Ошибочка вышла

Глава 11

Не ожидала Марина, что окажется втянута в такие разборки и в гимназию опоздает аж на два урока. И надо же было такому случиться, что подъехали они с Андреем Ильичом к главному входу, аккурат когда перемена началась. А солнышко-то никуда не делось, светило ярко, сегодня даже жарче, чем накануне. Разумеется, девчонки у открытых окон толпились, а кое-кто и на улицу высыпал. И ладно бы только девчонки, так ведь и учителя свежим воздухом дышали.

А тут она — на приметной вишневой самоходке одной из последних моделей, с красивым молодым человеком, да еще и с котом! Герострат как из-под земли вырос, едва они в машину сели, и, конечно же, решил, что тоже покататься хочет. Да еще Андрей Ильич добавил. Мало того, что вышел первым и дверь ей открыл, руку подал, так еще поинтересовался во всеуслышание, когда за ней заехать. Небось, и до третьего этажа его слова донеслись. Ох, и сплетен будет! Как вот теперь выкручиваться?!

Вспыхнув, Марина ответила, попрощалась скомканно и побежала в здание. Ожидала, что вот сейчас соученицы ее обступят, начнут выяснять, кто таков, да зачем, да почему, только не успели девочки.

— Клюева! — выскочила из своей подсобки вредная привратница Ксения Павловна, прозванная гимназистками Лающей Ксю. — К директору! Немедленно!

Толпа заинтересованных девиц отхлынула от Марины, как от больной какой. А той ничего не оставалось, как поспешить на второй этаж к кабинету Розы Фернандовны.

Надо сказать, гимназистки директрису любили, даже гордились ею немного. Была Роза Фернандовна Володенская, в девичестве Артега-и-Сильва, самой что ни на есть настоящей кастанийкой из небогатого, но гордого рода грандов. Так уж вышло, что в гувернерах у ее брата был белозерец, и маленькая Роза очень заинтересовалась его странным, таким не похожим на кастанийский языком. Вот и выучила. А после, когда было ей почти семнадцать лет от роду, встретила она путешествовавшего по чужедальним странам младшего сына князя Володенского. Влюбилась да, по счастью, взаимно. Так и вышла замуж.

Смуглолица, черноволоса и черноглаза, сохранив стройность и гибкость фигуры даже при наличии троих сыновей, и под сорок резко выделялась она среди прочих женщин своею непривычной, дикой какой-то красотой. Но новую родину любила самозабвенно и перенесла эту любовь на дело свое — воспитание девушек. Хоть была Роза Фернандовна набожной и порой излишне строго обращалась с воспитанницами вплоть до того, что пол-дня на коленях в красном углу могла стоять заставить, но никому чужому-постороннему никогда в обиду их не давала. Ну и нравственность блюла строго.

Марина, как и все прочие гимназистки, прекрасно об этом знала, поэтому лгать директрисе не собиралась. Про беду с Елизаветой Львовной давно ей рассказать следовало: поймет, а то, глядишь, и поможет чем. Вот только подходя к кабинету, заслышала девушка громкие голоса.

— Он это, говорю вам! — почти кричала Серафима Игнатьевна Савушкина, преподавательница рукоделия и первая сплетница гимназии. — Так прямо и заявил, мол, невеста моя! Про девочку! Ни стыда ни совести! А еще к нам приходил, мы чаем его поили с пирогами! Все про Ланскую выспрашивал. Далась ему та старуха Ланская. А про Маринку — ни слова. Вот что ему надо-то было, а?!

Марина не поняла, о чем это Серафима Игнатьевна толкует. Да и о ком. Но насторожилась: кто это тут Ланской интересовался? Постучала, и Роза Фернандовна тут же откликнулась, предложив войти.

— Здравствуйте, — только и успела произнести Марина, как Савушкина накинулась на нее:

— Клюева! Явилась! Ну-ка выкладывай, что это за прохиндей тебя тут на самоходках раскатывает?

Вопросов, конечно, ожидать стоило, да и готова была к ним Марина, но то, что Серафима Андрея Ильича прохиндеем обозвала, словно дух из нее выбило. Горячая волна ненависти прокатилась по телу и схлынула ледяным холодом. Девушка выпрямилась, вскинула голову, произнесла ровно, глядя прямо в глаза старой сплетнице:

— Андрей Ильич Звягинцев добрейший и порядочнейший потомственный полицейский, ныне занимающийся частным сыском, дворянин и человек чести. И не вам, Серафима Игнатьевна, его грязью поливать.

— Ишь ты! Как заговорила! — взвилась Савушкина. — Как женишка-то защищает.

— Какого еще жениха? — растерялась Марина.

Запал прошел, она вдруг поняла, что находится наедине с двумя женщинами, которые вправе решать ее судьбу. Испугалась. Вот рассердится Роза Фернандовна, погонит ее из гимназии, и плакали тогда мечты об университете. Но виду не подала, стояла все так же прямо.

