Парторг 4

Глава 19

Медлить с решением вопроса о своем образовании больше нельзя, и ранним утром я поехал в гороно.

Меня там уже ждали. Виктор Семёнович, скорее всего, уже переговорил с заведующим Григорием Андреевичем Курочкиным. До войны тот был директором одной из сталинградских школ. Когда война пришла на берега Волги, он, как и многие его земляки, оказался в ополчении. Семья почти вся погибла при попытке эвакуации, выжила только двухлетняя дочь. Девочку забрали родственники, увезли в тыл, и теперь Григорий Андреевич живёт один, целиком посвятив себя работе.

Сейчас ему тридцать пять. До войны Григорий Андреевич был настоящим здоровяком, кровь с молоком. Будучи учителем химии, он с успехом иногда замещал учителя физкультуры, а на городских спартакиадах неизменно побеждал в беге.

Но всё это осталось в прошлом. Ноги ему сохранили, хотя обморожение было тяжёлым, но ходит он всё ещё на костылях. Бодрость духа, однако, не теряет и говорит, что самое большое через год будет ходить как все люди. А вот о любимом когда-то беге придётся забыть. Помимо обмороженных ног у него ещё было разбито левое колено осколком, и врачи предупредили, что большие нагрузки исключены.

Заведующим гороно Курочкин стал неделю назад, вернувшись в родной город после госпиталя. Это был очень и очень положительный факт, так как городское народное образование в буквальном смысле оставалось без головы. Предыдущий заведующий умер ещё в апреле, и с тех пор всеми делами распоряжалась его заместительница, пожилая учительница немецкого языка, которая откровенно не справлялась с навалившимися на неё обязанностями.

Кадровые потери среди сталинградских учителей были настолько катастрофическими, что назначать реально было некого. Сильные предметники, конечно, были, но сейчас нужен в первую очередь организатор, человек, способный координировать работу множества людей, решать хозяйственные вопросы, добиваться нужного от вышестоящих инстанций.

Рассчитывать на облоно тоже не приходилось. Там с кадрами почти такое же положение, а вдобавок ко всему ещё и болезни начали выкашивать именно руководство области. Истощение, моральное и физическое, обострившиеся хронические заболевания делали своё чёрное дело.

Меня заведующему, вероятно, хорошо описали, так как он, увидев меня, поздоровался со мной, как со старым знакомым. Впрочем, меня перепутать с кем-либо невозможно. Старший лейтенант с Золотой Звездой на груди, который ходит с очень заметной тростью, всегда в сопровождении офицера НКВД, это примета достаточно яркая для разрушенного города.

— Мне сегодня утром звонил товарищ Андреев и вкратце ввёл меня в курс дела, — начал он, когда я усаживался напротив за общим рабочим столом.

Я посмотрел на часы в кабинете заведующего, они показывали половину седьмого. Рановато для обычного рабочего дня, но в нынешних условиях никто не считается со временем.

Курочкин перехватил мой взгляд и начал разъяснять мне ситуацию.

— Мы почти всю ночь ждали звонка из Москвы, — невесело улыбнулся завгороно. — Вы, я думаю, знаете, как там работают. А у меня спросили, наладил ли я рабочий контакт с вами, и посоветовали сделать это побыстрее. Ещё предупредили о персональной ответственности за невыполнение планов восстановления школ в Сталинграде.

Он помолчал, потирая переносицу, словно пытаясь прогнать усталость.

— Ещё товарищ Андреев сказал, что чуть ли не с минуты на минуту должно быть какое-то решение или требование, связанное с образованием. Судя по тону разговора, что-то серьёзное.

— Григорий Андреевич, вы можете меня просветить, насколько у нас со школами плохи дела? — попросил я, располажившиь столом удобнее. — Я в этот вопрос ещё просто не успел вникнуть.

