Подснежники

Глава 8

Когда оранжевая борода Вали Козлика пропала за дверью, Цезарь отщипнул лавровый лист со своего венка, пожевал его, но, спохватившись, с раздражением сплюнул.

— Квирит Козлик всего за день стал одним из лучших фрументариев патриция Иосифа. Но, о боги, кто-нибудь понимает, что он говорит?! — воскликнул великий понтифик, воздев руки к потолку.

Барбос тут же перевел:

— Типа майор Сорока залил за воротник, дал п***ы санитарам, а теперь трахает старшую медсестру, в натуре.

— Но, типа, как его, в натуре, сам Сталин понимает? Без моего перевода? — Молоток встал, потянулся до хруста в суставах и вопросительно посмотрел на Цезаря.

— Патрицию Сталину проще, один из его двойников когда-то был лучшим шифровальщиком при его штабе. Тот, который постоянно говорит «таки да». А другой двойник, который без слова «однако» не может жить, он был снайпером. Вообще у него команда серьезная, и даже самый медленный двойник, — Цезарь посмотрел на меня и я кивнул, мол, понял, о ком, — даже он уникален. Он обладает таким умом, что патриций Сталин называет его шахматным композитором.

— Скоро подействует лекарство, а значит, нам пора выдвигаться, — напомнил я.

Полез за телефоном, зарядился, родной мой! Прекрасно работает в режиме полета. Едва не пустил слезу, увидев свет экрана, который в этом дурном месте показался мне светом в конце тоннеля.

— Ну-к, покаж, это типа мобила такая крутая? — Молоток пересел со своей кровати на мою и с высоты своего роста заглянул в экран. — У меня был крутой кирпич, бабла за него отвалил, штуку бакинских. Ждал, пока зарегистрируют, вообще, столько гемора было. Переплатил за ускорение. Но твоя мобила — это вообще нечто, в натуре!

Я листал фотографии. Подружки, вечеринка в клубе, просто просто городской пейзаж. Включил ролик, приятель снял, как я еду на мини-сигвее. Вокруг рассекают на таких же агрегатах подростки, молодежь.

— Слышь, а на чем ты едешь? Эт че? Я такое только в фильме видел, типа, взад в будущее, — и он ткнул пальцем в экран, случайно остановив видео на кадре, где один из катающихся, в рваных джинсах и в модной куртке делает сложную фигуру. — Реально, и штаны там такие были, и типа рубахи наизнанку, обрывки везде висят, и карманы там тоже сами выворачивали. Во мля, че искусство делает! Сила, в натуре!

— Барбос, у тебя там в кармане твоего волшебного пиджака часов кого-нибудь из местных не завалялось? — спросил у Молотка.

— Котлы того мусора, который у колонны на ужине сегодня стоял, подойдут? — и он вытащил из бездонного пиджака командирские часы.

Я взял, посмотрел. Отлично — девять часов тридцать минут. Выставил на своем смартфоне время, потом проверил фонарик. Фонарик восхитил Пашу Молотка, но когда я сфотографировал его вместе с Цезарем, и показал фото, бугай был вообще в полном восторге.

— Слушай, продай! — он достал из кармана пачку долларов. — Если мало, я потом, как отсюда выберемся, тебе еще подгоню, — и посмотрел на мой аппарат так, как ребенок смотрит на витрину с игрушками. — Слушай, а че там, в натуре, еще есть?

— Все: калькулятор, конвертер валют, да Паш, до хрена чего есть. Деньги можно переводить, криптовалюта, в магазине расплачиваться, — я встал. — Но тебе это в девяносто шестом на фик не надо. Ты с него не позвонишь, вообще никак и никуда. Тогда и сети на другом протоколе работали. Давайте лучше к делу. Время.

Цезарь осторожно открыл дверь палаты, выглянул и тут же махнул нам рукой:

— Путь свободен и чист, квириты…

Мы вышли в тихий коридор. На посту, за столом, спал санитар, положив голову на стопку медицинских журналов и уютно посапывая. До лифта дошли без приключений. Спустились в подвальное помещение, где нас допрашивали в первый день прибытия сюда.

— О, типа ЧеКа не дремлет! Зырьте, как на массу давят, — Паша заржал, кивнув в сторону открытых дверей, где за столом, вокруг чайника с какао, спали дежурные «люди в черном». Храп стоял такой, что куда Паша Молоток со своими ночными руладами попал.

