раз оглядел поляну. Затем кивнул в сторону коней:

— Поехали. Чем быстрее уберёмся отсюда, тем лучше. Это место теперь проклято.

Кум-Яхор не спорил. Он затоптал последние угли, коротко пробормотал на древнем языке — то ли молитву, то ли заклинание — и направился к лошади.

…А Муртаза уже плыл по тёмной реке навстречу своей судьбе, не ведая, что несёт смерть в руках и сам станет её жертвой. В голове звучал один-единственный приказ, выжженный колдовством древнего шамана: «Убить татарина в остроге. Во что бы то ни стало.»

Муртаза переступил порог своей избы, и ноги подкосились. Он схватился за косяк, тяжело дыша. В голове всё ещё звенело, но к звону добавился странный шёпот — не слова, а скорее пульсирующий гул в висках: надо вернуться, надо в Кашлык, прямо сейчас.

Он попытался дойти до лавки, но на полпути замер. Глаза остекленели, взгляд уставился в пустоту. Минуту, может две, он стоял неподвижно, как деревянное чучело. Потом встряхнулся, моргнул, и движение продолжилось, словно ничего не случилось.

«Что со мной?» — подумал Муртаза, наливая воду из кадки. Руки дрожали, вода расплескалась на пол. Он сделал несколько жадных глотков, но жажда не утихала. В груди горело что-то чужое, требовательное.

В Кашлык. Сейчас. Татарин в остроге.

Слова возникали сами собой — чёткие, как удар колокола. Муртаза выронил ковш. Что за татарин? Какой острог? Но мысли путались, расползались. Оставалось только жгучее желание — плыть обратно.

Он вышел из избы, захватив мешок с мехами. Ноги сами вынесли его к берегу. Соседский мальчишка, увидев его, окликнул:

— Муртаза, ты чего? Только ж приплыл!

Муртаза не ответил. Он уже оттолкнул лодку от берега и налёг на вёсла.

Обратный путь занял меньше времени. Муртаза грёб механически, не чувствуя усталости. Иногда он замирал с вёслами в руках, и тогда лодку носило по течению. Глаза стекленели, лицо становилось восковым. Через минуту-другую он «возвращался» и грёб с удвоенной силой.

Солнце клонилось к закату, когда показались стены Кашлыка. Деревянный острог на высоком берегу, башни с пушками, пристань со стругами. Муртаза причалил к знакомому месту — небольшой пристани для торговцев, отдельно от казачьих судов.

— Степан? — удивился дежурный стрелец. — Ты так быстро вернулся?

— Надо продать еще, — машинально ответил Муртаза. Голос был глухим, бесцветным.

Стрелец пожал плечами: мало ли что торговцам в голову взбредёт. Крещёный татарин здесь был почти своим.

Торговые ряды уже закрывались. Муртаза подошёл к одному из купцов — тучному пожилому Махмуду.

— Муртаза? Опять ты? Ты ж только недавно отсюда?

— Нужно… кое-что выменять, — Муртаза достал шкурку горностая. — На соль.

— Соль? — изумился Махмуд. — Зачем тебе столько соли? Ты ж мясо никогда не засаливал вроде.

— Надо, — глухо произнёс Муртаза.

Купец пожал плечами, но обменял. Муртаза спрятал мешочек с солью, сам не понимая зачем.

— Поздно уже, — заметил Махмуд. — Домой не поплывёшь?

— Переночую здесь.

Он направился в татарскую слободку, где ещё жили семьи, оставшиеся после бегства Кучума. Несколько изб держали ночлег для приезжих торговцев.

В знакомой избе его встретила старуха.

— Переночевать можно?

— Можно.

Он расплатился, прошёл в тесную каморку с лавкой и охапкой соломы. Сел и застыл, глядя в стену. Старуха заглянула, предложила похлёбку — он не ответил. Она махнула рукой и ушла.

Сгустились сумерки. В остроге зажглись факелы, костры во дворе. Муртаза встал. Движения были плавными, как у человека, идущего во сне. Он вышел из избы, не попрощавшись.

Татарин в остроге. Убить. Сейчас.

Голос в голове стал громче, настойчивее. Перед глазами всплыло смуглое лицо с острой бородкой. Он знал, что никогда не видел этого человека, но был уверен — узнает его безошибочно.

Муртаза подошёл к воротам острога. Ворота были открыты, по бокам стояли два казака. Один из них — Семён, балагур, Муртаза с ним несколько раз разговаривал. Характер у Семена был очень веселый.

Но сейчас Семен очень удивился.

— Степан? Чего ночью пришёл?

Муртаза остановился в тени, чуть поодаль. Через проём он увидел внутренний двор. У костра на бревне сидел человек в казачьем кафтане, но это был не казак. Татарин. Лицо — то самое из видения.

Убить. Сейчас.

— Ты чего молчишь? — насторожился второй казак.

Муртаза не ответил. Он смотрел на татарина, и его руки дрожали, глаза наливались кровью. Нож под кафтаном жёг бок.

— Степан, да что с тобой? — Семён протянул руку к его плечу.

Муртаза вдруг сорвался с места. Одним рывком он проскочил между стражниками. Казак попытался схватить его, но толчок отшвырнул казака к воротам.

— Тревога! — закричал второй, выхватывая саблю.

Но Муртаза уже мчался к татарину. В его глазах не было ничего человеческого.

Тот вскочил, ошеломлённый. Первый удар ножом пришёлся в плечо, второй — под рёбра, третий — в живот. Татарин рухнул на землю, крича от боли.

Подбежавший Семен всадил саблю в бок Муртазы, потом еще раз, но тот, словно не замечая, продолжал бить ножом, хрипя, как зверь.

Из-за угла появился какой-то казак с саблей в руке. Должно быть, прибежал на шум. Муртаза узнал его — Максим. Тот самый, который делал оружие. Сейчас он уважаемый человек у Ермака. Весь в чужой и в своей крови, с ножом в руке Муртаза кинулся на Максима.

Глава 19

Я отмахнулся саблей. Клинок со звоном встретил нож Муртазы, отведя его руку в сторону.

А затем прилетавший из-за спины торговца удар чуть не разрезал его пополам.

Семен, который, стоя на воротах острога, не пропускал без шуток ни одного человека (включая Ермака, который реагировал на это с ухмылкой, дескать, «мели, Емеля, твоя неделя»), на этот раз шутить на стал.

Схватив саблю двумя руками, он ударил сверху вниз так, что лезвие разрубило торговцу плечо и застряло посередине груди.

От такого не выживают ни люди, ни демоны, захватившие душу Муртазы.

Все закончилось. Бездыханное тело торговца упало на землю, а над ним стоял балагур Семен — в этот раз не смешной, а страшный, с искаженным от ярости лицом и залитый чужой кровью.

Я подбежал к Якуб-беку, но было уже поздно.

Мертв. Нож, помимо прочего, вошел в область сердца. Остекленевшие глаза бывшего советника Кучума смотрели в темное небо.

— Максим! Ты цел? — Семён кинулся ко мне.

— Цел, — я вытер лоб.

Руки дрожали от напряжения.

— А татарин — нет…

— А он — нет, — кивнул я.

— Что это вообще было? — к нам подбежал, держась за голову, второй стоявший на воротах казак. Как я понял, Муртаза его толкнул, и тот влетел в ворота.

— В него что, черти вселились⁈

— Не знаю, — покачал головой я. — Как-то очень похоже.

Двор заполнился казаками. Ермак в расстёгнутом кафтане, Матвей Мещеряк, Савва Болдырев, Лука Щетинистый, Прохор Лиходеев да и все остальные.

— Что тут стряслось? — Ермак смотрел на два окровавленных тела.

— Степан-торговец на Якуба напал, — доложил Семён. — Как бешеный налетел. Силища откуда-то взялась — Фрол его за руку схватил, так он его отшвырнул, как щенка! Да, Фрол? Вот он, стоит, качается. Башкой так о ворота приложился, что я подумал — нет у нас больше ворот. Но вроде уцелели. И голова его тоже в сохранности. Как ты думаешь, атаман, будет он теперь лучше соображать? Говорят, что если голове дать легкую встряску, то это ей только на пользу пойдет. А Фрол, конечно, туговато соображает. Я ему говорю — думай живее, а то сотником не станешь, а он в ответ — «стану, начальству голова нужна только затем, чтоб указания раздавать».

Семен быстро отошел от боя и вернулся в свое обычное состояние.

— Степан? Крещёный татарин? Тот, что пушниной торговал? — не обратив внимания на многословные сентенции Семена, спросил Ермак.

— Он самый, батька.

Ермак вздохнул.

— Жаль Якуба. Чужой, конечно, еще вчера врагом был, но все равно. И рассказать еще много чего мог. Прознал Кучум о нем. Как — непонятно, но прознал.

Матвей Мещеряк присел, перевернул мертвеца на спину. Лицо Муртазы застыло в зверином оскале, но с закрытыми глазами снова стало похоже на тихого торговца.

— Весь изрезанный, — констатировал Матвей. — И всё равно дрался. Это как?

— Зверем стал! — подтвердил стражник. — Я его саблей в бок полоснул — даже не дёрнулся!

За воротами собирался народ. Но внутрь простых горожан не пустили. Острог — только для казаков.

— Обыщите его, — приказал Ермак.

Нашли кошель с монетами и еще какие-то мелочи. А странного — ничего.

— Может, он выпил какой-то дряни? — предположил Савва Болдырев. — Или травы непонятной настой? От такого в безумие падают.

— Нет, — покачал я головой. — Видел я одурманенных. Они вялые, заторможенные. А этот целенаправленно убивал. Именно Якуба.

— Верно, — добавил Прохор Лиходеев. — Он мимо всех прошёл. Только Якуба резал.

— Хотя и на меня кинулся, — сказал я. — Может, потому что уже убил Якуба.

— Колдовство, — пробормотал Лука Щетинистый, крестясь.

— Да какое колдовство! — отмахнулся я, хотя и сам был близок к тому, чтоб в это поверить, потому что ни с чем подобным до сих пор я не сталкивался.

Ермак перевёл взгляд на ворота:

— Второй раз прорываются. Склад взорвали, а теперь Якуб убит. Надо что-то делать.

— Сделаю, если все будут не против, створки на петлях, — сказал я. — Быстро закрываются, задержат хоть на минуту.

— Можно, — вслух подумал Ермак. — Не понял, как это будет, но можно.

Из толпы вышел человек в одежде из оленьих шкур — шаман остяков Юрпас Нымвул. Он молча подошёл к телу торговца, наклонился, провёл рукой над лицом мертвеца, затем поднялся и пробормотал что-то.

— Плохо, — сказал он Ермаку.

— Что значит плохо? — нахмурился атаман.

— Завтра скажу. Мне надо к вогулам. Поговорить с Торум-Пеком. Срочно. Алып пусть плывет со мной. Отпусти его. Он мне поможет.

Ермак прищурился:

— Почему?

— Потом объясню. Сейчас нельзя. Духи не велят. Надо точно узнать.

Атаман разозлился от таких недомолвок, но разрешил.

— Ладно. Сообщи Алыпу, что я сказал проводить тебя.

— Остальные — расходитесь! — крикнул Ермак. — Семён, Фрол, отнесите тела.!

Казаки неохотно расходились, переговариваясь о «колдовстве» и «плохих временах».

— Тимофеич, может, охрану усилить? — спросил я.

— Усилю. А ты иди отдыхай. Завтра займёшься воротами.

Я ушёл к своей избе, но сон не пришёл. В голове вертелись мысли. В прежнем мире я бы списал всё на наркотики, психоз. Но здесь, в Сибири шестнадцатого века, где шаманы и духи были частью жизни… кто знает?

Муртаза всегда казался тихим, даже забитым. Я видел его всего несколько раз — торговал мехами и не только, кланялся, улыбался. Ни фанатиком, ни убийцей он не выглядел. И вдруг эта нечеловеческая сила, нечувствительность к боли…

Откуда это все взялось — неизвестно. Может, что-то подскажет шаман, когда вернется от вогулов. Кстати, зачем он к ним отправился? Не к своим, а именно к вогулам. Да еще и Алыпа с собой взял, хотя он там всех и сам прекрасно знает. Непонятно. Что он там разглядел на лице торговца? Печать сатаны, или как она у остяков называется? Ладно, подождем возвращения шамана. Деваться все равно некуда.

…Утро выдалось промозглым. Туман с Иртыша полз по улицам Кашлыка, цеплялся за частокол. Я стоял у ворот, прикидывая объём работы. Проём — около четырёх с половиной метров шириной и трёх с половиной высотой. Для вторых створок хватит трёх метров.

— Максим! — окликнул меня появившийся Ермак. — Показывай, что задумал.

Я провёл рукой по воздуху, очерчивая будущую конструкцию:

— Вторые створы ставим прямо за главными, в шаге от них. Решеткой, чтобы видно было, кто подходит. Высотой больше косой сажени — быстро не перелезут.

— Решеткой? — переспросил Ермак, решив показать, что он разбирается в вопросе. — И прочные будут?

— Будут. Сделаем из толстых жердей. Главное — засовы. Там, где они проходят, набьём сплошные доски. Чтобы никто снаружи рукой не дотянулся.

Атаман прищурился:

— А заходить как?

— Врежем калитку в правую створку. Одному пройти можно будет, а толпой — нет. Засов только изнутри.

Ермак обошёл ворота, внимательно оглядывая проём:

— Ну а не помешают они, если осада? Вдруг ворота надо быстро закрыть?

— Нет, атаман. Основные ворота останутся для боя. Эти нужны, чтобы никто внезапно не ворвался, как вчерашний безумец. Решётку закроем — и уже спокойнее. Видно, кто там, можно поговорить, спросить, чего нужно. С большими воротами так не получится.

— Разумно, — кивнул Ермак. — А охранять как?

— Предлагаю новый порядок: четверо казаков постоянно. Двое снаружи у ворот, двое внутри у решётчатых створок. Снаружи — чтобы никто не подкрался, внутри — чтобы держать калитку.

— Четверо — конечно, много, — заметил Ермак. — У нас и так людей не хватает, но пусть четверо, а то мало ли что.

… Нашего главного плотника Дементия Лаптя я отправил пилить доски, а сам пошел к кузнецу Макару. Он знает, что у нас есть. Маловероятно, что найдутся в залежах на складе петли и засовы, но все же.

— Нужны петли — четыре пары: две на большие створы, две на калитку. Засовы — железные штыри. Есть у нас такое?

— Ничего нет, но выковать можно, — ответил Макар. — Как раз, пусть новички потренируются.

Работа закипела. И над досками, и с железом.

— А решётку точно надо делать? — спросил кто-то. — Может, сплошные лучше?

— Нет. Решётка удобнее: видно, кто подходит, можно говорить, не открывая.

К обеду основы створок были собраны: рамы из толстых досок, скреплённые поперечинами. Для решётчатой части набили жерди крест-накрест, с промежутками в ладонь. Руку просунешь, а пролезть — нет.

— А вот здесь, снизу, — я показал, — набиваем сплошные доски. Чтобы никто не смог дотянуться до засовов.

Кузнец принёс железо. Петли — массивные, кованые, засовы — длинные штыри с ручками. Навесить створы оказалось непросто: четверо поднимали одну, двое направляли петли. Скрипнула, встала на место. Вторая пошла быстрее. Калитку врезали в правую створу, усилили досками, поставили отдельный засов.

Затем попробовали на прочность. Навалились — вроде держат. Против тарана, конечно, не устоят, но нам и не для этого нужно. Лазутчики и диверсанты — вот кто не должен попадать в острог.

Затем пришел сам Ермак проверить. Подёргал решётку, пощёлкал засовы. С ним — Лука, начальник охраны.

— Крепко. А теперь слушайте все! — сказал Лука. — Отныне у ворот всегда четверо: двое снаружи, двое внутри. На ночь всё запирать. Понятно?

— Понятно, чего тут непонятно, — хмуро отозвались казаки.