— Я за неделю попробовал в этом разобраться, и первое впечатление у меня можно охарактеризовать одним словом: катастрофа на всех направлениях. Вот смотрите, что у нас получается.

Курочкин расстелил на столе большой лист бумаги, где он для наглядности отразил всю информацию. Я невольно отметил про себя, что человек привык работать системно, структурировать данные. Это хороший признак.

— На начало апреля 1943 года возобновили свою работу двадцать пять начальных, неполных средних и средних школ, где продолжили обучение три тысячи девятьсот восемнадцать учащихся. По решению Государственного комитета обороны, к началу нового учебного года в городе должно было быть восстановлено восемь школ, но сейчас реально ремонтируются только пять: школы номер пятьдесят и девяносто два в Ворошиловском районе, номер шестьдесят семь в Дзержинском районе и номер девять и одиннадцать в Кировском районе.

Он провёл пальцем по своим записям, отыскивая нужную строку.

— Коллеги возлагают большие надежды на школу, размещённую в восстановленном доме в так называемом Блиндажном. Я, к своему стыду, там ещё не был.

— Думаю, ваши коллеги правы, — кивнул я. — Блиндажный, это можно сказать, на нынешнем этапе мой родной дом. Я, по большому счёту, его отец-основатель в последних числах марта. Давайте так поступим: сейчас побеседуем, а потом поедем туда и ещё посетим Спартановку. Там силами пленных немцев должны начать строить ещё одну школу. Товарищ Матросов человек очень деятельный, и я не исключаю, что за три месяца он справится.

— Вы, Георгий Васильевич, прямо почти сказки рассказываете, — Курочкин с удивлением развёл своими огромными руками с почти пудовыми кулаками. — За три месяца школу построить? Это же надо фундамент заложить, стены возвести, крышу смонтировать, окна вставить, печи сложить…

— Сами увидите, — пожал я плечами. — У товарища Матросова есть чёткий план, есть рабочие руки, есть материалы. А главное, есть понимание, что это необходимо.

— Надеюсь, — вздохнул Курочкин. — Ну, так вот что у нас получается. Мои коллеги ожидают к началу учебного года от пятнадцати до двадцати тысяч учащихся. Моё мнение: надо ориентироваться на двадцать, а где мы их будем учить, совершенно не понятно.

Он грустно покачал головой.

— На первое июля сорок второго года было сто пять школ, сейчас двадцать пять, причём некоторые такими являются чисто символически. Называются школами, а по факту это какой-нибудь полуразрушенный барак, где в одной комнате занимаются сразу три класса.

Курочкину совершенно не шло грустить, сразу же появилось ощущение, что он вот-вот заплачет. Крупный мужчина с могучими плечами и огромными руками выглядел сейчас совершенно беспомощным перед навалившимися проблемами. Поэтому я поспешил попытаться поднять ему настроение.

— Давайте мы этот вопрос немного позже рассмотрим. Посмотрим сначала наш Блиндажный и Спартановку. Увидите своими глазами, что делается, и, может быть, не всё так безнадёжно, как кажется по бумагам.

— Георгий Васильевич, — неожиданно вмешался Блинов, который безмолвно тоже сидел за столом, внимательно слушая наш разговор. — Разрешите выйти?

— Пожалуйста, — просьба Блинова была настолько неожиданной, что я даже немного растерялся, но, поймав его хитрый взгляд, всё тут же понял.

Он собрался позвонить Василию, организовать для нас завтрак. Бальзам на душу в прямом и переносном смысле.

Курочкин тем временем продолжал:

— С детскими садами у нас более-менее, почти налажено питание детей в летних школьных лагерях. Думаю, что с улицы забрали уже всех беспризорников, во всяком случае, в городской черте. На мой взгляд, хорошо ведётся работа с детьми фронтовиков. По крайней мере, их не забывают. Вот смотрите, данные о помощи детям.

Он пододвинул мне листок с цифрами.