Мы прошли вглубь подвала, где за парой решеток, на манер тюремных перегородивших коридор, находились несколько камер для особо опасных пациентов. Или по простому — карцеры.

Цезарь посмотрел на три двери и спросил:

— Квириты, а вы знаете, какую открывать?

— Да все откроем, в натуре, — Паша Молоток развернул отмычки веером, выбрал нужные и быстро справился с дверью в первый карцер.

— Паша, давай я сам, хрен знает, кто там за дверью, — я попытался отодвинуть Барбоса, но это было все равно, что двигать слона.

— Ага, зайдешь, прилетит, хрен поймаешь, в натуре. Давай я сам, — он скептически глянул на меня.

Распахнул дверь и выматерился: камера была пустой.

— Типа как в наперстки играть, в натуре! — Барбос посмотрел на две оставшиеся двери и почесал те извилины, что собрались гармошкой на затылке. — И чё, в которой, в натуре? — он вытянул толстый палец и посчитал двери, тыкая то в одну, то в другую:

— Кручу-верчу на***ть хочу. Эта! — и снова начал колдовать отмычками.

Вторая камера оказалась тоже пустой, я посветил фонариком. На стене чем-то коричневым было написано: «Здесь был Вася».

— Варвары, — проворчал Цезарь.

— Вандалы, — одновременно с ним произнес я.

У третьей двери Паша замер.

— Тихо. Слышь, как душевно поют!

Из-за двери послышались звуки гармони и песня:

— Любо братцы, любо, любо братцы жить. С нашим атаманом не приходится тужить…

Барбос быстро открыл дверь и гаркнул:

— Вставайте же, хлопцы, на зов своих братьев! — и, заметив мой удивленный взгляд, пояснил:

— Батина любимая песня, в натуре.

— Ну я же говорил, Нестор Иваныч, дойдут до нас хлопцы. Свобода навсегда! — это произнес человек с внешностью идейного бухарика.

— Но пасаран! — поприветствовал я, почему-то растерявшись — почти так же, как недавно Паша у Эйнштейна.

— Но пасаран на улице, под любым кустом, если не сможете добежать до отхожего места, — ответил человек в папахе, с волосами, подстриженными под каре и повернулся к нам лицом.

— Патриций Батька, приветствую вас, — Цезарь выступил вперед, — я принес вести от патриция Сталина.

— Цезарь, я тебе много раз говорил, никакой я не патриций, — ответил понтифику Махно. — Я потомственный плебей и пролетарий, и горжусь этим. Причислять меня к привилегированному классу — это оскорбление, были бы мы в Гуляй Поле, я бы знал, что с тобой делать. А сейчас мы с тобой вместе в тюрьме и в оковах, — и он вздохнул.

— Но я имел ввиду, что вы патриций духа, — выкрутился Цезарь.

— Батька Правда, сыграй-ка еще что-нибудь для души, — попросил бухарика Махно.

Тот растянул гармонь и так виртуозно сыграл, что я невольно начал подпевать, не заботясь о правильности текста:

— Белые лезут слева, красные жмут нас справа: черное знамя реет — далеко до финала, — Батька Правда шмыгнул сизым носом и одобрительно подмигнул мне. Играл он, надо сказать, виртуозно.

— Остервенело бьемся, словно в аду, здесь жарко, за мечту да за волю даже жизни не жалко… — подхватил песню Махно. — Чтобы землю всю крестьянам, чтобы фабрики рабочим…

Бухарик-анархист растянул меха и дальше гармонь, казалось, зажила своей жизнью:

— На Дону пожар горит, в Москве советы курвятся, поднимай нас Батька в бой, мы им дадим прищуриться. Конной лавою пройдем, прочешем степь тачанками, чтобы русская земля не проросла поганками, — и, надрывая гармонь и душу, затянул дальше:

— Не нужон нам комиссар, ни ваше благородие, стоят не паханы поля, да дым стоит над родиной… Только дома больше нет, и вся семья расстреляна, вот ответите за все, вы красные да белые…

Махно поднял руку и гармонь, как по приказу, смолкла.

— Откуда наши песни знаешь? — спросил он меня, подозрительно прищурившись. — Идейный? Или так, изображаешь? А, может, ты из ЧК к нам подосланный?

— Патриций… то есть плебей Батька, — заступился за мня Цезарь, — квирит Костян достойный член нашего общества, три дня назад был доставлен вместе с квиритом Молотком и показал себя с самой лучшей стороны. Патриций Сталин нашел способ покинуть это узилище, и сейчас нужно освободить вас и, желательно, пока спрятать.

