ПАРТРИДЖ ПЕНИЕ

Брэдвел идет вперед широкими быстрыми шагами. Следом движется Прессия, за ней — Партридж. Брэдвел ни разу не оглядывается назад, на Чистого, в отличие от Прессии, которая часто посматривает на него. Партридж никак не может понять, что же она думает о нем. Является ли он лишь пешкой в ее планах? Может быть, Прессия просто хочет, чтобы ее имя вычеркнули из списков УСР, чем бы это ни было, и помочь своему деду, как она и сказала? Если так, то это было бы вполне справедливо. Она поможет Партриджу, он поможет ей, если сможет. К тому же у него есть доказательство, что у Прессии доброе сердце. Она спасла ему жизнь еще до того, как узнала, кто он такой — и может ли быть полезен для нее. Главное, что он доверяет ей.

Он также знает, что Брэдвел его ненавидит и негодует по поводу привилегий, которыми пользовался Партридж под Куполом. Трудно его за это винить. Партриджу остается надеяться, что Брэдвел все-таки не испытывает к нему такой ненависти, чтобы отдать его на растерзание группи, как сам говорил. Это даже могло бы быть забавно, если бы не было настолько возможно.

Брэдвел останавливается, чтобы осмотреть переулок, все ли чисто.

Ветер дует еще сильнее. От холода Партридж кутается в пальто.

— Это то, что ощущаешь зимой, ведь так? — спрашивает он Прессию.

— Нет, — отвечает она, — зимой холодно.

— Но сейчас же холодно! — восклицает Партридж.

— Это не зимний холод.

— Хотел бы я увидеть эти земли в снегу, — произносит Партридж.

— Снег темнеет сразу же, как только касается земли, он пачкается о пепел.

Брэдвел делает несколько шагов назад.

— Они слишком близко, — говорит он.

Партридж не понимает, о ком он.

— Нам придется уйти в подземье.

— Куда уйти? — переспрашивает Партридж.

Ему не нравится эта идея. Даже в подвале библиотеки Академии он чувствовал себя совсем не уютно — без солнца, луны и звезд. Здесь же одним из таких ориентиров стал сам Купол — его сверкающий крест указывал прямо в небеса. Но Партридж, как и Прессия, не знает наверняка, во что он верит.

— Если он говорит, что подземье — это лучший путь, значит, и правда лучший, — говорит Прессия.

Брэдвел указывает на квадратный лаз в земле. Металлической решетки давно нет — видимо, утащили. Брэдвел первым просовывает туда ноги и скрывается из виду. Прессия прыгает за ним. Ее сабо громко стучат по цементу. Партридж спускается последним. Внизу темно, сыро и так много луж, что можно даже не пытаться их обойти. Каждые несколько минут Партридж слышит звуки, как будто издаваемые животными, их тени скачут мимо него, звери скрипят и чирикают.

— Серьезно, — спрашивает Партридж. — Почему мы здесь?

— Ты слышал пение, не так ли? — отвечает ему вопросом Брэдвел.

— Да, — говорит Партридж, он и сейчас продолжает его слышать. — А что не так с этой свадьбой?

Брэдвел резко останавливается, поворачивается и косится на него:

— Свадьбой?

Партридж смотрит на Прессию:

— Ты сказала…

Прессия отвечает Брэдвелу:

— Я сказала ему, что, наверное, это свадебные песнопения.

— Зачем тебе нужно было так лгать? — Брэдвел смотрит на нее, совершенно сбитый с толку.

— Я не знаю. Может быть, я сама хотела, чтобы так было. Наверное, я все-таки любительница прошлого.

Затем Прессия говорит Партриджу:

— Это не свадьба. Это своего рода спорт, по крайней мере, так считает УСР.

— О, — отвечает Партридж. — Тогда это не так уж плохо. Мы тоже занимались спортом под Куполом. Я был полузащитником в игре, похожей на футбол.

— Это кровавый спорт под названием Веселье, используемый УСР, чтобы избавить общество от слабых. И единственный вид спорта у нас, если это вообще можно назвать спортом, — заканчивает Брэдвел и снова начинает быстро шагать вперед. — Они получают очки за убитых людей.

— Лучше держаться подальше от них, — говорит Прессия Партриджу. А затем, сама не зная зачем — может быть, для эффекта — добавляет: — Ты бы стоил десять очков.

— Всего лишь десять? — удивляется Партридж.

— Вообще-то, — бурчит Брэдвел, обернувшись, — десять — это комплимент.

— В таком случае, спасибо. Большое спасибо, — отвечает Партридж.

— Хотя, кто знает, что бы они сделали, если бы узнали, что ты Чистый, — замечает Прессия.