— Двенадцать тысяч детей получили продуктовые подарки: сгущённое молоко, консервы, крупы, рис, сахар, чай. В Краснооктябрьском районе для детей из особо нуждающихся семей было организовано дополнительное питание. А сейчас, благодаря вашей работе, все дети начали получать на обед дополнительную порцию белого хлеба и хороший вкусный компот, а некоторые ещё и изюм.

— Стараемся, — ответил я.

Слышать, что Гоша молодец, было очень приятно, и даже появилось желание сделать грудь колесом. Но не тут-то было. Курочкин сразу опустил меня на землю, заведя разговор о грустном.

— Наибольшей проблемой был и остаётся недостаток учителей, — в его голосе прозвучала настоящая боль. — Много учителей осталось на территории, оккупированной немцами в 1942 году. Проверки в отношении них только-только закончились. В Ворошиловском районе это вообще почти все учителя. Понимаете, какая ситуация? Люди остались на оккупированной территории не по своей воле, многие из них продолжали учить детей даже в тех условиях, но теперь каждого надо проверить, выяснить, не было ли сотрудничества с немцами, не вели ли они вражескую пропаганду.

Он тяжело вздохнул.

— В целом по городу недостаёт несколько сотен учителей, особенно младших классов, которых надо больше всего. Про нехватку оснащения школ теми же партами и школьными досками или учебными пособиями даже говорить не хочу. Тут обеспеченность по всем предметам не больше двадцати процентов, а по литературе вообще ноль. Нам, конечно, присылают их со всей страны, использованные, естественно, но большая часть, если не ошибаюсь, издана до тридцать пятого года. Учебники затрёпанные, страницы выпадают, иллюстрации стёрлись. И все шишки уже на меня полетели.

В последних словах прозвучала обида.

Что ему сказать и чем поддержать, я не знал. Вернее, пока не знал, но у меня была уверенность, что к сентябрю мы ситуацию изменим. Курочкин, как почувствовал моё настроение, и начал сворачивать свой информационный лист.

— Я думаю, время у нас ещё есть, надо подумать и незамедлительно приступать к делу, — закончил он говорить даже с каким-то облегчением.

Мне показалось, что он рад был выговориться, поделиться своими тревогами с кем-то, кто, возможно, сможет помочь.

Секретаря у Курочкина нет, его функции выполняет какая-то девушка, которая, пока я шёл к нему, меня чуть дважды не сбила с ног. Она один раз неслась куда-то со скоростью курьерского поезда, а обратно несла стопку, вероятно, школьных журналов и совершенно не видела, куда идёт. Я еле успел посторониться, прижавшись к стене, иначе столкновение было бы неизбежным.

Третье наше «свидание» можно назвать остановкой курьерского поезда. Она, похоже, опять летела с превышением скорости. Дверь она как-то сумела нормально открыть, а вот заход в кабинет был почти на два балла по шкале разрушений. От двери она пробежала почти до самого рабочего стола и каким-то чудом не врезалась в него, затормозив в последний момент.

— Машенька, — только и сумел выдохнуть Курочкин, хватаясь за край стола, — я же просил тебя не бегать так. Сломаешь себе что-нибудь, как я маме твоей буду в глаза смотреть?

— Звонили… — Маша, похоже, всё продолжала бегать по коридору и никак не могла отдышаться, — из горкома партии. Приказали вам никуда не отлучаться и, если товарищ Хабаров у вас…

Она перевела дух и успокоилась, затем игриво стрельнула в мою сторону глазами.

— … задержать его. Сказали, что будет важный звонок.

«Всё понятно, — подумал я. — В Москве ночью опять заседали и что-то там порешали насчёт нашего образования, а может, и всего Союза». Но вслух я сказал, конечно, другое.

— Я вроде пока и не собираюсь уходить, у нас ещё есть что обсудить. А вас, Машенька, можно попросить принести чаю? Сахар мой.