…А вечером, когда стемнело, Ермак созвал «малый круг».

— Сейчас начнём. Юрпас с вогулом Алыпом только что вернулись, — сказал мне Мещеряк.

Внутри было душно от толпы. За столом сидел Ермак; по правую руку от него — Матвей Мещеряк, рядом — Болдырев. На лавках все сотники и прочие. У печи примостились шаман хантов Юрпас, вогул в потрепанном кафтане — Алып. Юрпас держался спокойно, а на лице Алыпа было написано плохо скрываемое потрясение. Что же такое смогло изумить душу бывалого охотника?

— Ну что, братья мои, начнем совет, — сказал Ермак. — Сначала пусть Юрпас расскажет новости. Там есть чему удивиться.

Шаман поднялся. В полумраке, при свете нескольких свечей и отблесков огня из печи, его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева. Глаза блестели, как у хищной птицы.

— Предатель жив, — сказал он без предисловий, и по избе прокатилась волна напряжения. — Кум-Яхор, шаман, которого вогулы утопили, не умер.

— Как это могло быть? — недоверчиво спросил Матвей. — Мы же сами видели, как он ушел на дно с камнем на ногах. И не показывался из воды долго-долго. Человек не умеет под водой дышать, он не рыба!

Юрпас дождался, пока Мещеряк закончит, и продолжил:

— Более того. Убил татарина Якуб-бека Муртаза по приказу Кум-Яхора, а направил его Кум-Яхор.

Вскочили сразу несколько человек, загалдели:

— Сказки ты какие-то, шаман, рассказываешь! Отродясь не бывало такого, чтоб казненный ожил! Даже сатана не оживлял своих, не осмеливался!

Я тоже был ошарашен. Помнил тот день — туман над рекой, шамана бросают в воду, и мы долго следим за омутом. Тело так и не всплыло.

Ермак ударил кулаком по столу:

— Тихо! Дай человеку сказать!

Юрпас повернулся к атаману:

— Он выбрался. Этой ночью мы с вождём и охотниками проверяли омут — тела нет. Ныряли, искали — пусто. Но в племени никто не знает об этом, кроме немногих. Когда убили Муртазу, я понял, что здесь замешано колдовство. Якуб-бек мёртв, свидетелей нет. Теперь ясно — за этим стоит Кум-Яхор, а его заставил Кучум.

— Кум-Яхор — колдовская тварь! — сказал Савва. — Из могилы поднялся!

Казаки зашумели, начали креститься, кто-то бормотал молитвы. Ермак поднял руку:

— Хватит. Вопрос в другом: что будем делать?

Мещеряк сказал твёрдо:

— Надо убить Кум-Яхора. Причем так, чтоб снова не воскрес. Пока он жив — он опасен.

— Это понятно, — кивнул Ермак. — Но где он?

— Наверное, у Кучума, — предположил Лиходеев.

Ермак нахмурился:

— Кучум на одном месте не сидит. Его трудно найти. Да и послать большой отряд нельзя, это будет заметно. А малыми силами мы Кучума не победим, даже если узнаем, где он.

Я спросил:

— А как он мог выбраться из воды? Камень, верёвки — верная смерть.

— Духи помогли, — развел руками Юрпас. — Наверное, так было!

— Дышал через тростинку! — предположил Лука Щетинистый. — А как все разошлись, выбрался.

Я покачал головой:

— Долго через тростинку не сможешь дышать. Значит, была трубка потолще. Или заранее спрятанная.

Лиходеев добавил:

— Получается, кто-то ему помог. Заранее положил трубку в омут, зная, что шаман там окажется.

— Верно, — согласился я. — Значит, у него был сообщник.

Мещеряк спросил у Алыпа:

— Кто мог это сделать?

— Не знаю, — развёл руками тот. — Кум-Яхора многие уважали!

Ермак встал, прошёлся по избе:

— Трудно найти его. Но нужно.

Я предложил:

— Надо пустить слух, что все знают о его спасении. Тот, кто связан с ним, попытается предупредить. За ним можно проследить и выйти на шамана.

— Верно! — поддержал Мещеряк. — Крыса всегда ведёт к норе.

— Наши охотники найдут, — сказал Алып. — Пойдут по следу и убьют из засады.

Ермак потер бороду:

— Дело говорит. Но и наших казаков надо отправить — для надёжности.

— Я пойду, — вызвался Мещеряк. — Лично удавлю эту тварь.

— Это мы потом решим, кто отправится, — велел Ермак. — А сейчас — расходимся. Каждый знает свое дело. Прохор, Матвей, Максим, Юрпас, Алып — останьтесь.

Густой туман стелился между вековыми кедрами, окутывая ставку хана Кучума серой пеленой.

Мурза Карачи быстрыми шагами подошёл к ханскому шатру. Его мягкие кожаные сапоги почти беззвучно ступали по влажной траве. Стражники при входе расступились: все знали одного из самых доверенных военачальников. Карачи откинул тяжёлый полог и склонился в поклоне.

Кучум сидел на расшитых подушках, поджав ноги. Лицо его, заросшее седой бородой, хранило и следы усталости, и твёрдый, властный взгляд. На голове — соболья шапка, на плечах — халат из китайского шёлка, напоминание о тех временах, когда торговые караваны ещё свободно шли через его земли.

— Говори, Карачи, — велел хан, кивком приглашая мурзу сесть.

Карачи выпрямился, на его хитром лице появилась лёгкая улыбка.

— Повелитель, приношу добрые вести. Предатель Якуб-бек мёртв.

В глазах Кучума блеснуло одобрение.

— Хорошо… очень хорошо, — сказал Кучум, поглаживая бороду. — Ты всегда был верным воином. Твоя преданность будет вознаграждена.

Карачи поклонился, но хан подался вперёд, всматриваясь в его лицо.

— Скажи, как ты это сделал? Якуб-бек находился в Кашлыке в остроге, под охраной казаков. Как смогли твои люди добраться туда незамеченными?

Карачи замялся, но решился:

— Нет, хан. Это было иначе.

— Иначе? — не понял Кучум.

— Мне помог Кум-Яхор, — тихо сказал мурза. — Он околдовал одного торговца, что возил меха. Тот вошёл в Кашлык как обычный купец и заколол Якуб-бека кинжалом.

Кучум откинулся назад, размышляя. Его лицо было непроницаемо, и Карачи не мог понять, одобряет ли хан колдовство или гневается.

— Позови его, — велел Кучум. — Кум-Яхора.

Карачи вышел и вскоре вернулся с шаманом.

— Кум-Яхор, — начал Кучум, вглядываясь в него. — Карачи рассказал о твоём искусстве. Ты заставил торговца убить предателя?

— Я направил его волю, великий хан, — ответил шаман тихо, но отчётливо. — Человек сделал то, что должен был сделать.

— И что же, — глаза Кучума вспыхнули интересом, — можно ли из любого сделать такого покорного убийцу?

Кум-Яхор слегка улыбнулся.

— Нет, повелитель. Только из пустых.

— Пустых? — переспросил хан.

Карачи пояснил:

— Он говорит о тех, кто не верит ни в духов, ни в богов. Кто живёт без цели и без страха. Их души подобны пустым сосудам, которые можно наполнить чужой волей.

Шаман кивнул:

— Когда человек отвергает предков, не чтит ни Аллаха, ни Тенгри, ни Христа, его душа становится домом без хозяина. И тогда в этот дом может войти другой.

Кучум задумчиво погладил бороду. В его голове зрела мысль: среди казаков Ермака наверняка есть такие — авантюристы, жадные до добычи, без веры и обетов. Да и среди местных племён найдутся потерявшие старых богов, но не принявшие новых.

— Интересно… очень интересно, — пробормотал хан. Он взглянул на Карачи.

— Надо искать таких. Побеждать врага надо не только в открытом бою. Он должен погибать и от рук своих же. Пусть Ермак не знает, кому доверять.

На губах Кучума появилась жестокая улыбка.

— Найди их, Карачи. Пусть твои люди ищут еще таких же пустых. Кум-Яхор научит, как их распознать.

— Будет сделано, мой хан, — поклонился мурза.

Кучум удовлетворённо откинулся на подушки. Он почувствовал, что у него появилось новое оружие против Ермака — оружие, от которого никто не сможет защититься.

Глава 20

….Наш план был таков. Еще один разговор с вождем вогулов Торум-Пеком, в котором будет обсуждаться засада на спасителя Кум-Яхора. Вождь согласится это сделать точно, потому что он уже предложил нечто подобное. Еще один предатель у них в племени точно не нужен.

Нынешнее расположение ставки Кучума для вогулов, как оказалось, не тайна. За ними дальше по течению Иртыша, в трех десятках верст, хотя близко к тому месту охотники не приближаются во избежание столкновения с татарами и стычки. Нейтралитет нейтралитетом, но если что-то случится, то будет плохо всем. Ни одной стороне конфликт не нужен, а реагировать как-то придется.

Человек шамана, узнав о том, что о выживании Кум-Яхора в холодных водах Иртыша стало известно, неизбежно поспешит к нему, причем сделает это незамедлительно, скорее всего, ближайшей ночью, поскольку поймет, что охота на шамана начнется незамедлительно — как со стороны казаков, так и со стороны вогулов, и неизвестно, что хуже. Разумеется, он поплывет на лодке — другого способа нет, передвигаться в такую даль пешком по лесу — это даже не смешно.

Река там широкая, не извилистая, берега хорошо просматриваются.

Когда подручный шамана вылезет с лодки, за ним надо будет пойти, и когда он встретиться с Кум-Яхором, убить их.

— Причем шамана так, чтоб точно еще раз не ожил, — мрачно произнес Ермак.

Матвей и Прохор при этих словах понимающе закивали, а у меня пробежал мороз по коже — к суровости здешних нравов я хоть и практически привык, но все равно.

Разговаривать я вождем вогулов придется Алыпу одному. Снова посылать делегацию в племя — затея подозрительная, может насторожить. И слухи пойдут, что Ермак что-то затевает, и напрямую люди хана, которые посещают Кашлык под видом торговцев не замедлят доложить.

Этого нам точно не надо. А то, что к своим заявился вогул, пусть в настоящее время находящийся на казацкой службе, никакого внимания не привлечет.

Справится Алып, сможет обговорить все тонкости дела с Торум-Пеком? В принципе, должен. Он очень неглуп, несмотря на внешнюю простоту. К тому же, мы его тщательно проинструктируем.

У меня мелькнула мысль. Немного преждевременная, но все-таки — если Алып себя хорошо проявит, может, сделать его десятником, и потихоньку приглашать к нему «в подразделение» местных шаманов и вогулов? Казаков мало, дополнительные люди нужны. А уж местные, которые все здесь знают, нужны вдвойне. Своему они будут доверять больше, чем нам — и это будет еще одним доводом для перехода к Ермаку.

Подводные камни, конечно, есть. В племенах могут начать опасаться конфликта с татарами, и уход охотников неизбежно ослабляет племя.

Но посмотрим.

Это все на будущее.

…Алыпу все объяснили очень тщательно. Что нужно говорить, о чем не забыть. Даже заставили несколько раз повторять. Он все понял, осознал всю важность ситуации и был готов отправиться в племя хоть сейчас, по темноте. Но мы решили, что не стоит. Это опять-таки привлечет дополнительное внимание. Так что утром, спокойно, «в обычном режиме». Охотник-вогул решил отправиться к своим, что тут такого. К вечеру, если все пройдет удачно, он вернется, и мы отправимся в засаду.

С вогулами пойдут одни разведчики — их отсутствия в Кашлыке никто не заметит. С ними пойду я — в принципе, это не совсем мое дело, но это предложил Ермак, сказав, «чую, твои знания там пригодятся».

Зачем они там, мне понятно не очень. Возможно, атаман решил, что если что-то пойдет не так, надо будет на месте принимать решения, и я с этим справлюсь. Ну, может он и прав.

…Утро началось бодро и напряженно. Алып ни свет ни заря отправился на своей лодочке решать политические вопросы, а наша основная задача теперь — ждать.

Но не моя! Время надо использовать максимально эффективно. И так постоянно отвлекает то одно, то другое, а моя главная задача — делать кое-какие вещи.

Стекловаренная мастерская у нас готова уже несколько дней, но не работает — мне, что называется, некогда, занимаюсь более важными вещами. Пора это менять.

Работу со стеклами я начал, главным образом для того, чтобы в перспективе делать оптические прицелы. Но, думаю, изготовление каких-нибудь стеклянных бус или предметов тоже весьма нам поможет. Местные падки на такие вещи, и они послужат хорошим средством обмена.

Но для начала нам надо просто попробовать. Сделать хоть что-то стеклянное, а потом двигаться по нарастающей. Прицелы — дело ОЧЕНЬ сложное, и простое знание технологии производства — лишь одна из составляющих успеха.

— Максим! — окликнул меня Прокоп, один из тех, кого наш староста Тихон Родионович «приписал» к кузницам, а я продолжил его жизненный путь дальше — отправил его в стекловаренную мастерскую.

— Вот песок с отмели, как велел. Чистый, почти без глины.

Я присел на корточки, зачерпнул горсть. Песок оказался серовато-белым, мелким. Более-менее подходящий, но всё равно требовал промывки.

— Тащи к корытам, — кивнул я. — Будем промывать.

Корыта я велел сколотить ещё давно — грубые, из лиственничных досок, но для дела они годились. Высыпав песок в первое корыто, залил его водой. Вода холодила руки, но я холода не боюсь и начал перемешивать песок деревянной лопатой — широкой, с длинной ручкой, чтобы не сгибаться лишний раз.

— А чего с ним возиться? — хмыкнул Савелий, второй потенциальный «стеклодув», радостный от того, что посчитал работу «на стекле» более легкой, чем в кузне. — Вроде и так хороший.

— Грязь все равно есть, и ее надо вымыть, — пояснил я, сливая воду. — Чистый песок нужен, без примесей. Иначе стекло мутным выйдет.

Так я промыл песок четыре раза, пока вода не стала сливаться совсем прозрачной. Тем временем Прокоп и Савелий притащили золу. Я велел им собрать её из печей, где жгли берёзу и сосну.

— Теперь просеивать будем, — сказал я, доставая сито.

Сито было у нас тоже примитивным — деревянная рама с натянутыми конскими волосами, выменянная на рынке. Для золы сгодилось: мелкая зола просыпалась вниз серой пылью, а угольки и щепки оставались сверху.

— А теперь нужен поташ. Надо будет делать и его, — объяснил я.

С поташом мороки было больше. Я залил золу горячей водой в большом чане, дал настояться, потом процедил через холстину в трофейный татарский котёл и стал выпаривать. Это заняло несколько часов. На дне остался белёсый налёт — карбонат калия, без которого нормальное стекло не сваришь.

Перед тем как замешивать шихту, я вспомнил ещё об одном важном компоненте — извести. Мы уже обжигали в горне ракушечник из Иртыша, пока он не стал хрупким и белым, как мел. Потом я растолок эти куски в порошок и ссыпал в глиняный горшок. Теперь я бросил несколько горстей в общее корыто. Известь должна связать расплав и сделать стекло крепче и стойче, без неё толку мало, оно будет хрупким, легко мутнеющим, «мылким» и совсем не стойким к влаге.

К полудню всё было готово. В мастерской гудела печь — мы сложили её из камня и глины, с поддувом снизу и боковыми отверстиями для мехов. На полке ждали глиняные тигли, обожжённые заранее.

— Ну что, братцы, начинаем! — объявил я.

В первый тигель я засыпал смесь: три части песка, одна часть золы, полчасти поташа. Перемешал деревянной палочкой и поставил тигель в печь на каменную подставку.

— А ну, качай меха! — скомандовал я.

Прокоп с Савелием навалились на рычаги больших мехов из бычьих шкур. Воздух с ревом врывался в печь, пламя меняло цвет — от оранжевого до белого. Жар был такой, что хоть убегай.