Дальше они идут в тишине. Партридж думает о том, что сказал Брэдвел в хранилище. «И ты сбежал. Вот так просто. И никто под Куполом не спохватился? Никто не ищет тебя?» На самом деле они ищут его. И будут допрашивать всех мальчиков из Академии, которые с ним общались, — а, может быть, и учителей. Всех, кому он мог признаться. И Лиду. О ней думать больнее всего.

Вокруг очень сыро. Хлюпают лужи. Воздух затхлый. Партридж не жалуется, но он удивлен, как сильно это лишает его сил и какую радость он чувствует, когда Брэдвел останавливается и говорит:

— Ломбард-стрит. Должна быть прямо над нами. Вы готовы?

— Конечно, — отвечает Партридж.

— Подожди, — говорит Прессия. — Не ожидай слишком многого.

Неужели он выглядит таким наивным?

— Со мной все будет в порядке.

— Просто не надейся слишком.

Она смотрит на него, и он не может понять, с каким именно выражением. Она его жалеет? Или немного сердится? Или хочет защитить?

— Я и не надеюсь сильно, — говорит Партридж, зная, что это ложь. Он хочет найти если не саму мать, то хоть что-то, что потом могло бы привести к ней. В противном случае ему просто будет некуда дальше идти. Придется смириться с тем, что он исчез без какой бы то ни было причины и без возможности вернуться назад. Брэдвел предложил ему вернуться в Купол, к папочке. Но ведь это невозможно. Сможет ли он вернуться на лекции по мировой истории к Глассингсу? Сможет ли он встречаться с Лидой, наблюдая за лазером Эрвина на траве? Зная, что его запрут и будут улучшать, превратив в подушку для булавок. Зная, что его прослушивают. Что могут вживить «тикалку» в голову.

К выходу ведет старая ржавая лестница, но Партридж подпрыгивает, минуя ее, хватается за цементные выступы сверху и подтягивает наверх — так же, как он сделал когда-то, чтобы войти в туннель, ведущий к системе фильтрации воздуха. Казалось, это было сто лет назад.

Наверху раньше, видимо, стояли дома, но они рухнули и превратились теперь в щебень, в труху. Светофор лежит на земле, как упавшее дерево, в которое ударила молния. Рядом валяются останки двух автомобилей, искореженные до неузнаваемости. На углу Партридж видит шпиль церкви, о которой говорил Брэдвел. Купол разрушился, и шпиль упал внутрь церкви. Часть его торчит наружу. Он наклонен в одну сторону, но не указывает в небеса, как Купол.

— Вот мы и на месте, — сухо говорит Брэдвел. — Ломбард-стрит.

Партридж почти уверен, что слышит счастливые нотки в его голосе. Или, по крайней мере, самодовольные.

Ветер бросает пепел в лицо, но Партридж не закрывается от него. Он проходит по улице несколько шагов, чувствуя себя растерянно. Осматривает обломки. Что он ожидал найти? Остатки прошлого? Какие-то вещи, сохранившиеся с тех времен? Мать, сидящую в шезлонге и читающую книгу в ожидании, что он принесет ей свежий лимонад?

Прессия касается его руки:

— Мне очень жаль.

Он смотрит на нее:

— Мне нужно на Ломбард-стрит десять дробь пятьдесят четыре, — говорит он. И повторяет, словно на автопилоте: — Десять дробь пятьдесят четыре.

— Ты что, шутишь? — смеется Брэдвел. — Не существует Ломбард-стрит десять дробь пятьдесят четыре, потому что вообще нет никакой Ломбард-стрит. Ты разве не видишь, что ее нет!

— Мне нужно на Ломбард-стрит десять дробь пятьдесят четыре, — снова повторят Партридж. — Ты не понимаешь!

— Я понимаю, — возражает Брэдвел. — Ты пришел сюда, в это разрушенное место, чтобы слиться со всеми этими деформированными несчастными. Почему ты считаешь, что, пострадав каких-нибудь пятнадцать минут, ты сможешь вот так просто найти свою мать?

Партридж не отводит глаза, но дышать ему становится тяжелее.

— Я собираюсь найти Ломбард-стрит десять дробь пятьдесят четыре. Это то, зачем я здесь.

Он идет дальше по темной улице.

Прессия еле слышно произносит:

— Брэдвел…

— Слышишь? — спрашивает Брэдвел. Песни Веселья по-прежнему разносятся повсюду. Партридж не может понять, близко или далеко они от солдат. Их голоса, кажется, отдаются эхом по всему городу.

— У тебя не так много времени! — добавляет Брэдвел.

Должно быть, уже близится рассвет. Прессия догоняет Партриджа.

Он останавливается. Он нашел дом, который уже невозможно узнать. К старым окнам привязан брезент. Пение еле слышно.

— Нам надо спешить, — говорит Прессия Партриджу.

— Там кто-то есть, — произносит он в ответ.