— Я без ног на тачанке воевал, руки к пулемету прирастали, и я прятаться буду?! — воскликнул Батька Правда, потрясая синими от многолетнего запоя руками. — Здесь у меня ноги есть, но я хочу вернуться назад, туда, где я был без ног, но был свободен!

— Ладно, Правда, давай без агитации, — прервал его пламенную речь Махно. — Так откуда ты наши песни знаешь? — повторил он вопрос.

— А вот, — я отключил фонарик и поставил на телефоне музыку.

Длинный инструментальный проигрыш привел Барбоса в неописуемый восторг.

— Так у тебя там че, и музыкальный центр, типа?! Слышь, Костян, продай, в натуре?! Ну западло у своих крысить, не искушай, мля! Но если там еще и волына запрятана, то не удержусь, подрежу, — и он посмотрел на меня так, что мне захотелось немедленно «подарить» ему мобльник. С трудом сдержался.

— Барбос, да ты пошарь у них на складе, там стопудово таких штук двадцать наберется, — посоветовал ему.

— В натуре, затупил, — расстроился Барбос. — Козлик же из твоего времени. И у него тоже такая приблуда должна быть.

— Даже лучше, Паша, поверь, его айфон на порядок вышемоего Самсунга, — я выдохнул, похвалив себя за находчивость.

Но тут началась песня и Батька Махно поднял руку, прекращая наш разговор.

— Выстрел — и смерть на крыльях спешит, пуля — врагу навстречу летит, сабля — пометит кровушкой поле, битва — да за лучшую долю…

Мы слушали песню и так же на душе стало хорошо, но я невольно позавидовал: жили же люди! И все у них было понятно, кто за что бьется, кто во что верит. А сейчас? Пипл хавает, хавает, и никак нахаваться не может…

— Вот что я думаю, товарищ Цезарь, — произнес Батька Махно, — если выходить отсюда, то выходить всем. Как во время великого отступления из Гуляй Поля. Тогда мы могли уйти на тачанках, бросить обоз, бросить баб, стариков, детей. Степь большая, кто догонит? Но так делать — самому себя проклясть. А целью Деникина тогда было окружить и уничтожить нашу армию…

— Да ты сначала рассказывай, Батька Махно, да по-порядку! — возмутился Батька Правда.

Рассказ Махно был куда ярче, чем все, что я читал в интернете о бое, по сути, давшем шанс Революции, и повернувшем историю. Рассказ небольшой, но приведу его тут полностью…

***

Тысяча девятьсот девятнадцатый год. Конец лета. Украина. Цель Деникина — окружить Махновскую армию и полностью ее уничтожить.Он бросил против анархистов отборные части, многие состояли исключительно из молодых офицеров, особенно ненавидевших «мужицкий сброд».

Всё лето не прекращались ожесточённые бои.Но, фактически речь идёт об одном сражении, длившемся два месяца, тяжёлом для обеих воюющих сторон.

В конце концов стало понятно, что анархистам территории не удержать. Нужно отступать, чтобы сохранить армию. Вместе с Повстанческой армией отступало большое число беженцев, членов семей повстанцев, было много раненых. А всех нужно напоить и накормить. Сделать это в голой степи, в немногочисленных сёлах, полностью разграбленных петлюровцами и деникинцами, было тяжело. Можно было бросить обозы с ранеными и беженцами, и на тачанках оторваться от преследования — степь большая, догнать тяжело — но совет повстанцев принял решение своих не сдавать и отступать всем вместе. Шли трудно, без одежды и обуви, на скудном пайке, по невыносимому зною — за всё лето не выпало ни одного дождя, трава в степи выгорела полностью.

Деникин в это время победоносно наступал на Москву. Напомню, что деникинцы двадцатого сентября взяли Курск, тридцатого сентября — Воронеж, а тринадцатого октября — Орёл.

В то же время в тылах Красной Армии действовал Четвертый Донской корпус генерала Мамантова.

Приостановилось наступление Красной Армии на Восточном фронте. Колчак подтягивал резервы, готовясь перейти в контрнаступление. Пятнадцатого сентября вновь пошла на Петроград армия Юденича. Казалось, дни Революции сочтены. Но Повстанческая армия Батьки Махно стала костью в горле деникинцев. Её нужно было уничтожить любой ценой, чтобы высвободить лучшие части и перебросить их под Москву.