Через заслонку я наблюдал за тиглем. Сначала смесь лежала кучкой, потом осела, слиплась. Час спустя масса стала вязкой, но ещё с крупинками песка.

— Сильнее качай! — крикнул я.

Тут раздался треск — тигель не выдержал. Расплавленная масса вытекла, зашипела.

— Эх, чёрт! — выругался я. — Ладно, ставим второй. В глину надо шамота подмешивать.

Второй тигель повел себя уже лучше. Через два часа непрерывного жара я увидел то, чего ждал: вязкую, полупрозрачную массу, похожую на мёд.

— Есть! — воскликнул я. — Давай прут!

Щипцами я вытащил тигель, намотал на железный прут комок стекла. Затем взял полую трубку, прилепил к её концу массу и осторожно дунул. На конце трубки появился пузырь.

Ощущение было невероятным: в руках тяжёлый раскалённый шар, жар обжигает лицо, а в груди — восторг первооткрывателя. Первое изделие вышло очень кривым.

— Ха! — рассмеялся я. — Для браги не годится, но для алхимии самое оно.

Казаки смотрели как на чудо. Для них превращение песка и золы в стеклянный пузырь было волшебством. Даже не спросили меня, что такое алхимия.

Я поднёс к глазам ещё тёплый кусок стекла. На свету он оказался не прозрачным, как вино в бокале, а зеленоватым, будто через болотную воду смотришь. Я, конечно, от этого расстроился, хотя предполагал, что так и будет. В речном песке много железа — его и видно теперь.

— Что, мутное? — быстро понял причину моего неудовольствия Прокоп.

— Да, — кивнул я. — Для настоящего стекла нужен белый песок, почти чистый кварц. А этот — так, годится на пробу.

Я задумался: где тут искать кварц? В горах за Иртышом его должно быть полно — белые жилы, кремни да галька в руслах. Придётся послать вогулов и наших казаков поискать. А ещё бы извести добавить, чтоб отбелить… И марганец. Его тоже надо искать, хотя можно и заменить. Но даже такое стекло — чудо для Сибири.

Следующие попытки удавались лучше. Я сделал кривоватый стакан, потом бутылку с горлышком, потом неровный лист — пробу «оконного» стекла. Даже линза вышла, когда капля стекла застыла полусферой на мокром камне.

К вечеру на полках стояли два десятка первых изделий: кривые, с пузырями, но настоящие стеклянные вещи. Первые в Кашлыке.

— Завтра тигли покрепче сделаем, — сказал я подмастерьям. — И дальше будет лучше.

Прокоп вертел стакан в руках:

— Смотри-ка, насквозь видно. Как вода застыла. Чудо!

А теперь надо ждать Алыпа. Государственного посла в Вогульскую народно-демократическую республику, ха. Возвращается для консультаций. И я пошел на пристань — подышать воздухом, развеяться, и встретить Алыпа.

Но когда я отбросил мысли о работе, в голову полезли воспоминания о событиях недавней ночи, когда был убит Якуб-бек.

В голове еще звучали его предсмертные крики. Я видел все своими глазами — как исказилось лицо торговца, как он, не чувствуя боли, продолжал наносить удары ножом даже после того, как Семен пронзил его саблей.

Мои товарищи-казаки, обсуждая случившееся, сплевывали сквозь зубы и крестились. Для них все было просто — торговец взбесился или стал одержим бесом. Но я видел в произошедшем нечто иное.

Муртаза… Я помнил этого торговца. Прижимистый, расчетливый купчишка, который продаст родную мать за хорошую прибыль, но никогда не пойдет на явно самоубийственное дело. А ведь именно это он и сделал — бросился с ножом на человека в окружении вооруженных казаков, зная, что живым ему не уйти.

Но здесь все не так уж и необъяснимо. Я понимал, насколько внушаемы люди этой эпохи. Они живут в мире, где каждый гром — это голос Божий или языческих богов, где полет птицы может решить судьбу похода, где амулеты и заговоры считаются такой же реальной защитой, как кольчуга и сабля.

Для человека шестнадцатого века граница между реальным и мистическим практически не существует. Они готовы поверить в любое знамение, принять любое внушение за божественное откровение или дьявольское наваждение. И если кто-то умело использует эту веру…

Когда-то я изучал психологию в рамках военной подготовки. Знал о гипнозе, о внушении, о том, как можно манипулировать сознанием человека. А если добавить к этому психоактивные вещества…

Здесь, в Сибири, полно растений, способных изменить сознание. Мухоморы, белена, дурман — местные шаманы используют их веками. Подсыпать такое зелье в кумыс — дело нехитрое. А дальше, когда разум уже затуманен, когда граница между явью и сном стерта окончательно и внушить можно что угодно.

Я представил себе эту картину: Муртаза, одурманенный зельем, сидит перед шаманом. Кум-Яхор — а я не сомневался, что за всем этим стоит именно он — говорит размеренно, монотонно, используя все приемы, которые шаманы оттачивали поколениями. Ритмичные удары в бубен, мерцание огня, дым благовоний…

«Якуб-бек — предатель, — мог нашептывать шаман. — Он проклят. Ты должен убить его. Любой ценой. Даже ценой собственной жизни.»

Для человека в измененном состоянии сознания, воспитанного в традициях, где проклятия и родовая месть — часть повседневной реальности, такое внушение могло стать непреложной истиной, приказом, который невозможно не выполнить.

Но могу ли я объяснить это атаману? Сказать Ермаку: «Послушай, батька, тут не бесы виноваты, а обычная психологическая манипуляция с применением психоактивных веществ»? Он либо не поймет, либо решит, что я сам одержим.

Самое страшное в этой истории то, что смерть Якуб-бека — большая потеря для нас. Он многое знал и еще не все сказал. Ждал, смотрел, что будет дальше и как мы к нему отнесемся. Кум-Яхор это прекрасно понимал. Одним точным ударом руками одурманенного торговца он лишил нас важного преимущества.

Где-то там, за частоколом, в татарском стане, Кум-Яхор наверняка доволен результатом своей операции. Муртаза мертв и не сможет ничего рассказать. Якуб-бек мертв и не выдаст секретов хана, а они Ермаку так нужны.

…А затем вдали показалась маленькая точка-лодочка. Постепенно она росла, и в ней появился человечек — Алып.

Через несколько минут он уже выходил на берег. Я подошел к нему. Вогул был уставшим, но явно довольным. И выполненной работой, и самим собой. Справился с дипломатической миссией!

— Ну что там? — спросил я.

— Все хорошо! — выдохнул Алып. — Пойдем к атаману.

…У Ермака мы стояли недолго. Алып рассказал, что Торум-Пек воспринял «на ура» идею ликвидировать своего бывшего шамана и другого предателя, спасшего его. Для засады он даст своих охотников — тех, кому можно доверять, и мы вместе станем в засаду там, куда приплывет приспешник Кум-Яхора. Пока мы будем на месте, слухи уже будут доведены до всех ушей в племени. Поэтому пора спешить.

Ну мы и не стали задерживаться.

…Темная вода Иртыша тихо шелестела о борта лодки. Весла руках казаков двигалось размеренно, почти беззвучно. Впереди, на носу лодки, Алып вглядывался в черноту берегов. Его вогульские глаза видели в темноте лучше наших. Тишина. Только тяжело дышал разведчик Митька Кривой, да иногда вздыхал другой казак — Федор Зубатый.

Луна пряталась за рваными облаками, и когда она выглядывала, река на миг становилась похожей на расплавленное серебро. В такие мгновения мы замирали, будто это могло помочь остаться незамеченными. Сзади, саженях в двадцати, скользила вторая лодка — там сидел десятник Васька Рыжий и с ним еще трое. А за ними — лодка вогулов. В ней три охотника, приданные нам в усиление.

Ранняя осень уже дохнула холодом на эти края. С берегов тянуло прелой листвой и сырой землей. Где-то далеко ухнул филин, и Митька за спиной тихо сплюнул через левое плечо. Суеверный был мужик, хоть и храбрый в бою как зверь.

— Тихо, — прошипел Алып, не оборачиваясь. — Скоро Волчья излучина. Там берег высокий, эхо далеко несет.

Я кивнул, хотя он и не видел. Алып знал эти места как свои пять пальцев — вырос здесь, пока не примкнул к нашему отряду. Теперь вот ведет нас вершить правосудие над своими бывшими соплеменниками. Судьба — злая штука.

Федор вдруг замер, перестав грести — где-то с правого берега, из чащи, донесся звук, от которого мороз пробежал по коже. Плач. Женский, надрывный, словно душу рвут на части.

— Господи Исусе… — выдохнул Федор.

Плач становился громче, отчетливее. Молодая девка плакала где-то совсем близко, в трех десятках сажен от берега. Всхлипывала, причитала что-то неразборчивое, и в голосе ее была такая безысходная тоска, что сердце сжималось.

Федор развернулся на своей банке, глаза у него в лунном свете блеснули лихорадочно:

— Братцы, там баба… Может, полонянка сбежала? Надо помочь!

Он уже занес весло, чтобы грести к берегу, но Алып схватил его за руку:

— Сядь, дурак! Это не баба!

— Как не баба? Ты что, не слышишь? Она же плачет!

— Это духи лесные! — зашипел Алып. — Мавки здешние так заманивают. Полезешь — утащат в трясину, найдут тебя весной с водорослями в глотке!

Федор дернулся было, но я положил руку ему на плечо:

— Слушай вогула, Федька. Он эти места знает. Сколько раз говорил — ночью на берег не соваться без нужды.

— Это птица, — уверенно сказал Митька. — Гагулья, или гагара, по-другому. Водяная птица. Я слышал их. Они иногда прям как человек могут. Поначалу страшно, потом привыкаешь.

У Федора на лбу выступил пот, он весь дрожал, борясь с желанием броситься на помощь.

— Успокойся, а то рот заткну и свяжу, — сказал я ему. — Держи себя в руках. Разведчик все-таки!

Федор глубоко вздохнул и вроде успокоился.

— Гребите, — скомандовал я тихо. — Тихо гребите, но быстро. Надо отсюда уходить.

Федор повернулся к нам, лицо белое как полотно:

— Прости, братцы… Чуть не сгубил всех…

— Все хорошо, — буркнул я. — Греби давай. До места еще далеко.

Дальше плыли молча. Река петляла между высоких берегов, поросших темным лесом. Иногда в чаще мелькали огоньки — то ли глаза зверей, то ли еще что похуже. Алып время от времени поднимал руку, и мы замирали, прислушиваясь. Но больше ничего странного не происходило, только обычные ночные звуки — всплеск рыбы, крик ночной птицы, шорох ветра в кронах.

Часа через два Алып показал рукой на левый берег. Там чернела небольшая заводь, прикрытая нависшими ивами. Мы тихо вошли под их сень. Ветви царапали по спинам, по лицам, но зато нас теперь было не разглядеть с реки.

— Отсюда будет удобно следить за рекой

Мы вытащили лодки на берег, прикрыли ветками. Я проверил саблю в ножнах — легко ли выходит. Посмотрел арбалет — многозарядник. Вроде хорошо. Мы все были с арбалетами. Огнестрельного с собой по понятным причинам не взяли ничего.

Тут опасно, если что. И дух в обличье бабы может утащить (шутка), и Кучум расположился всего в нескольких верстах. Заметить наши лодки татары могли запросто, хотя ночь темная.

Может, надо было бы все-таки рискнуть и послать несколько стругов? Напасть на ханский стан? И войне конец… Хотя, может, она только разгорится от этого. Бой в темноте, по сути один на один — потери будут огромны. Да и хан ускачет, как только услышит, что происходит. А окружить местность у нас нет ни сил, ни возможностей.

— Федька, — позвал я тихо. — Ты как?

— Порядок, Максим. — Он в темноте усмехнулся. — Не знаю, с чего вдруг, но и впрямь показалось, что баба плачет…

— Здесь много чего кажется, — сказал Алып. — Земля старая, духов полно. Некоторые злые, некоторые просто… другие. Не наше это. Главное — не слушать, не смотреть по сторонам.

Лес вокруг жил своей ночной жизнью. Трещали сучья, шуршала листва, где-то далеко выл волк. Или не волк. В этих местах трудно было понять, где кончается обычный зверь и начинается что-то иное.

А мы устроились ждать. Ночь тянулась медленно, как смола. Роса выпала холодная, пробирала до костей. Никто не спал, все следили за рекой. И за берегом тоже — татары, если появятся, то скорее всего оттуда.

Где-то через час Алып, глядя на реку, прошептал:

— Лодка…

Глава 21

— Где? — прошептал кто-то, тоже ничего не видя, как и я.

Луна ушла за тучи, темнота стала почти осязаемой. Только чёрная лента реки блестела маслянистым светом. Вдалеке ухнул филин, заставляя ежиться — в этих краях его ночные крики считались дурной приметой.

— Тише, — едва слышно выдохнул Алып. — Слышишь?

Я напряг слух. Сначала — только шелест листвы и плеск волны о берег. Потом различил тихий скрип уключин. Кто-то плыл по реке, стараясь не шуметь.

Лодка показалась из-за излучины — тёмное пятно на тёмной воде. Одинокая фигура на вёслах работала размеренно, без спешки. Я прищурился, но разглядеть лицо, разумеется, было невозможно. Человек причалил к берегу в сорока саженях от нас, вытащил лодку на песок и прикрыл ветками.

— Вогул, — одними губами прошептал он. — Чувствую. Но кто — не знаю.

Пришедший осмотрелся и двинулся в лес. Мы дали ему отойти шагов пятьдесят и крадучись пошли следом. Алып шёл первым, за ним все остальные.

Дорога петляла между деревьями, поднимаясь всё выше. Ноги утопали в толстом слое опавших листьев, и каждый шаг грозил выдать нас шорохом. Но казаки умели ходить тихо, а вогулы в родном лесу и вовсе двигались как тени.

Минут через двадцать человек впереди остановился на небольшой поляне. Из-за деревьев вышла другая фигура.

— Кум-Яхор, — прошептал Алып.

И он был прав. Его бы узнал даже в самой густой тьме. Его походку, его вкрадчивые движения, этот поворот головы…

Приплывший на лодке подошел к нему и они начали о чем-то разговаривать.

Арбалеты у нас и луки у вогулов уже готовы к стрельбе.

Выстрел…

Куда попали стрелы, в темноте оказалось непонятно, но обе фигуры свалились. Медленно, без звука.

Мы кинулись к ним.

Кум-Яхору стрела пробила висок, и он лежал бездыханный. Приплывший был еще жив, но один из вогулов добил его ножом. На вид ему было около сорока. Воина или охотника он не напоминал.

— Тымык, — назвал вогул его имя. — Наш рыбак.

С телом Кум-Яхора вогулы поступили жестоко — голова шамана несколькими ударами тяжелого ножа была отделена от тела, а затем спрятана в мешок.

— Торум-Пек велел привезти ее, — объяснил поведение вогулов Алып.

Наверное, хотел удостовериться, что второй раз не оживет, подумал я. В принципе, для этих мест вполне нормальные опасения.

— Надо уходить, — Митя прислушался к лесу. — Кучумовы татары близко. Услышат — беда будет.

Казаки быстро обыскали тела, но ничего не нашли. Шаманские амулеты решили не брать — ни к чему они, только проклятие на себя навести.

— К лодкам! — прошептал я. — Живо!

Обратный путь мы преодолели почти бегом. Страх погони гнал нас вперёд.

На берегу нас ждали наши лодки, спрятанные в камышах. Мы столкнули их в воду и налегли на вёсла. Они понесли нас по воде, как стрелы.

— Ну и ночка, — выдохнул Митя, когда несколько верст осталось позади.

Алып молчал, глядя на тёмную воду.

Скоро показался изгиб реки — за ним неподалеку становище вогулов. Лодки стали приближаться к берегу.

Вогулы, забрав голову бывшего шамана, высадились на берег и растворились в предрассветной мгле, а мы поплыли дальше, к Кашлыку. Первые лучи солнца окрасили небо в багровый цвет, и я невольно поёжился. Красная заря — к ветру, говорили казаки. Или к крови.