Я достал из сумки жестяную коробку, которая никогда не покидала её, и в ней всегда была пара-тройка головок сахара.

— Конечно, Георгий Васильевич, — девушка одарила меня кокетливой улыбкой.

— Себя не забудь, у меня этого добра не переводится, — добавил я. — У нас в Блиндажном ребята молодцы. С миру по нитке, голому рубаха. Я в общий котёл часть офицерского пайка, а они мне дополнительный сахар всегда выделяют. Система взаимопомощи, так сказать.

— Хорошо так устроились, — покачал головой Курочкин с одобрением. — Надо же, молодцы какие. Коллектив настоящий создали.

— Золотые ребята, надёжные, проверенные, — согласился я. — С ними, как говорится, можно в разведку. Есть там и фронтовики. Понятное дело, все демобилизованы по ранениям или болезни. Но никто не пищит и не ноет. Все работают, все понимают, что надо город поднимать. Давайте, Григорий Андреевич, пока мой личный вопрос обсудим.

— А его нечего обсуждать. Всё понятно, — решительно махнул рукой Курочкин. — Я вам рекомендую написать заявление на сдачу экзаменов в девятой школе. У них хотя со зданием проблема, но коллектив более-менее есть, по крайней мере, все предметники в наличии. Эту тему мы с директором уже утром обсудили. Она, кстати, сейчас к девяти должна подойти сюда. Муж у неё на фронте, а младший заболел, вот она и отпросилась сходить домой. В девять часов должны собраться директора школ, которые есть шанс восстановить.

В это время вернулся Блинов. Я посмотрел на него, и он глазами ответил мне, медленно и с задержкой закрыв их. Всё организовано.

«Вот спецслужбист», — про себя усмехнулся я. Даже взглядом может передать информацию так, что посторонний ничего не заметит.

— Сергей Иванович, — обратился я к Блинову, — мы тут, похоже, немного задержимся. Позвони в Блиндажный, попроси приехать срочно директора школы. Если с машиной проблема, отправь Михаила.

Андрей больше со мной не работает. С сегодняшнего дня он в учебном отпуске и, скорее всего, уже где-то в полёте на пути домой. Виктор Семёнович постарался, и его там ждут. Через месяц он должен вернуться дипломированным специалистом и привезти рекомендации для вступления в партию себе и Василию. Хорошие ребята, они этого заслужили.

— Григорий Андреевич, что вы думаете о возрождении педагогического института? — спросил я, когда ушли остались одни.

Курочкин поднял на меня удивлённые глаза.

— А что тут думать? Однозначно надо. Это единственный реальный путь быстро восполнить недостаток учителей младших классов. Потребность мы знаем. Прошерстить весь город, набрать первую группу человек двадцать-тридцать. У нас есть несколько опытных педагогов-практиков. Вот пусть они сразу же начнут их готовить для непосредственной работы.

Похоже, что наш завгороно тоже из тех, кто подмётки на ходу рвёт. И это отлично, мы с ним, скорее всего, сработаемся. Люди, которые сразу же говорят «нет», у меня вызывают отторжение. Даже если ответ в конечном итоге отрицательный, сначала подумай, поищи возможности.

Курочкин тем временем продолжал развивать свою мысль:

— По мере возможности набирать ещё и постепенно расширять программы обучения. Первые два-три года, конечно, будет всё скомкано, но когда закончится война, создадим и откроем или курсы, или факультет повышения квалификации, и по факту доучивания. В дореволюционной России, да и сразу после революции, в начальных школах вообще работали выпускники гимназий или то, что к ним приравнено было. А талант он дорогу себе найдёт. Хороший учитель и без диплома сможет детей научить, а плохой и с дипломом толку не будет.

— Хорошо, у нас есть один готовый специалист, в прошлом преподаватель высшей школы, философ', — сказал я. — Он из только прибывшего спецконтингента, проверку прошёл полностью, чист как стёклышко. Человек образованный, с огромным опытом преподавания.