Положение Повстанческой Армии ухудшалось, но Махно без устали продолжал маневрировать. Штаб повстанцев принял решение отойти в сторону от железнодорожных путей и взорвать захваченные у деникинцев бронепоезда, в том числе, мощный «Непобедимый». Отступление продолжалось просёлочными дорогами, от села к селу, мучительное и отчаянное.

В середине сентября Повстанческая Армия подошла к городу Умани Киевской губернии, который занимали петлюровцы.

Петлюра в то время находился в состоянии войны с Деникиным. Штаб Повстанческой армии решил договорится с Петлюрой— в Махновской армии было более восьми тысяч тяжелораненых.

В ходе переговоров добились соглашения о строгом военном нейтралитете. Петлюровцы согласились разместить в своих госпиталях тяжелораненых махновцев.

Через несколько дней надёжные друзья сообщили, что начались переговоры петлюровцев и деникинцев об окружении и уничтожении Повстанческой армии.

Предупреждение пришло поздно. Вечером двадцать пятого сентября войска Деникина со всех сторон окружили махновцев. Большая часть деникинских сил сконцентрировалось на востоке от Умани, перекрыв пути отхода за Днепр. Карательные отряды Деникина вошли в город.

Петлюровцы не препятствовали деникинской контрразведке расстреливать раненых махновцев, размещённых в госпиталях и на частных квартирах.

Что делать? Махнопришлось быстро пересмотреть стратегию. Вечером двадцать пятого сентября повстанческая армия резко изменила движение с запада на восток. Столкновение произошло у села Крутенькое.

Первая бригада атаковала противника. Авангарды Деникина отступили, заманивая анархистов в расположение основных сил…

***

— Но мы ж тоже не дураки! — воскликнул Махно, стукнув кулаком по стене. - Резко возвращаемся назад и выбиваем небольшой отряд белых из деревни Перегоновка, расположенной в стратегически выгодном месте. Там остаются остатки обоза и семьи бойцов, принимая огонь на себя. А мыс отборной бригадой, в обход пикетов белых, выходим в тыл основной группировки Деникина.

— Я тогда в Перегоновке остался. Не взяли из-за ранения. На рассвете белые начали штурм Перегоновки, — глухо произнес Батька Правда, лицо его в этот момент, хоть и оставалось лицом запойного пьяницы, но приобрело такое благородное выражение, что мне вдруг остро захотелось пообщаться с этим человеком с таким, каким он был на самом деле — в своем теле и в своем времени…

— В окопах были все способные владеть оружием — штабные работники, раненые, бабы, дети — все, — продолжил Батька Махно. -Знали — пощады не будет.

— Я был в Перегоновке, — добавил Батька Правда,— поранили меня немного, не мог ни в седле, ни на тачанке. Так вот — сняли пулемёт с тачанки и меня с ним в самое опасное место поставили. С обоих сторон стреляло сотни пулемётов —и с нашей стороны, и с их.В империалистическую такого не помню. И уж кажется — всё! Беляки уже вошли на окраину деревни. Как вдруг!

Батька Правда замолчал. Задумался. Лицо было таким, будто он и вправду видит тот бой:

— Пыль откуда-то сбоку… А потом крики, визг в тылу у беляков. А это Батька с хлопцами к гадам в тыл зашел и ну их рубить. Тут уж они и побежали. Гнали мы их — гнали. Верст пятнадцать-двадцать,до самой реки, где их штаб стоял. Всех в реку загнали. Кто смог выплыть — жив остался. А кто не смог… — батька Правда махнул рукой.

Цезарь внимательно слушал рассказ анархистов.

— Вообще вашу тактику можно назвать скифской, — отметил он. — Мой коллега по триумвирату, Марк Лициний Красс, попался на такую же уловку во время войны с Парфией. Точно так же, по степи, наступают, легионы идут, жара, мелкие стычки. Основную часть сил царя Орода Красс окружает и принуждает к бою. А ему в тыл ударили конные скифские лучники. Единственное, что получилось тогда у Красса, это в относительном порядке отступить в город Карры…

Махно понимающе кивнул, и обратился к Цезарю:

— Передайте Сталину, что он мне не указ, но ради освобождения, я готов заключить временное соглашение, — анархист заломил папаху, а Батька Правда снова растянул гармонь.

Я направился к выходу и уже стоял в дверях карцера, когда батька Правда затянул песню:

— Пуля, врагу навстречу спешит, выстрел — и смерть на крыльях летит…

И в этот момент грянул выстрел.