Федька тихо запел казачью песню, Митя подхватил. Я молчал, поглядывая по сторонам.

Солнце поднималось всё выше, разгоняя утренний туман. Затем впереди показались стены Кашлыка.

…Операция «возмездие» была завершена. Шаман получил по заслугам и не будет больше угрожать нам своими безумными методами ведения войны. Прибыв в Кашлык, я завалился спать. Проснувшись ближе к обеду (такое впечатление, что накопился недосып), я, как старший в диверсионной группе, пошел докладывать Ермаку, но он только рукой махнул — Алып ему все уже рассказал.

Шустрый у нас вогул! Но это хорошо! Лидерские качества в нем есть, и надо все-таки подумать о том, как привлекать к себе новых его соплеменников. А его сделать над ними старшим. Да, надо подумать над этим в спокойной обстановке.

Ну а пока что надо заниматься изготовлением стекла. Первый опыт у нас был положителен, но лишь отчасти — стекло сделали зеленоватым. Такое только для бутылок, но не для прицелов. Нам нужно попробовать найти другой песок.

Поэтому я, с согласия Прохора Лиходеева, собрал разведчиков в нашем остроге.

— Глядите, — я достал из холщового мешочка кусок стекла, мутно-зелёный, с пузырьками, — такое выходит из нашего песка. Видишь «зелень»? Это ржавчина в песке — железо. Из такого толку мало: свет даёт грязный, линзу не выберешь.

Один из разведчиков по привычке коснулся краешком ножа: нож скрипнул, стекло ответило глухим «цок».

— Стекло, — пробурчал он. — Настоящее.

— Мне нужно другое, — я поднял осколок к свету. — Хочу, чтоб было прозрачное. Без «зелени». Песок нужен особый: белый или светло-серый, мелкий, чтобы в руках как мука рассыпался. Не липкий, то есть без глины. В воду его кинешь — быстро осядет, воду не замутит.

Казаки переглянулись. У некоторых на лицах мелькнуло любопытство; одному даже смешно стало.

— Не золото ищем, а песок? Да его под ногами — хоть воз!

— Под ногами — всякий, — ответил я спокойно. — А нужен — правильный. С железом не годится: зелень в стекле будет, как болотная вода. С глиной — мутное, как кисель. Понимаете?

— Понимаем, — хмыкнул Федька, тот самый, с которым мы ходили охотиться на шамана, — белый да сыпучий.

— И ещё, — я провёл пальцем по ладони, — когда хороший песок на зуб берёшь, он должен «скрипеть». Тогда в нем есть кварц. А если язык грязнит, там глина. Глина нам враг.

— Где ж его возьмёшь, такого? — спросил Федька. — У нас берега — то глина, то тина. Все такие.

Ответ нашёлся сам собой. Вперед выступил долговязый казак с поломанным ухом.

— Максим, — протянул он, почесав переносицу, — может, зря скажу, но видел я место. Выше за четверть версты, в сосновом бору, там старица — вода застылая, а берег у неё подмытый. Под глиной — полоса светлая, аж глаза режет, как солнце в позёмку. Я подумал — мел. Может, твой песок это и есть?

Я почувствовал воодушевление. Неужели удача так близко?

— Принеси, — сказал я коротко. — Несколько пригоршней. Сейчас же.

— Схожу, — кивнул он и ушел.

— Смотрите еще, — сказал я и взял деревянную миску, налил в нее воды.

— Песок чистый — сразу ляжет, вода — чистая. Плохой — размутит, как настой из болотной травы.

Скоро вернулся ушедший казак с мокрым мешочком в руке. На рукаве прилипли белёсые крупинки, как мука, носки сапог серели.

— Вот, набрал, сколько мог. Там обрыв свежий, под глиной — это самое. Я пальцем ковырнул — сыплется.

Он вывернул мешочек на доску. Песок высыпался мягким, сухим шуршанием. Он был не желтоватый, не с зеленцой, нет — почти пепельный, с голубоватым отливом, и крупинка к крупинке — ровные, мелкие.

Я молча взял щепоть, растёр между пальцев. Он скрипел — тонко, стеклянно, едва слышно, и не налипал. Пальцы оставались сухими, без грязи. Ногтем провёл — отпечаток остался, как по муке.

— На зуб, — буркнул Федька, с интересом наблюдая, как я осторожно поднёс щепотку к губам. Песчинки хрустнули — тонко, холодно.

— Скрипит, — сказал я.

Это слово им было понятно, простое.

— Хорошо. Теперь вода.

Я насыпал горсть в миску, помешал пальцем. Поначалу вода чуть помутнела, но затем песок лёг плотным дном, а над ним осталась ясная, чистая водяная гладь. Я наклонил миску; вода стекла, как с гусиного пера, не оставив мутной плёнки.

— Вот это уже похоже, — с плохо скрываемой радостью произнес я. — Белый, мелкий, сухой. Вода — чистая. На зуб — скрипит. Если в нём и есть железо, то мало.

— Так ты сразу и скажи, что нашли золото, — ухмыльнулся Федька.

— Не золото, — улыбнулся я. — Но очень полезное. В бою может оказаться куда важнее золота.

За песком мы отправились на лодках — чтоб больше принести и не тащить на себе.

Когда нос лодки ткнулся в мокрый песок, перед нами действительно был обрыв — свежий, жёлто-бурый, как разрезанный каравай. Под глиной ровною лентой лежало то, ради чего мы вставали так рано: светлая, чистая полоса, будто кто-то высыпал муку на берег.

— Вот он, — тихо сказал я. — Наш. Отлично.

Мы работали быстро и тихо. Сыпали лопатами песок в мешки. Его, конечно, для линз и остального надо всего ничего, но пусть будет. Запас, как говорится, карман не тянет, тем более что опыта нет, придется экспериментировать, да и процент брака будет не большой, а очень большой. Песок есть не просит, в Кашлыке ему самое место.

Раз удача пришла — надо ее брать. Понятно, что песчаная отмель не исчезнет и не пропадет, не прокиснет и не испортится, но все же.

Но заняться производством стекла не успел — как только я появился в Кашлыке, меня позвал атаман.

Вернулись наши разведчики, отправленные к далекому улусу, в котором, по словам Якуб-бека, содержался плененный татарами сотник Иван Кольцо.

В избе был Ермак, я, Матвей Мещеряк, Прохор Лиходеев, и сами разведчики.

Степан Голован — высокий, жилистый казак с разрезанной в давней сече бровью. Второй — Игнат Левша, обычно острый на язык, но сейчас молчаливый, словно камень проглотил. Третий — Данила Угрюмый, оправдывающий прозвище: хмурый, с седеющей бородой. Последний — Фёдор Толмач — невысокий, с быстрыми глазами; он знал татарскую речь не хуже родной.

— Ну, выкладывайте, — устало сказал Ермак. — Что узнали? Правда, что там Иван?

Степан откашлялся и начал речь.

— Улус зовётся Карагайлык. Стоит на правом берегу Иртыша. Река там сужается, всего саженей сорок шириной. Удобное место.

Я машинально пересчитал — около восьмидесяти метров. Для Иртыша это почти горлышко бутылки.

— С противоположного берега улус видно хорошо, — продолжал Степан, потирая пальцы. — И лес дремучий вокруг него. Да толку мало.

— Сколько дворов? — спросил Прохор.

— Дворов с сотню, может, чуть больше, — ответил Степан. — Ещё амбары, конюшни, загоны. Народу — тьма.

Данила вытер бороду рукавом и добавил:

— Наблюдать там — мука, атаман. По дворам и вокруг улуса всегда люди: бабы, ребятишки бегают. А собаки… — он покачал головой. — Собаки там в каждой дыре. Все без привязи, чуют чужого за версту. Только сунься — поднимут лай, что мёртвых разбудит. Мы едва к опушке пробрались.

— Собаки… — Ермак задумчиво вздохнул. — Собаки — это плохо.

— В Карагайлыке душ четыреста, не меньше, — сказал Федор Толмач. — Много баб, стариков, детей. Воинов своих — около полутора сотен. Оружие — как обычно. Сабли, луки. Но главная сила — не они.

— А кто? — нахмурился Мещеряк.

— Кучумовы ратники, — мрачно сказал Степан. — Четыре десятка отборных. В доспехах, с саблями блестящими. Они там заправляют. Местные перед ними — как овцы перед волками. Видели мы их: на конях, при оружии, и днём, и ночью.

Матвей почесал затылок.

— Не доверяет, похоже, Кучум местным… оставил своих, что следили.

— А что с пленником? — в голосе Ермака прорезалось нетерпение. — Видели Кольцо?

— Самого не видели, — признался Игнат. — Но есть место, где, похоже, пленного держат. Изба почти в центре улуса, шагов двести от берега. Крепкая, из хороших бревен, с узким окном. У стен всегда трое дозорных, меняются исправно. На месте не сидят, обходят избу. Каждый из них свою стену сторожит, а четвертой стеной она к другой избе прилегает, там печь, ей тюрьма Ивана и отапливается зимой. В ней люди.

— Других мест, где могли бы быть пленные, мы не увидели, — добавил Степан. — Если Иван там, то только в той избе, больше негде.

В избе повисла тяжёлая тишина. Лишь поленья потрескивали в печи да ветер гудел в щелях.

Степан развёл руками:

— Пробраться туда тайком невозможно. Собаки настороже, часовые не зевают. Поднимется тревога — весь улус вмиг на ноги. Кучумовы ратники первыми подоспеют. Завяжется бой… может, победим, может, нет — зависит от того, сколько людей от нас будет и сможем ли незамеченными подойти. Мне кажется, внезапно никак не получится. И дозоры стоят, и собаки посторонних заметят.

— Прямая атака — верная погибель, — поддержал Игнат. — Улус большой, изба в середине. Пока доберёшься — все сбегутся. Да и малой группой не подберешься. Сначала собаки учуют, потом люди увидят. Костер перед той избой горит ночью. И не только там, много костров пытает. Караулят улус с разных сторон. Десятка два татар не спит, сидит на страже.

— Силой не возьмём, — подтвердил Фёдор Толмач. — Только хитростью. Только что придумать, я не знаю.

Ермак медленно провёл ладонью по бороде, разглаживая седые пряди. Все понимали ситуацию. Бросить своего — нельзя. Но и что делать — непонятно. Большой отряд привести нельзя — весть мигом разнесется, и уведут Ивана в куда-нибудь, где его никогда не найти. Окружить улус сил у нас не хватит, даже если представить, что это возможно, и послать весь отряд, бросив охрану Кашлыка.

Ермак молча поглаживал бороду и хмурился. Прохор Лиходеев сидел неподвижно, глаза его, как две тёмные щели, упёрлись в доски пола. Я сам перебирал в уме варианты: налёт, диверсия, отвлечение… и каждый рушился о простой факт — слишком много людей, слишком надёжная охрана.

Первым молчание нарушил Мещеряк. Он сидел боком, закинув ногу на ногу, и щурился.

— Нет, так мы ничего не сделаем, — протянул он. — Надо, чтоб свой человек был в улусе.

Я вздрогнул. Свой человек? Это уже похоже на то, что в моём мире называли агентурой. Все замечательно, но откуда его взять?

— Что за свой человек? — недоверчиво буркнул Ермак. — Где ж мы его возьмём, Матвей? Из земли выкопаем?

Мещеряк не ответил на вопрос и продолжил то, с чего начал:

— Другого пути всё равно нет. Кто-то должен быть там, внутри. Знать, что происходит, выяснить, Иван там или кто. Может, нож ему передать.

— Не понимаю… — развел руками Прохор Лиходеев. — Татаре чужого в улус пустят, как же!

— Проверяют, да не всех, — отрезал Мещеряк. — Торговцев принимают, ремесленников. У кого руки в деле — тому всегда найдётся место.

— А откуда нам взять согласного на это торговца или плотника, не скажешь? — с грустным ехидством проговорил Ермак.

— Скажу! — неожиданно для всех ответил Матвей. — Да, скажу!

Глава 22

…Топор в руках Хасана пел привычную песню. Удар — и щепка летит в сторону; ещё удар — и бревно начинает обретать нужную форму. Сорок три зимы минуло с тех пор, как он появился на свет в небольшом улусе в двух днях пути от Кашлыка. Сорок три зимы, и последние пятнадцать из них — в одиночестве.

Река забрала Гульнару весенним половодьем. Она пошла стирать бельё к быстрой воде и поскользнулась на глинистом берегу. Течение подхватило её раньше, чем кто-то успел сбежать на крик. Хасан тогда работал в соседнем улусе — ставил дом зажиточному купцу. Когда вернулся, жену уже похоронили. С тех пор он жил один, на краю поселения, где лес подступал вплотную к человеческому жилью.

Соседи считали его странным. Мог среди работы внезапно замереть и долго смотреть в одну точку, будто прислушиваясь к тому, что слышал один он. А еще — его уходы. Без предупреждения Хасан брал топор, нож, огниво и исчезал в чащобе. Неделями его не видели. Возвращался молчаливый, с потемневшим лицом, садился за работу и трудился с удвоенным усердием, будто наверстывая пропущенное.

— Джинны его водят, — шептались старухи, когда он проходил мимо.

— Горе ум помутило, — качали головами мужчины.

Но плотником Хасан был отменным. Его руки творили с деревом чудеса. Резнь по дереву напоминало застывшее кружево. Двери, сделанные им, не скрипели и не перекашивались спустя годы. За это его терпели, несмотря на странности.

…В тот злосчастный день на исходе лета сборщики податей хана Кучума явились раньше обычного. Трое всадников в богатых халатах, с саблями на поясах, въехали в улус, когда солнце ещё не достигло зенита. Хасан как раз заканчивал новые ворота для мечети — последние штрихи резьбы, последние удары молотка.

— Эй, плотник! — окликнул его старший, толстый мужчина с редкой бородой. — Где твоя подать великому хану?

Хасан молча указал на дом. Он заранее приготовил положенное: мешок зерна, несколько шкур, серебряную монету, вырученную за недавнюю работу. Сборщикам показалось мало.

— Только это? — старший пнул мешок. — Думаешь, великий хан будет доволен такими крохами?

— Отдаю, что положено, — спокойно ответил Хасан.

— Что «положено», решаем мы! — рявкнул второй, молодой воин с тонкими усами.

Они вошли без приглашения. Перевернули сундуки, сняли со стены старый дедовский кинжал в серебряных ножнах — единственную память об отце. Забрали запас муки на зиму, связку вяленого мяса, даже медный котёл, в котором Гульнара когда-то варила похлёбку.

— Нельзя забирать всё! — Хасан преградил дорогу молодому, который тащил его инструменты — набор резцов и новый топор. — Чем работать? Чем платить в следующий раз?

— Это и научит не прятать добро от слуг великого хана! — усмехнулся старший и кивнул своим.

Первый удар пришёлся в живот. Хасан согнулся, хватая воздух. Второй — рукоятью плети по спине — повалил его. Били долго и с наслаждением: сапогами по рёбрам, плетьми по спине, древком копья по ногам. Хасан свернулся калачом, прикрывая голову, но удары сыпались со всех сторон.

— Смотрите, как извивается! — смеялся молодой. — Червяк на горячей золе!

— Ну что, ещё возразишь? — старший наступил на руку, раздавив пальцы. — Пожалуешься хану, что мы несправедливы?

Хасан молчал, только хрипел сквозь разбитые губы. Кровь застилала глаза, каждый вдох отзывался болью в груди.

Третий, до той поры молчавший, присел, дёрнул его за волосы, заставляя поднять голову:

— Запомни урок. Великий хан милостив к покорным и беспощаден к гордецам. В следующий раз добрыми не будем.

Они ушли, громко переговариваясь и смеясь, унеся почти всё. Хасан долго лежал в пыли. Потом соседи подняли, внесли в дом. Старая Фатима промыла раны, наложила повязки.

— Терпи, — сказала она. — Все мы под властью хана. Смирись.