— Вот и отлично, присылайте его к нам, — оживился Курочкин. — Мы собеседуем, соберём совет. Умное слово у нас, слава богу, есть кому сказать, и быстро решим все оргвопросы.

— Странно слышать от вас слова «слава богу», — заметил я.

Курочкин усмехнулся.

— Во-первых, это устойчивая фигура речи, употреблявшаяся народом многие века. А во-вторых, Советская власть перестала видеть в русском православии врага. На Пасху сорок второго года все церкви были полны народом, и священники молились за Победу. По всей стране верующие собирают деньги на создание особой танковой колонны памяти Дмитрия Донского. Так что я думаю, скоро политика в отношении церкви сменится. А верить не верить, дело личное. Я вот не верю, но и против веры не выступаю. Каждому своё.

— Я с вами не спорю, но как-то странно, — признался я. — Ещё недавно нас другому, например, в школах учили. Религия, опиум народа и всё такое.

У меня есть знания, как история развернётся дальше, и Сергей Михайлович, которым я всё больше и больше становился, атеистом не был. Но наблюдать, как на твоих глазах начинают происходить титанические изменения в политике и мировоззрении, было, конечно, очень интересно. История делалась прямо сейчас, и выпала доля быть видетелем, а в чём-то даже участником.

Наш мировоззренческий разговор самым бесцеремонным образом прервал телефонный звонок. Резкая трель заставила нас обоих вздрогнуть.

— Заведующий гороно Курочкин слушает, — Григорий Андреевич поднял трубку.

Он помолчал, слушая, затем, сидя, выпрямился.

— Доброе утро, товарищ Андреев…. Да, здесь.

Он протянул трубку мне.

— Вас, Георгий Васильевич.

— Здравствуй, Георгий Васильевич, — Виктор Семёнович тут же начал говорить по существу, не дав мне даже возможности ответить на приветствие. — Москва торопит. Институты юридически должны быть возрождены в течение трёх дней. Завтра до полуночи все предложения по кадрам: названия, кандидатуры директоров, количество факультетов и их названия, предложения по размещению.

Я посмотрел на Курочкина, слышит ли он наш разговор. Григорий Андреевич был, как говорится, весь внимание. Виктор Семёнович, похоже, рассчитывал на это и говорил очень громко, отчётливо выговаривая каждое слово.

— Крайний срок начала практической работы институтов первое июля. На первом этапе двухмесячные подготовительные курсы. Задача ясна?

— Так точно, товарищ второй секретарь, — чётко ответил я.

— Теперь дальше. Твоего скорейшего получения полного среднего образования требую уже не я, а Москва.

Виктор Семёнович уменьшил свою громкость, и я, поняв его правильно, сильнее прижал трубку телефона к своему уху.

Курочкин, надо сказать, всё понял правильно и неожиданно быстро поднялся из-за стола. Опираясь на костыли, он заковылял к двери, очевидно, желая оставить меня наедине с разговором.

— Решение о фактическом разделении будет принято в ближайшие месяц-два, — продолжал Виктор Семёнович. — Товарищ Чуянов на самом деле уже по факту отстраняется напрямую от городских дел и будет непосредственно заниматься преимущественно областью. Ты это, собственно, уже и сам видишь. Он уже какой день объезжает область. Мне открытым текстом заявлено, что первым секретарём горкома он будет чисто номинально. Так что делай выводы.

Виктор Семёнович замолчал, и я опять явственно услышал, как он листает страницы своей рабочей тетради. Шелест бумаги был отчётливо слышен в трубке.

— По поводу конкретных институтов. Наши наметки по поводу меда и политеха одобрены, но надо быстрее. Вопрос с возвращением института из Челябинска на рассмотрении, но быстрого решения ждать не стоит, да и сам процесс будет не простым, там уже набрали уральских студентов. С педом полностью наше дело. А самые сложности с сельхозинститутом. Твои подшефные хозяйства только номинально будут подчиняться районным властям. Особенно опытная станция.