— Я серьезно, — повторяет Прессия. — У нас мало времени!

Партридж скидывает рюкзак с плеч, расстегивает его и вытаскивает оттуда пластиковый пакет с фотографией внутри.

— Что это? — спрашивает Прессия.

— Фотография моей матери, — говорит он. — Я собираюсь узнать, помнит ли ее тот человек.

Он подходит к двери, которая уже не похожа на дверь, лишь несколько кусков фанеры, прислоненных с внутренней стороны.

— Не надо, — предостерегает его Прессия. — Никогда не знаешь, с кем тебе придется столкнуться!

— Я должен, — говорит Партридж.

— Тогда закрой лицо, — просит Прессия.

Он оборачивает шарф вокруг лица и накидывает капюшон, спрятав все, кроме глаз. Пение слышно уже громче, кто-то фальшивит высоким голосом. Это больше похоже на вой, чем на пение. Партридж толкает фанеру, которая заменяет дверь у дома.

Пение прекращается. Раздается грохот, словно гремят сковородки. Затем снова воцаряется тишина.

— Здравствуйте! — кричит Партридж. — Извините, что беспокою вас, но у меня есть к вам вопрос!

Тишина.

— Я надеялся, что вы сможете помочь мне.

— Оставь, — зовет его Прессия, — пойдем.

— Нет, — шепчет Партридж, и звуки пения приближаются, — оставьте меня, если хотите. Это мой единственный шанс.

— Ладно, — говорит Прессия, — поспеши.

— Я кое-кого ищу! — кричит Партридж, вновь обращаясь к обитателю дома. Наступает тишина. Чистый бросает взгляд на Брэдвела, который щелкает пальцами, как бы показывая, что им нужно поторопиться. Партридж предпринимает еще одну попытку.

— Мне очень нужна ваша помощь! — говорит он. — Это важно. Я ищу свою мать.

Внутри дома опять что-то гремит, а затем старческий женский голос со скрипом отзывается:

— Назови свое имя!

— Партридж, — отвечает парень, наклоняясь к брезентовым окнам, — Партридж Уиллакс.

— Уиллакс? — повторяет старуха. Кажется, его имя всегда будет вызывать такую реакцию у людей.

— Мы жили на Ломбард-стрит десять дробь пятьдесят четыре, — говорит он быстро, — у меня есть фотография.

Из-за брезента появляется когтистая рука, вся покрытая ржавым железом.

Партридж боится отдавать фотографию, ведь это все, что у него осталось в память о матери. Но он решается.

Пальцы хватают снимок, и рука исчезает за фанерой.

Рассветает. Солнце озаряет горизонт.

Тогда брезент медленно приподнимается, открывая лицо старухи, бледное и покрытое кусочками стекла. Не говоря ни слова, она протягивает Партриджу фотографию, глядя на него очень странным взглядом. Ее лицо кажется сильно напуганным.

— Вы ее знаете? — с надеждой спрашивает Партридж.

Старуха оглядывает улицу. Она видит Брэдвела, стоящего в тени, и отступает назад, немного опустив брезент. Глаза ее останавливаются на Партридже.

— Покажи мне свое лицо, — говорит она.

Партридж оглядывается на Прессию. Она качает головой.

— Я скажу тебе кое-что, — продолжает старуха, — но сначала я должна увидеть твое лицо.

— Зачем? — спрашивает Прессия, подходя ближе. — Просто скажите ему! Это очень важно для него!

Старуха качает головой:

— Я должна увидеть его лицо.

Партридж стягивает шарф. Старуха смотрит на него и кивает.

— Я так и думала.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Партридж.

Женщина снова качает головой.

— Вы обещали мне что-то сказать, если я покажу вам мое лицо. Я вашу просьбу выполнил.

— Ты очень похож на нее, — говорит старуха.

— На мою мать?

Она кивает. Пение становится все громче и громче. Прессия тянет Партриджа за рукав:

— Идем, нам пора!

— Она жива? — спрашивает Партридж у старухи. Та пожимает плечами в ответ.

Брэдвел громко свистит. Больше нельзя медлить ни минуты. Партридж слышит шаги солдат с Веселья, стук сапогов по улице, взлет и падение голосов. Воздух вибрирует от этих звуков.

— Вы видели ее после Взрыва? — спрашивает Партридж.

Старуха закрывает глаза и бормочет что-то себе под нос. Прессия снова тянет Партриджа за куртку:

— Нам надо идти! Быстрее!

— Что вы сказали? — кричит Партридж старухе. — Видели вы ее или нет? Она выжила?

Наконец старуха поднимает голову и произносит:

— Он разбил ей сердце.

Потом она закрывает глаза и начинает громко петь — пронзительно и мучительно, словно пытаясь заглушить все вокруг.

Загрузка...