— Аллах видит всё, — добавил Ибрагим. — Он воздаст по делам. Не держи зла.

Но смириться Хасан не мог. Гордость, которую не выбили ударами, жгла сильнее, чем ныли сломанные рёбра. Ночами, лежа без сна, он думал о мести. Представлял, как подкрадётся к кому-то из обидчиков и всадит нож под рёбра. Но он не был безумцем: убить человека хана — подписать себе приговор и обречь улус.

Осень прошла. Раны затянулись, оставив шрамы на теле и незаживающую рану в душе. Хасан работал — нужно было вернуть хотя бы часть утраченного, чтобы пережить зиму. Делал простые вещи за еду, чинил двери и ставни. Инструменты одалживал — свои утащили сборщики.

Потом дошла весть: казаки Ермака идут на Кашлык. Сначала — слухи, затем рассказы беженцев. Говорили, что казаки страшны в бою, что их пищали бьют любые доспехи, что сам Ермак заговорён. Хан Кучум собирал войско, стягивал отряды из улусов.

Когда объявили, что Кашлык пал и хан бежал в степи, улус запаниковал. Одни собирались уходить вслед, другие говорили, что нужно покориться новой власти. Хасан молчал, а в душе зрела надежда — на возмездие.

Через неделю он собрался в дорогу. Соседям сказал, что едет в Кашлык торговать: резные ложки, небольшой сундук, пару досок с узором. Никого это не удивило — многие тянулись в город, приглядываясь к порядкам.

Кашлык встретил непривычной тишиной. На улицах мало народу, кое-где окна заколочены. Хасан бродил по базару, прислушивался. На второй день увидел того, кого искал.

Матвей Мещеряк выделялся среди казаков. Высокий, широкоплечий, с умным спокойным взглядом. Он не обижал местных. Один раз Хасан увидел, как тот разбирал спор между казаком и татарским купцом — ровно, без пристрастия.

Дождавшись, когда Мещеряк остался один у коновязи, Хасан тихо подошёл.

— Господин, — негромко сказал он по-русски. Языка знал достаточно, чтобы объясниться.

Казак обернулся, положив ладонь на рукоять сабли:

— Чего тебе, татарин?

— Хочу помочь, — Хасан говорил тихо и оглядывался. — Кучум — мой враг. Его люди… — дальше он не стал, но по лицу Мещеряк понял всё нужное.

— И что можешь? — спросил сотник.

— Знаю здешние места. Где ходят и прячутся. Знаю тропы. Могу сказать, когда переправляются, где ночуют.

— А взамен?

— Одного: чтобы об этом знали только вы. Никто больше — ни ваши, ни мои. Буду приходить, говорить — и уходить. Никто не должен видеть наших разговоров.

Мещеряк молча всмотрелся, затем коротко кивнул:

— Ладно. Но если это ловушка…

— Не ловушка, — покачал головой Хасан. — Убедитесь.

Так началась его тайная война. Хасан вернулся в улус, жил как прежде, но теперь слушал внимательней. Его лесные уходы обрели цель: выслеживал кучумовцев, отмечал маршруты, приглядывал за бродами.

Первая засада случилась через месяц. Небольшой отряд — около двадцати — остановился в улусе Хасана, и тот узнал, куда он пойдет дальше. В условленном месте Хасан передал сотнику всё: сколько людей, какое оружие, и куда идут.

Казаки подождали татар у переправы. Из двадцати не спасся никто.

Когда Хасан узнал об этом, в душе поднялась тёмная радость. Быть может, среди убитых были и те, кто топтал его сапогами.

Вторая засада — через два месяца. Отряд татар был совсем небольшим, меньше десяти человек, но они тоже были врагами.

Снова встреча, снова точные сведения. Казаки напали на рассвете, когда те только снимались с ночлега. Бой вышел недолгим: враг не успел толком схватиться за оружие.

С каждой новой удачей месть Хасана становилась ощутимее. Он не знал, были ли среди убитых его обидчики, — уже не имело значения. Все они служили Кучуму, все были частью силы, что грабила и унижала простых.

Между встречами Хасан жил обычной жизнью. Работал, говорил с соседями о погоде и урожае, по пятницам молился в мечети. Никто не подозревал, что тихий, странноватый плотник стал невидимой карой для людей бежавшего хана.

Иногда по ночам приходили сомнения: вправе ли он, татарин, вести своих единоверцев под казачьи пули? Но стоило вспомнить тот день — и сомнения улетучивались. Это была не измена вере, а личная расправа. «Аллах всё видит», — говорил мулла. Пусть судит Он.

Жизнь Хасана пошла своим чередом. Он по-прежнему делал двери и наличники, уходил в лес на недели. Соседи всё так же считали его странным. Но внутри что-то переменилось. Тяжесть, давившая сердце с того дня, когда его избили и ограбили, наконец ушла.

Иногда вечерами, сидя на пороге, он думал: месть — штука странная. Она не вернула добро, не сгладила шрамы, не воскресила Гульнару. Но вернула более важное — достоинство. Ощущение, что он не просто жертва, не песчинка под сапогом власти.

Однажды весной к нему пришёл сосед Ибрагим. Посидел рядом, помолчал, сказал:

— Я стар, многое видел. Не знаю, чем ты занимался в эти месяцы, и знать не хочу. Но вижу: камень с души у тебя сошёл. Ты успокоился. Это хорошо. Человеку нельзя жить с ненавистью на сердце.

Хасан кивнул. Ибрагим, глядя на закат, добавил:

— Кучум был жесток. Многие страдали. Кто знает, что будет дальше. Может, все здесь будет принадлежать Ермаку. Может, новая власть окажется справедливее. Время покажет. А мы будем жить: растить хлеб, строить дома, молиться Аллаху. Как жили отцы и деды.

Ибрагим ушёл, Хасан остался на пороге. Солнце садилось за лес, окрашивая небо багрянцем.

— Знал бы ты, сосед, как я сбрасывал с души этот камень. И что я не хочу выбрасывать его совсем. Пусть лежит рядом, под рукой. Война еще не закончена.

— Есть тот кто нам поможет. Завтра он здесь будет, — сказал Мещеряк. — Я обещал ему никому не говорить о нем, и долго держал свое слово. Но теперь деваться некуда. Думаю, он нас поймет.

— Я знал, что у тебя есть собственный лазутчик у татар, но молчал, — произнес Ермак. — Все ждал, когда признаешься. И дождался. Но ты правильно сделал, что никому не говорил. Начнешь обманывать тех, кто тебе доверяет — ложь вылезет наружу, и никто к тебе больше не придет.

Сырой туман стелился между соснами, когда мы вышли на поляну в паре верст от Кашлыка.

Впереди шел Матвей, за ним Ермак, дальше Лиходеев и я. Прохор постоянно оглядывался и прислушивался к каждому звуку.

На поляне нас уже ждал татарин. Среднего роста, жилистый, с лицом, на котором отпечаталась тяжёлая жизнь. Хасан. Мещеряк уже сообщил ему, что придет не один, и тот согласился на это.

— Мир тебе, Хасан, — негромко сказал Мещеряк

— И вам всем мир, атаман, — слегка поклонился татарин.

Мы расселись на поваленном дереве. Хасан держался настороженно, но спокойно.

— У нас есть для тебя дело, — начал Мещеряк. — Опасное дело.

Татарин молча ждал продолжения.

— В улусе Карагайлык содержат пленника, — продолжил Матвей. — Говорят, что это наш сотник Иван Кольцо. Его отряд попал в засаду год назад. Все погибли, но тело Ивана так не нашлось. И теперь сказали, что он там, в том улусе. Нужно точно узнать, что он там. И если это Иван — помочь ему бежать.

— Как? — коротко спросил Хасан.

— Поедешь туда как плотник, — объяснил Мещеряк. — Все знают, что ты мастер. И что ты… — он помедлил, — человек со странностями. Любишь бродить по разным местам. Никто не удивится, если появишься в Карагайлыке и предложишь свои услуги.

— Пленника держат в отдельной избе в центре улуса, — продолжил Матвей. — Охрана есть. Избу видно с реки, но непонятно, кто в ней. Если это наш человек, ты должен передать ему вот это.

Мещеряк достал из-за пояса небольшой свёрток, завернутый в промасленную ткань. Развернул: внутри лежали острый нож и маленькая тонкая пила.

— Пилить дерево? — уточнил Хасан, хотя и так все было ясно.

— Да, — сказал Матвей, сразу поняв замысел. — Бревна в той избе толстые, но если подпилить изнутри потом можно будет выдавить бревно и пролезть. Это опасно, но выполнимо.

— Как я это передам? — Хасан нахмурился. — Меня же не пустят к нему.

— Подумай, — попросил Мещеряк. — У тебя голова есть. Может, тебя попросят починить избу. Но надо быть очень осторожным.

— Хорошо, — подумав, ответил Хасан. — Завтра поеду туда.

— Вот и славно, — сказал Матвей, завершая разговор. — Постарайся всё выяснить побыстрее. Наша разведчики будут ждать каждую ночь на поляне, за версту по течению реки, недалеко от берега. Увидишь ее. Им будешь рассказывать о том, что в улусе. Если пленник наш человек — помоги ему. Если нет — возвращайся. За чужих мы воевать не будем.

Затем мы расстались. Хасан пошёл пешком в Кашлык, а мы другой дорогой к своим лошадям.

— Думаешь, справится? — спросил Матвея Ермак, когда мы отъехали достаточно далеко.

— У него есть счёты с Кучумом, — ответил тот. — И он умен.

— Да, это видно по глазам, — согласился я.

— Дай Бог, — сказал Ермак. — Если это и вправду Иван Кольцо. Если мы его спасем, это будет настоящее чудо.

…Оказывается, Матвей не так прост! Получается, даже Ермаку не говорил, что у него есть агент. Наверное, правильно. Раз пообещал, надо выполнять.

Значит, дело сдвинулось с мертвой точки. Наш человек будет в улусе и сможет узнать, там ли Иван Кольцо и быть может сумеет передать ему инструменты. Да, нелегко! К тому же эта проблема не единственная.

Что делать с собаками которых там своры? Из-за них мы не сможем подойти близко к улусу. Да и Иван, если выберется, в лучшем случае его встретит исступленный лай, а в худшем — его попросту разорвут.

Подумав, я пошел к Юрпасу — шаману остяков. Что-то мне подсказывало, что в этом вопросе он может помочь.

…Мы встретились около его юрты.

Я начал безо всяких предисловий.

— Ты сможешь приготовить яд, чтоб отравить собак, бегающих вокруг татарского улуса? — спросил я.

Шаман задумался, внимательно посмотрел на меня. Потом вздохнул.

— Да, я могу это сделать. Без счастья, но могу, если это нужно.

— Мне тоже такое дело никакого удовольствия не доставляет, — развел я руками. — Но деваться некуда.

— Думаю, надо будет начинить ядом тушу убитого зверя. Они почувствуют запах, сбегутся и умрут в течении дня.

И добавил:

— Завтра пойду в лес, собирать грибы и травы.

На этом мы и расстались.

Теперь дело обстоит, как я вижу, так.

Хасан, если у него получится, передает пилу и нож Ивану. Тот за несколько дней подпиливает бревна и передает какой-то условный сигнал (дальше мы решим, какой, и как он это делает), что у него все готово.

После этого мы притаскиваем отравленную тушу какого-нибудь зверя поближе к улусу, и ждем, пока его мясо сожрут собаки. Затем… а вот что будет затем, у нас два варианта.

Первый — Иван выбирается через подпиленную стену и бежит в лес, где его ждут казаки. Чем этот вариант плох? Тем, что избу охраняют. Бесшумно выбраться будет очень тяжело. Часовых трое, и каждый, как говорят разведчики, охраняет свою стену, а с четвертой стороны изба примыкает к другому строению, с печкой, где находятся люди.

То есть Иван будет наверняка замечен охранниками. В лучшем случае завяжется драка, которая переполошит улус, в худшем — Ивана просто убьют. С одним ножом, ослабленный после заключения, он не сможет противостоять откормленному татарину с саблей.

Можно было бы не ждать, пока он прорежет бревна, а броситься небольшой группой к избе. Но это будет точно замечено. Поднимется тревога. Хорошо, если дверь в тюрьму Ивана закрывается просто на засов, а если там замок? Большой, железный? Такие тут уже делали. Одним ударом топора его не собьешь. И грохот пойдет далеко-далеко. Все население улуса сбежится посмотреть, что там такое происходит.

Поэтому надо сначала убрать охрану. Тех троих, кто караулят избу. Вопрос, как это сделать. До леса от избы — метров двести пятьдесят, и столько же — до другого берега через реку. Ни один арбалет прицельно так выстрелить не сумеет, и при этом чтобы убить врага. Рассказы про стрельбу из лука на полкилометра или больше к настоящей войне отношения не имеют. Там выстрел производится специальной облегченной стрелой, которая причинит мало вреда, неприцельно, под углом возвышения в сорок пять градусов. В общем, развлечение на радость толпе.

А у нас здесь — реальный мир, со своими суровыми законами.

Или все-таки можно что-то сделать?

Глава 23

Да, можно! Надо будет усилить конструкцию самых мощных наших арбалетов за счет так называемых «блоков» и сделать, как я и планировал, оптические прицелы.

Блочный арбалет — это разновидность арбалета, у которого на концах плеч стоят ролики. Тетива и дополнительные тросы проходят через них особым образом, поэтому при натяжении плечи сгибаются не напрямую. Это похоже на хитрый рычаг: усилие распределяется иначе, и оружие работает эффективнее.

У обычного арбалета тетива тянется прямо, и чем дальше её тянешь, тем тяжелее становится. У блочного же благодаря роликам и тросам натягивание идёт мягче, а сила накапливается не меньше, а даже больше. Тетива разгоняет болт дольше, и выстрел выходит мощнее и ровнее.

Главные преимущества такого арбалета заключаются в том, что у него больше сила и дальность, болт летит быстрее и дальше. Натягивать его проще, особенно с механическим взводом. Выстрел становится более точным и плавным. Кроме того, можно делать короче плечи при той же мощности, и тогда оружие оказывается удобнее в тесных условиях, например, при обороне крепости, хотя сейчас для нас это почти неважно.

Однако есть и недостатки. Конструкция получается сложнее, и деталей больше, а значит — выше риск поломки. Такой арбалет требует ухода, ролики и тросы плохо переносят грязь и влагу. Он становится тяжелее простого и труднее в починке: если сломается в бою, быстро исправить не получится.

У обычного арбалета тетива идет прямо, и плечи гнутся всей силой на себя. У нового, блочного, на концах маленькие ролики, и тетива тянется петлями. Из-за этого взводить легче, а выстрел выходит сильнее: болт уйдет, как молния.

Эффективная дальность стрельбы такого арбалета может вырасти где-то на четверть. Для нашей первоочередной задачи — ликвидации охранников Ивана, это очень важно. Стрелять, скорее всего, придется с другого берега реки. И там целых двести пятьдесят метров. Много, черт побери, много.

…Самое сложное в этой конструкции — ролики.

Я чертил на листе круги. Вот оно, самое трудное звено. Простая железная шайба с канавкой — казалось бы, что тут непонятного? Но я-то знал: всё дело в точности. Ролики должны быть одинаковыми по диаметру, иначе тетива перекосится. Канавка должна быть ровной, иначе струна слетит в самый неподходящий момент. А у нас нет токарных станков, нет шлифовки, вообще ничего нет — только простейшие инструменты и руки.

Я представлял, как эти шайбы будут сидеть на оси. Без подшипников — о них даже мечтать пока не стоит. Значит, трение. Значит, износ. Значит, постоянный скрежет. Придётся постоянно смазывать маслом после каждой натяжки, а то заедут, заклинят и конец всему. Будем делать грубо, но других вариантов нет.

Перед глазами встала вся конструкция. Дерево, железо, ворот. И эти тяжёлые маленькие колёса, вечно голодные до смазки, живущие на грани поломки. Не красота, не совершенство — но шаг вперёд. Первый, грубый, но настоящий.