Он снова помолчал.

— Я вызывал трёх интересующих нас товарищей и беседовал с ними, отдельно и вместе. В общем, ты молодец, всё всем правильно объяснил. Товарищи из Москвы открытым текстом сказали: результат, язык за зубами и, естественно, отсутствие проблем с уголовным кодексом. Кого мы там на какую должность назначим, наше дело, но и отвечать нам. Сельхозинститут будет городского подчинения.

Виктор Семёнович сделал паузу, видимо, проверяя свои записи.

— Вот теперь вроде бы всё. Хотя стой! Как я мог забыть! Послезавтра по твою душу прилетает американец, какой-то там секретарь посольства. Так что сегодня заканчивай все неотложные дела в Сталинграде, и завтра вперёд в деревню. Вот такие, Егор, пироги. Задача ясна?

— Ясна, Виктор Семёнович, — ответил я.

Товарищ Андреев засмеялся, услышав мой ответ.

— Что ты, друг мой, не весел? Выше нос и вперёд!

Я аккуратно положил трубку и впервые подумал, а не ошибся ли я, ввязавшись в такую драку. Идёт всего лишь третий месяц моей жизни в Сталинграде, а сколько разных событий уже произошло. Чуть ли не каждый день какие-нибудь глобальные новости. Кусты на моём пути так и кишат спрятанными роялями. Может, надо было отказаться от поездки в Сталинград, жил бы спокойно в Горьком. Герой войны, инвалид. Предоставили бы мне тихую непыльную работу, нашёл бы себе пассию, завёл семью. Нет, надо было встревать в такие дела, да ещё и умудрился стать фактором большой политики!

Я тяжело вздохнул. Ой, сверну себе шею. Ведь все эти уже данные авансы надо отработать. А если не справлюсь? Что тогда? Опала, в лучшем случае. В худшем, не хочется даже думать.

Мои эти недостаточно радостные и оптимистические мысли прервали одновременно зашедшие Курочкин с Машей, которая несла поднос с чаем, и Блинов, выполнивший моё поручение. На подносе я увидел четыре приготовленных стакана для чаепития, а у Блинова в руках была плетёная корзинка с печеньем. Надо полагать, что заведующий гороно на правах хозяина решил устроить небольшое общее чаепитие. Впрочем, это было кстати. Разговор предстоял долгий и серьёзный.

Маша аккуратно расставила стаканы, разлила чай из большого эмалированного чайника. Горячий напиток приятно парил, распространяя по кабинету тёплый аромат.

— Сейчас у нас будет маленький перерыв, минут двадцать, от силы полчаса, — сообщил Курочкин, усаживаясь обратно за стол. — А потом подойдут мои коллеги, и мы с вами ещё немного поработаем. И начнём с вашего личного вопроса. Вас, Георгий Васильевич, устраивает такое предложение?

Я кивнул, беря в руки горячий стакан. Сахар растворялся в чае, окрашивая его в приятный янтарный цвет.

— Вполне. Мне сейчас нужно собраться с мыслями после того разговора.

— Серьёзные новости? — осторожно спросил Курочкин.

— Серьёзные, — подтвердил я. — И работы прибавится всем нам.

Блинов молча протянул корзинку с печеньем. Я взял одно, откусил. Неплохое, видимо, из специального распределителя. В обычных магазинах такого не достать.

— Ну что ж, — Курочкин поднял свой стакан, — за работу тогда. За то, чтобы справиться со всем, что на нас свалится.

Мы чокнулись стаканами. Чай был крепкий, горячий, сладкий. Именно то, что нужно после напряжённого утра и перед не менее напряжённым днём.

За окном раздавались обычные звуки останавливающегося города: стук молотков, скрип телег, редкий гудок автомобиля. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И мы были частью этой жизни, частью восстановления, частью будущего.