Я знал: именно ролики станут слабым местом. Но без них не будет и самого арбалета, который я задумал.

Но мы их сделаем. Их, и все остальное.

И самое главное — наши арбалеты будут с оптическими прицелами.

…Утренний холодок пробирался сквозь щели стекловаренной мастерской. Солнце уже не грело так, как месяц назад, и я думаю, что скоро придёт настоящая сибирская зима Впрочем, сейчас меня занимало совсем другое.

Глиняный тигель уже час томился в печи, раскалившись до вишнёвого свечения. Я взял длинный кованый железный прут — кривоватый, но единственный подходящий инструмент в этой глуши — и осторожно поворошил шихту. На дне тигля плыла моя надежда: смесь из светлого песка с берега Иртыша.

— Эх, натрия бы карбоната… — пробормотал я себе под нос, вспоминая формулы из прошлой жизни. — Или хотя бы нормального поташа, а не этой золы…

Прокоп непонимающе покосился на меня. Я махнул рукой — мол, не обращай внимания.

Температура в печи поднималась медленно. Дрова у нас хорошие — берёза горит жарко, — но для стекла нужен настоящий ад. Я велел Прокопу и Савелию подбрасывать поленья без передышки. Мехи работали не останавливаясь.

Печь гудела, как живая. Жар бил в лицо каждый раз, когда я приоткрывал заслонку, чтобы проверить состояние массы. В современной стекловаренной печи были бы термопары, регуляторы, автоматическая подача шихты. А здесь — только глаз да опыт, чего, по правде, маловато. Одно дело — понимать, как нужно делать стекло, и совсем другое — варить его в кустарных условиях шестнадцатого века.

Я сидел на грубой лавке напротив печи, не сводя глаз с раскалённого нутра. Всплывали картинки из прошлой жизни: стерильные цеха в Красногорске, куда доводилось ненадолго заглядывать. Там стекло варили в платиновых тиглях при температуре свыше тысячи градусов, с контролем до мелочей. Добавки — оксиды, тщательно отмеренные, — задавали нужные оптические свойства. А у меня? Глиняный горшок, дровяная печь и молитвы всем богам, чтобы хоть что-то получилось.

Прошло ещё два часа. Солнце поднялось выше, косые лучи пробились в мастерскую через окошко из бычьего пузыря. Другого оконного материала в Кашлыке особо не сыскать. Вот сделаем нормальное стекло — и окна будут прозрачные. Может, даже лучше, чем в Москве нынешнего времени.

Я снова заглянул в печь. Масса в тигле уже расплавилась, превратившись в вязкую, медленно булькающую жидкость. В отражённом огне она казалась золотой, но я знал — это обман: истинный цвет проявится после остывания.

— Народ, просыпайся! — крикнул я. — Начинаем выемку!

Савелий с Прокопом встрепенулись. Поняли, что насчет пробуждения я шутил — но они уже привыкли к моему чувству юмора.

Я взял клещи.

— Подальше, — предупредил я. — Если тигель треснет, расплав брызнет.

Они отошли к дальней стене. Я накинул на плечи старую кожаную накидку и полез клещами в печь. Тигель раскален добела; смотреть больно даже через прищур. Подцепив бортик, медленно, стараясь не расплескать драгоценную массу, вытащил его.

Дальше — самое ответственное: дать стеклу остыть не слишком быстро, иначе потрескается от внутренних напряжений. В нормальном производстве для этого используют специальные печи для отжига с плавным охлаждением. У меня — только ящик с золой, где тигель мог остывать равномернее, чем на воздухе.

Поставив тигель в золу, я накрыл его сверху железным листом и стал ждать. Пытка. Не знаю, что вышло, удался ли опыт. В прошлой жизни результат проверили бы спектрометром ещё на стадии варки. Здесь — только ждать и гадать.

Савелий принёс воду в деревянном ковше. Я жадно выпил — горло пересохло от жара и напряжения. Вода с привкусом речной тины показалась самым вкусным напитком в мире.

Ждать пришлось долго, но все-таки настала минута, когда я решил, что пора. Тигель остыл достаточно, чтобы его можно было трогать руками. Я вытащил его из золы и поставил на стол. Глина, перенёсшая жар, крошилась под пальцами. Я взял молоток и осторожно начал отбивать осколки, стараясь не повредить стекло. С каждым ударом сердце колотилось сильнее. Наконец показался край слитка…

Я застыл. Стекло было почти прозрачным. Практически идеально чистым — в нём почти не было пузырьков, лёгкой мути, словно в речной воде после дождя. Это было уже не зелёное «бутылочное» стекло…

Дрожащими руками я отколол кусок с ладонь и вышел с ним на улицу. Закатное солнце просвечивало сквозь него; двор, конюшни, частокол — всё было более чем различимо. Никакой зелени, никакого болотного оттенка.

— Господи… получилось, — выдохнул я, а потом добавил: — Да. Чёрт возьми, да.

Я положил слиток на стол — для меня он был дороже золота. Первый шаг к оптике в шестнадцатом веке. Кривой, несовершенный, но настоящий.

В голове роились планы. Нужна шлифовка — сделать примитивный станочек, пусть хоть с ручным приводом или от водяного колеса. Абразивы — песок разной зернистости, толчёный кварц, если повезёт — корунд.

Я представил лицо Ермака, когда покажу ему, как через трубу можно разглядеть татарский дозор за версту. Представил, как изменится война. В моей прошлой жизни оптические прицелы массово появились лишь в девятнадцатом веке и переменили военное дело. Здесь я могу дать это преимущество на столетия раньше.

Я вышел из мастерской с чистой холстиной, в которую завернул стекло. Вечер был прохладен; пахло дымом, прелой листвой и рекой. За частоколом лаяли собаки, ржали кони, гомонили казаки, возвращаясь с дозора. Обычная жизнь Кашлыка — столицы Сибири.

Но я знал: эта обычная жизнь скоро изменится. Сегодня я сделал первую заготовку оптического стекла. Завтра начну шлифовать первую линзу и потом соберу первый прицел и первую подзорную трубу.

…Пока Хасан обустраивается в новом, враждебном для него улусе, у нас есть время заняться оптикой. Без нее операция по вызволению Ивана Кольцо, скорее всего, будет обречена. После недавних экспериментов со стеклом у меня накопилось достаточно материала, чтобы приступить к амбициозному проекту — созданию оптического прицела для арбалета.

Перебирая осколки готового стекла, я тщательно осматривал каждый кусок на свет. Мои пальцы осторожно поворачивали прозрачные фрагменты, выискивая дефекты. Некоторые стекла содержало пузыри воздуха — неизбежное следствие несовершенства технологии, но несколько кусков оказались удивительно чистыми. Я отложил их в сторону, понимая, что именно из них получатся линзы для будущего прицела.

Для шлифовки первой линзы я соорудил простейшее приспособление — взял гладкую дощечку из твёрдого дерева и насыпал на неё влажный песок. Песок был местный, с берега Иртыша, но удивительно мелкий и однородный. Я закрепил выбранный кусок стекла в деревянных тисках, обмотанных кожей, чтобы не расколоть хрупкий материал, и начал медленно, круговыми движениями обрабатывать поверхность.

Работа оказалась изнурительной. Часы проходили за монотонным шлифованием, мои руки начинали неметь от постоянного давления и вращательных движений. Я периодически останавливался, чтобы проверить кривизну поверхности, прикладывая к стеклу деревянный шаблон, который вырезал заранее. Постепенно плоская поверхность начала приобретать выпуклую форму. Песчинки скрипели под стеклом, оставляя матовую поверхность, которую предстояло ещё долго полировать.

Когда грубая форма была готова, я перешёл к более тонкой обработке. Растёр в ступке кварц до состояния пыли, смешал его с водой до консистенции жидкой кашицы. Этой смесью я продолжил шлифовку, добиваясь более гладкой поверхности. Мастерская наполнилась тихим шуршанием — звуком трения стекла о абразив. Солнце уже клонилось к закату, когда я перешёл к финальной стадии полировки.

Для полировки я использовал золу из печи, тщательно просеянную через ткань, и небольшое количество мела, который выменял у местного торговца. Смешав их с маслом, я получил полировочную пасту. Кусок мягкой кожи, смоченный этой смесью, медленно скользил по поверхности линзы. Я работал до глубокой ночи, периодически проверяя прозрачность стекла. Постепенно матовая поверхность становилась всё более прозрачной, пока наконец не засияла чистым блеском.

На следующий день я приступил к изготовлению второй линзы — окуляра. Эта задача оказалась значительно сложнее. Мне нужна была плоско-вогнутая линза, чтобы собрать оптическую систему по схеме Галилея. Преимущество такой системы заключалось в том, что изображение оставалось прямым, не переворачиваясь, что критически важно для прицеливания.

Создание вогнутой поверхности требовало иного подхода. Я изготовил выпуклую форму из твёрдого дерева, тщательно отполировав её до зеркального блеска. На эту форму я наносил абразив и прижимал к ней стекло, совершая вращательные движения. Работа шла медленнее, чем с первой линзой, но упорство брало верх.

После трёх дней кропотливой работы вторая линза была готова. Я держал её на свету, наблюдая, как она уменьшает изображение — верный признак рассеивающей линзы. Качество — нормальное, тем более, для начала.

Теперь предстояло изготовить оправы для линз. В ход пошли рога оленя, которые я выпросил у охотников из нашего отряда. Рог оказался прекрасным материалом — прочным, но поддающимся обработке. Я распилил рога на кольца нужной толщины, затем ножом и напильником выточил в них углубления точно по размеру линз.

Работа с рогом наполнила мастерскую специфическим запахом — смесью костной пыли и нагретого кератина. Я старался работать аккуратно, постоянно примеряя линзы к оправам. Когда посадочные места были готовы, я проложил их тонкой выделанной кожей для амортизации и лучшей фиксации. Линзы вставлялись плотно, но без излишнего давления, которое могло бы их расколоть.

Для дополнительной герметизации я использовал смолу, которую варил из сосновой живицы с добавлением пчелиного воска. Эта смесь, нанесённая по краям оправ, надёжно фиксировала линзы и защищала их от влаги. Пока смола застывала, я занялся изготовлением корпуса будущего прицела.

Трубку я решил делать из берёзы — дерево было лёгким, прочным и хорошо поддавалось обработке. Выбрал прямой участок ствола без сучков, распилил его вдоль и начал выдалбливать сердцевину. Эта работа заняла целый день — нужно было добиться равномерной толщины стенок и идеально прямого канала внутри. Я использовал раскалённые железные стержни для выжигания древесины, затем зачищал поверхность скребками и шлифовал песком.

Когда обе половинки были готовы, я соединил их, промазав стыки той же смолой и плотно обмотав просмолённой нитью. Получилась лёгкая, но прочная трубка длиной около двух пядей. На концах я выточил посадочные места для оправ с линзами, стараясь соблюсти точное расстояние между ними — от этого зависела фокусировка.

Сборка оптической системы стала волнующим моментом. Я вставил объектив в передний конец трубки, закрепив его дополнительными кожаными прокладками. Окуляр разместился с противоположной стороны. Первый взгляд через собранную трубу заставил сердце забиться чаще — изображение действительно увеличивалось! Правда, увеличение было небольшим, примерно в три раза, поле зрения узким, а по краям наблюдались небольшие искажения, но сам принцип работал!

Я вышел из мастерской и направил трубу на противоположный берег Иртыша. Деревья, которые невооружённым глазом выглядели размытым пятном, через прицел обрели отдельные ветви. Я различал движение людей в далеких лодках, мог рассмотреть детали их одежды.

От счастья хотелось заорать, но это было непозволительно.

Поэтому я закричал мысленно.

Но очень громко!

Вернувшись в мастерскую, я принялся за создание крепления для арбалета.

Разумеется, нашего самого мощного. С немецким воротом. Порождение сумрачного сибирского гения (это я очень нескромно о себе). Но самым мощным ему осталось быть недолго — скоро его сменит по такой же, но с блочной системой.

Не расстраивайся, арбалетик, ты тоже очень даже ничего!

…Кронштейн я вырезал из лиственницы. Это была изогнутая деталь с полукруглым ложем для трубки сверху и плоским основанием снизу для крепления к арбалету. Работа требовала точности — трубка должна была располагаться строго параллельно направляющей для болта, иначе прицеливание было бы бесполезным.

Я многократно примерял кронштейн к арбалету, подгонял углы, стачивал лишнее. Когда форма была идеальной, я усилил конструкцию железными полосами, которые выковал в походной кузнице. Полосы огибали кронштейн и трубку, создавая дополнительные точки крепления. Всё это стягивалось кожаными ремешками, пропитанными воском для защиты от влаги.

Установка прицела на арбалет стала кульминацией многодневной работы. Я просверлил в ложе арбалета отверстия для крепёжных штифтов, стараясь не повредить конструкцию оружия. Кронштейн встал на место как влитой. Я затянул кожаные ремни, проверил надёжность крепления — конструкция не шаталась и не смещалась при натяжении тетивы.

Испытания показали пользу и надежность конструкции! Сначала стреляли в нашем маленьком «тире» в остроге. Стрелял не я один — захотелось это сделать и Ермаку, и Матвею, и всему остальному нашему «руководящему составу»!

Изумления и восторгов было много. Испробовав оптику здесь, мы пошли на лесную поляну — для больших расстояний. Все было отлично и там!

Однако я отчётливо понимал недостатки конструкции. Прицел был тяжёлым — почти полкилограмма лишнего веса на арбалете. Линзы требовали постоянного ухода — их нужно было протирать от пыли и влаги, беречь от ударов. В сырую погоду стёкла запотевали изнутри. Поле зрения оставалось узким, что затрудняло быстрое прицеливание по движущимся целям.

Вечером, стоя на окружающий городок стене, я размышлял о проделанной работе. Принцип был доказан — оптический прицел возможен даже при таком примитивном уровне технологий. Я помнил, что существует другая оптическая схема — система Кеплера, где используются две выпуклые линзы. Такая система даёт перевёрнутое изображение, но оно ярче и увеличение можно сделать больше.

Для астрономических наблюдений кеплеровская труба подошла бы идеально — при наблюдении звёзд не важно, перевёрнуто изображение или нет. Я даже начал обдумывать, как можно было бы сделать простой телескоп для наблюдения за небом.

Но для военных целей система Галилея оставалась предпочтительнее. Прямое изображение критически важно для стрелка — переучиваться целиться в перевёрнутом мире было бы слишком сложно в боевых условиях. Да и сама конструкция галилеевской трубы компактнее, что важно для оружейного прицела.

Я решил продолжить совершенствование именно этой системы. В планах было улучшить качество линз — найти способ делать более чистое стекло, освоить более точную шлифовку. Можно попробовать сделать прицел с переменным увеличением, добавив подвижный окуляр. Стоило подумать и о защите линз — сделать откидные крышки из кожи или тонкого металла.

Ещё одной идеей было создание перекрестья в окуляре — тонкие нити или проволочки, натянутые в фокальной плоскости, которые помогли бы точнее целиться. В моём времени это называлось сеткой прицела, и без неё точная стрельба на большие расстояния была затруднительна.

Но всё это были планы на будущее. Сейчас же у меня был работающий оптический прицел — и, возможно, он поможет обрести свободу нашему боевому товарищу.

Глава 24

…За две недели мы, работая днями и ночами, сделали шесть блочных арбалетов с «немецким воротом» и шесть прицелов к ним. Работали днями и ночами. Брака было очень много. Самые сложные детали — ролики и поворотные механизмы прицелов приходилось делать в основном мне и кузнецу Макару как самым опытным. Но мы справились, поскольку от остальной работы были освобождены.

С прицелами оказалось неожиданно проще. Стекла «наварили» много — осталось его лишь шлифовать. Для этого нужно много рабочих рук — ну а их у нас уйма. Брака было предостаточно, но мы могли выбирать из того, что получилось, и на шесть прицелов линз у нас хватило. А сделать деревянную трубу несложно.

Но мне этого было мало.

Точность на том расстоянии, на которое должны быть арбалеты в татарском улусе, была, что называется, «пограничной» — то есть, могли попасть, а могли и промахнуться, и не последнюю роль играл здесь человеческий фактор.

Держать тяжеленный арбалет на весу и целиться — это работа нелегкая. Но выход из ситуации был очевиден — сошки, или складной станок для стрельбы. Стрелять будем с другого берега, из выходящего на берег леса, то есть спрятаться и спокойно стать у нас получится, и запросто.

Поэтому…

Я сделал складной станок сам — максимально просто и быстро. Взял жерди по полтора-два метра: одну оставил целой — она стала центральной ножкой, вторую распустил на две опоры. На столе выпилил поперечину длиной около сорока пяти сантиметров и в ней вырезал V-образный паз — шестью-восьмью сантиметрами в ширину и примерно трёх-четырёх сантиметров в глубину. В паз уложил полоску кожи с войлоком. Ложа арбалета теперь лежало мягко и не скрипело при натяжении тетивы.

Ножки соединил у вершины простым шарниром с железным штифтом, чтобы они складывались. На боках прибил короткие рейки и проделал в них зарубки: туда заходил клин задней опоры, и можно было точнее выставлять угол наклона приклада. Для фиксации угла раскрытия привязал боковые растяжки из верёвки — они удерживали ножки ровно и не давали раскрываться под нагрузкой.

Сбоку прибил маленькую стойку-упор: деревянный брусок с зарубкой и клином, которым поднимал или опускал приклад на пару градусов. На случай неровной земли под одну ножку всегда можно что-то подложить.

Прицеливание стало проще. разброс сократился почти вдвое по сравнению со стрельбой с рук.

А потом я сделал нечто еще более фантастическое — подзорную трубу.

Да, именно ее. Настоящую! Большую, тяжеленную, которую лучше использовать с сошек (для нее полагался еще один комплект), но которая со своим восьмикратным приближением позволяла увидеть то, что на что не способны ни самые острые глаза, ни наши оптические прицелы.

Длинна получилась сантиметров семьдесят. Диаметр объектива — шестьдесят миллиметров. Вес — где-то два килограмма.

Делая подзорную трубу, можно было выбирать между двумя схемами — «галилеевской» и схемой Кеплера. Вторая лучше галилеевской чуть ли не всем, кратность в ее случае можно было сделать не восемь, а вдвое больше, шестнадцать, но, как говорится, был один нюанс — изображение станет перевернутым! Привыкнуть к такому можно, но… Неудобно, и очень. Мозг тяжело воспринимает такую информацию. Поэтому я решил остановиться на более простом варианте.

Однажды вечером ко мне подошел Прохор Лиходеев.

Начал он без предисловий.

— В чем беда у нас, — сказал он. — Дай бог, вытащим Ивана из его тюрьмы. Но по лесу нам потом далеко не убежать — татары опомнятся быстро и поднимут весь улус на ноги. В лесу они нас догонят.

Я вздохнул. Прохор был прав — через лес ускользнуть не удастся.

— Надо по реке, — ответил я.

— Но у татар тоже есть лодки. Тоже можем не успеть скрыться.

— Что предлагаешь? — спросил я, хотя уже догадывался о его плане.

— Я думаю, надо их лодки спалить.

— Как? — переспросил я. — Заранее нельзя, только когда Иван уже будет на свободе, значит.

Лиходеев наклонился ближе.

— Надо так. Наши ребята в темноте перед тем, тихо подплывут к татарским лодкам, привяжут к ним тряпки, пропитанные жиром да смолой. Ночью это не будет видно. А как Иван освободится, лучники с другого берега будут стрелять по тем тряпкам — подожгут лодки, и те вспыхнут, как свечи.

— Согласен, — сказал я наконец. — План хороший, Прохор. Если всё сделать правильно, татары останутся без лодок.

— Надо будет попробовать, чтоб наверняка вспыхнуло, — сказал Лиходеев.

Прохор прав дважды — надо лишить татар возможности преследовать нас, то есть сжечь их лодки, и при этом сделать все наверняка. В том улусе, как сказали разведчики, несколько десятков лодок — от маленьких, рыбацких и охотничьих, до больших вмещающих десяток — полтора человек. Они для нас самые опасные, поскольку из-за большого числа гребцов могут развивать высокую скорость. Их надо спалить в первую очередь.

Сплавать к лодка ночью в темноте, если нам удастся разделаться с собаками, большой проблемой не станет. Вода хоть и холодная, но люди у нас закаленные, а некоторые разведчики — отличные пловцы.

Вопрос в том, удастся ли мгновенно сделать пожар. А то ведь прибегут и начнут тушить. В бою огненные стрелы более эффективны — там пожар может разгораться постепенно, потому что под обстрелом бороться с огнем сложнее. А здесь надо чтоб вспыхнуло сразу и очень сильно.

…Но эта проблема была решена быстро и грубо. Иногда не надо ничего сильно изобретать. Горючесть лодок оказалась прямо пропорциональна объему положенной в них горючей смеси — поэтому всего лишь не надо было скупиться на смесь жира, масла и живицы. Хотя оставалась опасность, что в улусе могут почувствовать странный запах, вдруг начавший исходить от лодок, но опасностей и без этого миллион, поэтому одной больше, одной меньше — уже неважно.

А потом Прохор пришел еще раз.

— Все, — сказал он. — Хасан подтвердил, что там Иван.

— Да? — переспросил я.

— Да, — кивнул Прохор. — Он смог немного поговорим с ним, когда охрана отошла. И передал ему нож и пилу. Иван сказал, что начнет осторожно пилить бревна.

— А как мы узнаем, что он готов? И как ему передать, что пора вылезать?

— Выбросит несколько щепок через окошко, — ответил Прохор. Внимания на них никто не обратит, а Хасан будет проходить мимо и поймет. А ему сигнал передастся волчьим воем — есть у нас один, кто умеет изображать волка. Аж страшно становится! Ну или криком гагары, так может даже лучше.

Прохор засмеялся, но было видно, что будущая операция его тревожит.

— Далеко не уходи, сегодня днем соберемся у Ермака, а ночью отправимся.

— Как пойдем, сколько человек?

— У Ермака и решим, — ответил Прохор.

…Совещание прошло быстро.

План был таков.

Отправляемся ночью на четырех лодках — две группы по десять человек, и захватываем с собой ни кого иного, как шамана остяков Юрпаса — тот согласился нам помочь и отравить сторожевых собак. Больше людей брать с собой нельзя — будет заметно, татары насторожатся. Пойдут одни разведчики, их отсутствие в Кашлыке не так явно.

На подходе к улусу выходим из лодок, прячем их и далее идем пешком. Устраиваем охоту на какого-то большого зверя, затем Юрпас отравляет его тушу, и разведчики осторожно кладут ее в лесу недалеко от улуса. Вечно голодные собаки, по идее, должны сбежаться к появившемуся мясу, из-за чего их жизненный путь должен закончится. Если случится так, это значительно облегчит нам задачу. Если не получится — риск возрастает в разы.

Старшим в одной группе будет Прохор, в другой — я. Еще двое разведчиков сейчас на месте, поддерживают связь с Хасаном. Прохор со своей командой будет в лесу, к ним побежит Иван, когда выберется из тюрьмы, и они же обеспечат прикрытие — то есть, если надо вступают в драку.

Ох и тяжело им придется. Десять против двухсот вооруженных татар в улусе.

Задачи моей группы будут другие — и проще и тяжелее одновременно.

Лучшие стрелки среди разведчиков — у меня. Мы должны будет ночью, при свете костров ликвидировать из арбалетов троих охранников около избы, в которой находится Иван. А до этого разведчики должны будут сплавать к лодкам татар и укрепить на них горючие материалы. Когда начнется тревога (а она обязательно начнется, так или иначе), мы из луков с горящими стрелами подожжем лодки и оставим улус без средств передвижения по воде.

Как-то так.

Очень сложно и очень рискованно, но оставлять Ивана погибать в тарском плену немыслимо. Даст Бог, все получится.

…Вечером, как стемнело, я поцеловал Дашу и пошел в лес — лодки отправлялись оттуда, а не от пристани с целью конспирации.

…Весла мы обматывали тряпицами, чтобы не скрипели и не выдавали нас. В ночной тишине каждый звук казался громом — даже плеск о борт заставлял сердце биться чаще.

Первая ночь прошла в молчании. Мы держались в тени берега, где нависающие ветви прикрывали нас от посторонних глаз. Юрпас сидел на носу одной из лодок лодки и беззвучно шептал своим духам; его присутствие одновременно успокаивало и настораживало — остяки знали эти места, но их обряды выглядели странновато.

К рассвету нашли укромный залив, окружённый густым ивняком. Вытащили лодки на берег, замаскировали ветками и устроились на дневку: дежурили по очереди — двое на посту, остальные отдыхали. Я лежал на влажной земле и думал о том, что будет дальше.

Вторая ночь была похожа на первую: тёмная река вела наши лодки мимо склонившихся берегов. Иногда в камышах всплескивала крупная рыба, заставляя мигом поворачиваться на звук, но все тревоги оказывались ложными. Путь шёл без встреч с чужими лодками; река словно вымерла.

На третью ночь луна скрылась за тучами, и темнота стала такой густой, что не видно было собственных рук. Плыли практически вслепую, ориентируясь по еле заметной линии берега. Кто-то начал шутливо говорить о водяных духах, пытаясь разрядить напряжение, но выходило плохо у него это не очень, и он быстро замолчал. Никакой мистики не случилось: только равномерный плеск воды и редкие брызги рыбы.

Вот так, в тумане, мы и добрались до места, где, как и планировалась, разделились на две группы и спрятали лодки так, чтоб их никто никогда не заметил.

Я лежал на сыром мху под раскидистой елью и чувствовал, как холодная влага пробирается к телу, и прижимал к глазу подзорную трубу.

Река здесь делала плавный изгиб, и селение расположилось на пологом берегу, укрытом с трёх сторон лесом из кедров и лиственниц. До улуса через Иртыш — порядка восьмидесяти метров; этого было достаточно, чтобы остаться незамеченным, и в то же время все видеть из лесу.

Утренний туман уже рассеялся, и низкое осеннее солнце зажгло косыми лучами крыши изб и юрт. Я насчитал порядка ста построек — от тусклых срубов до более основательных изб с трубами-дымоходами. Юрты стояли вперемешку с деревянными избами. Из большинства труб поднимался дым — признак спокойного утра и приготовления пищи.

Особое внимание. Понятное дело, я уделил избе, стоявшей ближе к центру поселения. От моего укрытия до неё было около двухсот пятидесяти метров. Дом выглядел солидно: толстые бревна, небольшие оконца, затянутые, судя по мутному блеску, бычьим пузырём. Он примыкал задней стеной к соседнему строению, из трубы которого валил густой дым.

У самой избы сидели трое стражников. Двое сидели на колоде, лежащей на земле, третий прохаживался, изредка поглядывая на дверь. Все трое были в стёганых халатах до колен, подпоясаны кожаными ремнями с металлическими бляхами; на головах — войлочные шапки с меховой оторочкой. На поясе — сабли в ножнах, у одного при мне заметен был короткий кинжал.

Через полчаса наблюдения картина прояснилась. К дому подошла женщина в длинном халате и подала стражнику миску с чем-то дымящимся. Он отодвинул засов, скользнул внутрь и вышел через несколько минут с пустой миской — значит, пленного кормили.

Я перевёл трубу и осмотрел береговую линию. У самой воды стояли вытянутые лодки — их было немало, преимущественно долблёнки, которые вмещали по три — четыре человека, и несколько более крупных составных лодок на восемь — десять гребцов. У берега копошились люди: кто-то чинил сети, двое смолили борт перевёрнутой лодки, женщины потрошили рыбу и складывали её в берестяные короба. Собаки носились поблизости, обнюхивая остатки и громко ворча.

Собак в улусе действительно было много — примерно два десятка. Большинство напоминали лайк с закрученными хвостами; встречались и крупные псы, похожие на волков. Привязанных я не видел ни одной. Все бегали, где хотели.

Татар я различал по осанке и одежде. Местные воины носили привычные халаты и шапки, вооружение у них было простым — луки, сабли; кучумовцы выглядели иначе, куда более богато. Я насчитал около тридцати двух таких «официальных» воинов. Помимо них по улусу ходило ещё значительное число вооружённых людей — по моим прикидкам, в сумме вооружённых могло быть до полутора сотен.

В середине дня из леса, со стороны, противоположной моему наблюдению, подъехал отряд всадников — пятнадцать фигур. Они были запылены, лошади уставшие; во главе ехал человек в богатом халате, расшитом серебряной нитью. Его встретил один из командиров, и они уединились у большого сруба, куда вскоре прошли вместе — видимо, обсуждали какие-то приказы.

Днём жизнь в улусе бурлила: кто-то отплыл вверх по течению, другие грузили тюки и мешки — явно готовилась торговая отправка или вывоз дани. Женщины занимались хозяйством, дети играли во дворах, по двору разносился запах дыма и готовящейся пищи. Стража чаще стала переходить сменами; к вечеру предыдущие охранники ушли в соседнюю избу, а на их место пришли другие, более настороженные.

Когда солнце клонилось к закату, я увидел, как к большому срубу подошёл тот самый командир в богатом одеянии. Стражники расступились, впустили его; он провёл внутри некоторое время и вышел с хмурым лицом, что сразу насторожило стражу — они заметно напряглись.

Мне становилось ясно: времени у нас мало. Усиление охраны и появление подкреплений — тревожный знак. Подойти к избе было непросто: у берега до первых строений открытое пространство метров пятьдесят, дальше шли проходы между избами. Всюду были люди и бегали собаки.

Теперь ждем Хасана. Он должен сказать последние новости, и сразу начнем действовать.

Глава 25

Осень окутывала сибирские леса холодным дыханием. Туман стелился между соснами и елями, словно серые лоскутья, цепляясь за ветви. В лесной стоянке хана Кучума, устроенной в глухой чаще недалеко от захваченного Ермаком Кашлыка, царила напряжённая тишина. Воины молча расступались, пропуская носилки с телами.

Хан Кучум вышел из своей юрты, обитой войлоком и расшитыми коврами. Его тёмные глаза сузились, когда он увидел принесённое. Седая борода дрожала от порыва холодного ветра. За ним следовали приближённые — мурзы в богатых халатах, несколько военачальников в кольчугах поверх тёплых кафтанов.

Носильщики осторожно опустили ноши на пожухлую траву перед ханской юртой. Первое тело лежало без головы, в испачканной кровью шаманской одежде. Рядом — второе: вогул, по виду простой охотник или рыбак. Оба тела были истыканы стрелами; многие древки сломаны, другие торчали под разными углами.

Кучум подошёл ближе. Его шаги в мягких кожаных сапогах почти не слышались на влажной земле. Он остановился в трёх шагах от обезглавленного тела, сложив руки на груди. Золотая брошка на тюбетейке тускло отразила бледный свет пасмурного дня.

— А это точно он? — спросил хан, не отрывая взгляда от трупа. Голос его был ровен, но в нём чувствовалась сдерживаемая ярость.

— Точно, великий хан, — ответил один из воинов, принёсших тела.

Ветер донёс запах крови и смерти; где-то вдалеке каркнул ворон.

— Как это случилось? — голос хана стал ещё тише, и для тех, кто знал его, это показалось страшнее крика.

Мурза Карачи шагнул вперёд и тихо произнес:

— Казаки выследили его. И убили.

Кучум перевёл взгляд на второе тело.

— А второй кто? — спросил хан.

— Наверное, человек Кум-Яхора, — ответил Карачи, поправляя рукоять сабли. — Шёл ему навстречу.

— Так его и выследили, — мрачно произнёс хан, обходя трупы и осматривая их со всех сторон. Советники молча стояли на почтительном расстоянии.

— Да, — подтвердил Карачи.

Кучум остановился у обезглавленного тела. Кровь уже запеклась и почернела; шея была неровно обрублена — голова, судя по виду, отлетела не с одного удара.

— Почему отрезана голова? — спросил он.

Карачи помолчал, подбирая слова.

— Вместе с казаками, выходит, были и вогулы, — сказал он наконец. — На телах видны вогульские стрелы. Вогулы не смогли казнить Кум-Яхора, утопив в воде — он выжил. А теперь его… добили уже иначе — отрубили голову. Чтоб точно стал мертв. Казаки так не поступают.

Лицо хана окаменело. Он повернулся к своим советникам; в глазах его играли тёмные искры гнева.

— Получается, вогулы наши враги? — спросил он.

— Можно и так сказать, — осторожно произнёс Карачи. — Они действовали совместно с казаками.

Кучум сжал кулаки; костяшки пальцев побелели.

— Мы можем уничтожить род, который убил Кум-Яхора? — тихо спросил он.

Карачи помедлил. Ветер шевелил полы его халата. Наконец мурза ответил:

— Можем… но тогда врагом станут все вогулы этих земель. Их много, великий хан. Нас больше, но…

Кучум резко махнул рукой, обрывая рассуждения.

— Если мы будем прощать подобное, будет ещё хуже. Нас перестанут бояться. Перестанут уважать. Каждый охотник посчитает, что может поднять руку на людей хана.

Он помолчал, глядя на свинцовое небо, затянутое низкими тучами. Где-то далеко донёсся крик перелётных птиц.

— Подумай, как поступить до завтрашнего дня, — сказал хан Карачи. — Как надо сделать. Но прощать это нельзя. Кровь требует крови.

— Да, великий хан, — поклонился Карачи.

Кучум ещё раз взглянул на труп. Его лицо оставалось непроницаемым. Он развернулся и направился к юрте. Полог опустился за ним.

— Унесите тела, — приказал Карачи воинам.

Воины подняли носилки, и процессия двинулась дальше, оставляя на пожухлой траве тёмные пятна крови.

Карачи остался стоять один; он долго смотрел им вслед, и лицо его становилось всё мрачнее. Вокруг не было никого — люди разошлись по своим делам. Только часовой вдалеке стоял на посту. Мурза понимал, какими тяжёлыми могут быть последствия, если выполнить приказ хана. Вести войну с вогулами — значит воевать с самой тайгой. Атаковав внезапно, можно было вырезать один род, но что потом? Остальные уйдут глубоко в леса и начнут нападать на татар.

Карачи покачал головой и прошептал тихо-тихо:

— Кучум, ты не должен править этой землей. Ты поддаешься эмоциям. Ты глуп.

Сказав это, он огляделся, как будто опасаясь, что кто-нибудь мог услышать крамольную мысль. Вокруг снова остались только деревья, туман и свинцовое небо. Мурза запахнул халат плотнее и направился к своей юрте; ему предстояло думать всю ночь.

…Ночь ещё была тёплая для осени. Мы с Прохором находились в на маленькой прибрежной полянке недалеко от улуса и всматривались в темноту. Мы ждали Хасана уже почти час, и напряжение крепло с каждой минутой.

Наконец раздался тихий шорох, и из-за ствола сосны показалась фигура. Хасан шёл бесшумно, но постоянно оглядывался по сторонам. В лунном свете было видно его смуглое лицо с характерными татарскими чертами — широкие скулы, узкие глаза, редкая бородка. Он улыбался, но улыбка была натянутой, похожей на маску.

— Ассаламу алейкум, — прошептал он, подходя ближе. Его голос звучал слишком весело для человека, рискующего жизнью. — Ну что?

— И тебе мир, — ответил Прохор и сразу перешел к делу:

— Что получилось с Иваном?

Хасан невольно хихикнул, оглянулся, словно проверяя, не следят ли за ним, и уселся на поваленное дерево, тут же вскочив, как будто не мог усидеть на месте. Его пальцы немного дрожали, когда он поправил меховую шапку. Нервничал, похоже, но пытался скрыть это за веселостью.

— Ну как смог… — начал он. — Кинул ему в окошко кусок бересты, написал на ней по-русски. Охрана не заметила. Я плотник, могу ходить где угодно.

Он говорил быстро, перескакивая с мысли на мысль.

— Меня здесь уже знают, — продолжал Хасан, ходя туда-сюда между деревьями. — Юрту мне дали, живу в ней. Работы много, мной довольны. А та береста… я написал, что помощь рядом. Наверное, он обрадовался! Небось доволен, что грамоте научился — добавил он нервным смехом, но смех оборвался, когда вдалеке завыла собака.

— Ответил, что он жив и здоров.

Я наклонился к нему ближе:

— Как он вернул бересту?

— Очень просто, — махнул рукой Хасан, но тут же оглянулся, как будто этот жест мог быть замечен.

— Тут чего только не валяется — щепки, стружка, обрезки коры. Никто на это не обращает внимания. Охранники ленивы, днём спят, а не по сторонам смотрят. Но куда ему бежать днем отсюда?

— А дальше? — спросил Прохор, в его голосе слышалось нетерпение.

Хасан снова оглянулся, подошёл совсем близко.

— А потом я улучил момент и кинул ему свёрток с пилой и ножом. Завернул в тряпку, чтоб непонятно было. Бросил прямо в окно, когда охрана отвернулась. Сердце так колотилось, думал, увидят! И написал, чтоб пилил стену, но не ломал ее, пока я не скажу.

Он вытер вспотевший лоб рукавом.

— Через несколько дней он ответил: всё готово. Перепилил бревна, но снаружи незаметно, теперь осталось только быстро выломать. Охрана не встрепенулась. по ночам они у костра греются, а не вокруг ходят. Только как дальше — я не знаю, — в голосе Хасана проскользнула настоящая тревога. — Там собак полно. Учуют чужого — подымут лай, и весь улус проснётся. Какая б охрана сонная не была, когда он выберется, точно его заметит. А с ними тремя он не справится. Да и закричат они, всех на ноги поднимут.

— Собак, если получится, скоро не будет, не переживай. — спокойно сказал Прохор.

Хасан замер, глядя на него с изумлением.

— Как это не будет? Вы что, всех перебьёте? Это как⁈

— У нас свои способы, — усмехнулся Прохор.

Хасан покачал головой, явно не веря, но продолжил.

— Смотрите сами, как вы это сделаете. Но что будете делать с охраной у избы? Их трое! Даже если Иван одного зарежет, хотя и это у него не получится, еще двое останутся!

— Мы уберём охрану с того берега, — сказал Прохор, указывая через реку.

Хасан широко раскрыл глаза.

— Это же далеко! Двести саженей будет, не меньше! Ночью, через реку… Как вы это сделаете?

Я не удержался и ответил:

— Не волнуйся. Застрелим. Тихо, никто ничего не услышит.

— Надо не забыть, что они пустят за вами погоню! По лесу далеко не уйти, но и по реке тоже. У больших лодок больше гребцов — они вас догонят! — не унимался Хасан.

— Лодки в скором времени сгорят, — сказал я.

Хасан присвистнул

— Если у вас получится, Кучум с ума сойдет! Он, наверное, думает, что про Ивана никто не знает. А чтоб его удалось освободить…

— Передай ему: двукратный крик гагары после захода солнца — значит, этой ночью бежать. Пусть не спит и ждет. Тройной крик — приготовиться, через миг надо будет выбираться. Еще один крик — ломать стену и бежать сюда. Тут его будут ждать. Ты тоже слушай — два раза закричит гагара, и уходи, не жди, когда тебя потом обвинят, что помог Ивану сбежать.

Хасан кивнул.

— Не, тут я не останусь точно. Да и вообще я лучше к вам в Кашлык приду. Устал я. Все чужие. Даже в родном селе. А после этого, думаю, меня и там будут искать. Скажут, что я виноват, вот и все.

Его голос дрогнул, маска веселья окончательно спала. Передо мной стоял уставший человек.

— Нам плотники очень нужны, — сказал я поддерживающе. — Работы много, умелые руки ценятся. Будем вместе делать много интересного.

Хасан благодарно кивнул, снова огляделся и сказал.

— Только будьте осторожны. В улусе кучумовцы… они сильные бойцы.

— Ничего они не сделают, — отрезал Прохор. — Мы всё предусмотрели.

Попрощавшись, Хасан повернулся и ушёл назад в лес. Несколько раз он оглянулся, и в лунном свете я видел его лицо, пока темнота не поглотила его фигуру.

Мы с Прохором остались в тишине. Только Иртыш тихо плескался у берега, да ветер шелестел пожелтевшими берёзовыми листьями. Холод потихоньку пробирался под кафтан, и я поёжился. Где-то там, в улусе, сидел Иван Кольцо, гадая, что скоро случится — он погибнет или окажется на свободе.

Прохор тронул меня за плечо:

— Пойдём, нужно готовится. Ближайшие ночи будут долгими.

…А потом охотники выследили лося. Он был убит тихо, из арбалетов. Старый Юрпас, которого мы захватили с собой специально для этого дела, отравил лосиную тушу, приготовив на костре какие-то отвары, рецепту которых, наверное, не одна сотня лет. Я в этом не принимал участие и даже не подходил близко. От моего присутствия тут ничего не изменится и у меня не проходила мысль, что мы делаем что-то нехорошее. Собак я люблю, хотя понимаю, что они могут быть так же жестоки, как люди. Но все равно.

…Лося удалось тайно перетащить на полкилометра от улуса. Вокруг него землю полили кровью, чтобы усилить запах.

А потом стали ждать.

…Думаю, через несколько часов прибежали все собаки улуса. Татары держали их впроголодь, и они не могли пройти мимо запаха свежего мяса. Лось был сожран целиком и полностью. Жители не обратили на это никакого внимания — скорее всего, что-то подобное происходит не первый раз.

А потом, на следующий день, начался мор.

Татары поначалу не понимали, что происходит, но потом несколько человек пришли на место, где лежала туша. Мы опасались, что они что-то заподозрят, но вроде такого не случилось. Ругались и кричали они на весь лес. Не понравилось им, что они остались без собак.

А именно так, судя по всему, и случилось. Лая и рычания от улуса больше не доносилось. В подзорную трубу я не смог увидеть ни одного живого пса. А мертвых татары закопали где-то неподалеку.

Эта жестокая часть операции была закончена. По большому счету, жители улуса сами виноваты. Если бы они кормили собак, и те не бегали голодные, они б не бросились вот так в лес. Ну а теперь что случилось, то случилось.

На войне, как на войне.

…Я стоял на берегу Иртыша и всматривался в расцвеченную редкими кострами темноту напротив, где проступали очертания татарского улуса.

Позади меня восемь казаков закончили последние приготовления. На голые тела наносили густой слой чёрной краски из сажи и жира. Эта смесь не только делала их менее заметными в ночной воде, но и немного защищала от леденящего холода реки.

— Готовы, — сказал Степан Чернобородый. На воде уже покачивались небольшие плетёные плотики из веток и камыша, обвязанные верёвками. На каждом были закреплены глиняные горшочки с зажигательной смесью и пропитанные ей тряпки. Тряпки повиснут на бортах лодок, в них ударят огненные стрелы, а горючая жидкость будет разлита внутри лодок, чтоб вызвать мгновенный пожар.

Смесь — почти та же, что мы использовали в огнеметах, которые спасли нас при не столь давнем штурме татарами Кашлыка. Смола, масло, жир. Вспыхнет мгновенно. Потушить не получится. Даже если перевернуть лодку в воде, большие шансы, что переворачивать будет уже нечего, а о погони на полусгоревшей лодке можно вообще не думать.

Первым в воду полез Митька Косой — самый молодой, но отменный пловец. За ним последовали остальные. Каждый толкал перед собой плотик, стараясь не создавать лишних всплесков. Вода Иртыша в начале осени была уже по-настоящему холодной — градусов пятнадцать, не больше. Я видел, как напрягались мышцы на спинах казаков, когда вода доходила до груди.

— Господи, помилуй, — едва слышно выдохнул кто-то из них, но движение не остановилось.

Темнота была почти абсолютной. Отсутствие луны — лучшая погода для таких дел: в такую ночь даже белая рубаха не заметна с десяти шагов. А мои казаки, вымазанные чёрной краской, сливались с поверхностью воды. Лишь изредка слабый всплеск выдавало их продвижение.

На противоположном берегу виднелись силуэты татарских лодок.

Прошло несколько минут томительного ожидания. Я вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то. В подзорную трубу пристань, около которой не было ни одного костра, казалась черной. Одна радость — стояла тишина. Татарский лагерь продолжал дремать.

Наконец послышались тихие всплески: люди вернулись. Первым выбрался на берег Степан. Его трясло от холода, зубы стучали, но в глазах горело торжество.

— Сделано, — прохрипел он через стук зубов. — Все лодки политы смесью, как велели. Тряпки на бортах закрепили…

За ним один за другим выползали остальные казаки. Вид у них был жалок — посиневшие от холода, дрожащие, с обмокшими усами и бородами. Но эта часть операции прошла успешно. Вражеские лодки готовы с сожжению, и нас не заметили.

— Быстро растирайтесь и одевайтесь, — распоряжался я, кивая на припасённые куски ткани. — И тихо!

Казаки яростно растирали окоченевшие тела, ругаясь и ворча: «Ох, матушка Волга теплее была…» — но вскоре тепло и движенье возвращались в ноги и руки. Фёдор Рыжий, прозванный так за огненные волосы, только усмехнулся: он переносил холод лучше остальных.

Несмотря на усталость, на физиономиях читалась удовольствие от выполненной работы. Сами физиономии, правда, продолжали напоминать своей чернотой жителей африканского континента. Если б не напряженность происходящего, можно было бы рассмеяться. Как там говорят, «афроамериканцы»… А у нас тогда «афросибирианцы».

— Стрелы готовы? — спросил я

— Готовы! — ответил один из казаков.

Я снова посмотрел на реку. Татарский улус спал; между юртами горел огонёк караульного костра, но к берегу охрана не подходила — считали, что опасности нет.

Как же они ошибались.

— Может, сразу ударим? — тихо спросил Степан. — Пока спят, можно поджечь лодки и закрыть лагерь огнём… Они отвлекутся, побегут сюда…

— Нет, — покачал головой я. — План есть план. Сначала выведем Ивана. Лодки сожжём лишь в момент отхода, чтобы прикрыть бегство. Если начнём сейчас — поднимем весь улус.

Мы поставили заряженные арбалеты на треноги между деревьев. Рядом — луки и стрелы, обмотанные горящей паклей. Развели небольшой и невидимый со стороны костер, чтобы их быстро поджигать.

— Максим, — позвал Фёдор Рыжий, — гляди, кто-то к берегу идёт.

Я напрягся и поднял трубу. Действительно, к реке двигалась одинокая фигура. Сердце ёкнуло — неужели заметили? Но татарин, не доходя до берега, остановился и ушел обратно. Мы облегченно выдохнули.

— Повезло, — выдохнул я. — Если бы обратил внимание на запах…

— Спят они крепко, — махнул рукой Степан. — Думают, что ничего не случится. Даже то, что собаки передохли, их не насторожило.

Вдалеке послышался двойной крик гагары — условный сигнал. Отряд в лесу готов. Мы ответили таким же криком — у нас тоже все хорошо, мы сделали то, что должны. Я еще раз посмотрел в подзорную трубу.

Около тюрьмы Ивана сидели трое стражников вокруг маленького костра. Даже отсюда было видно, как их клонило ко сну. Один — коренастый татарин в меховой шапке — время от времени встряхивал головой. Второй, помоложе, уже дремал, подперев голову рукой. Третий, с седеющей бородой, ворочал палкой в костре, но его движения были вялыми, сонными.

В прицелы их хорошо видно.

Из леса трижды прокричала гагара.

— Все готовы? — еще раз переспросил я.

— Все! — послышались голоса.

— Огонь!