— Довольно! — хлопнула ладонью по столу госпожа Володенская. — Садись, Марина Клюева, и рассказывай: что за молодой человек тебя привез сегодня, какие вас отношения связывают, почему ты вообще позволила себе опоздать на два урока.

— Хорошо, — сказала девушка, опускаясь на предложенный стул, что стоял посреди кабинета как место подсудимого.

И рассказала. Как помогала Ланской в обмен на ее уроки истории, как не поверила в то, что Елизавета Львовна вдруг уехала, никого не предупредив, кота и цветы не пристроив, как околоточный Никита Сторинов не поверил уже ей и дело открывать отказался, как нашла написанную кровью записку и от отчаянья побежала к частному сыщику, над которым тот околоточный насмехался. И о том, что Звягинцев сразу согласился помочь, хоть заплатить она ему не могла.

— Стыдно очень, — вздохнула Марина. — Батюшка мой в отъезде, он бы не поскупился. Да и не поскупится, когда вернется, я точно знаю. У матушки просить и смысла-то нет, у нее средства только на расход, на содержание семьи. А получается, что Андрей Ильич в долг на меня работает.

— И вправду работает? — приподняла соболиную бровь Роза Фернандовна.

— Конечно! Вчера вообще меня спас.

Обо всем рассказала Марина, но кое о чем и умолчала. Например, что с дуру следить за Бурлаковым взялась — представила все так, что тот вроде как через нее что-то вызнать о Ланской хотел. Синяки на шее показала, оттянув шарфик, объяснила, что потому теперь сыщик ее одну никуда не пускает. О вчерашнем вечере тоже не распространялась, сказала, что взлом утром обнаружили. Оттого и опоздала, что ждала, пока околоточный придет, пока со Звягинцевым пособачится, пока согласится дело открыть. Ну и, разумеется, о чувствах своих откровенничать не стала. Ни к чему это. Да и не интересно никому, включая самого Андрея Ильича.

Роза Фернандовна хмурилась все сильнее, а Серафима Игнатьевна губу поджимала — не верила.

— Ох и горазда ты врать, девка! — припечатала. — Кабы своими ушами не слышала, как твой Звягинцев тебя невестой своей объявил, может, и поверила бы в эти байки.

— Не знаю я, что вы там слышали и от кого, а у меня с Андреем Ильичом отношения сугубо деловые, хоть и заставил он за эти дни себя уважать безмерно. А если не верите, так идите к околоточному, он подтвердит, что дело по взлому квартиры Ланской открыл сегодня. И что частного сыщика Андрея Звягинцева к тому делу привлек, а мне, Марине Клюевой, специальное разрешение выписал в квартиру входить, чтобы цветы поливать.

— Ой, да что то разрешение! Сам он, твой Звягинцев, так сказал.

— Стоп! — снова хлопнула по столу директриса. — Ну-ка расскажи толком, Серафима, что ты слышала и как?

— Что-что? Погода хорошая, окна у меня открыты, со второго этажа все слышно, что на улице происходит. Вот и слышу, мужик какой-то говорит, мол, что ты, парень, девушку с нашего района позоришь, за собой таскаешь, как гулящую какую. Ну я выглянула…

— Что за мужик? — перебила Роза Фернандовна.

— Ну… — стушевалась сплетница, — простой такой мужик… побитый жизнью. А этот — прям кум королю! Стоит такой, сверху вниз на второго смотрит.

— Трезвый хоть был, вопрошающий этот? А то ж у тебя там, на Кормовой, вечно пьянь какая-то шляется.

— Ну… — Серафиме явно не хотелось признаваться, но все же, скривившись, подтвердила: — Выпимши он был, да. Покачивался.

— Дальше! — потребовала госпожа Володенская.

— Ну а этот и отвечает, мол, Марина Клюева — невеста моя, я ее везде провожать буду, чтобы пьянь вроде тебя не клеилась. А то, мол, взяли моду, девок по подворотням душить.

Тут, видно, сообразив, что слова эти рассказ Клюевой лишь подтверждают, она покосилась на девушку, поморщилась.

— А ты что об этом скажешь, Марина?

— А я и не знаю, — та лишь развела руками. — Если Андрей Ильич такое сказал, значит, то для дела нужно было, не просто так. Руки моей он не просил, с родителями моими о том не беседовал. Да и не знаком с батюшкой вовсе, матушку, и то только вчера впервые увидел. И хоть общаемся мы недолго, а точно могу сказать: ни намека не делал он мне неприличного. Думаю, он ко мне как к младшей сестре относится. Опекает, беспокоится, но и только.

— Хорошо, — кивнула своим мыслям госпожа Володенская. — Ты можешь идти, Марина. Но когда Андрей Звягинцев за тобой приедет, попроси его подняться ко мне в кабинет. Я все же предпочту сама с ним побеседовать.

— Конечно, Роза Фернандовна, — кивнула девушка, поклонилась и выскользнула за дверь.

Прислонилась к стене, прижала руки к горящим щекам. С ума сойти! Андрей Ильич ее своей невестой объявил! Понятно, что для дела, но все равно, приятно-то как! А за дверью снова раздались голоса, и, хоть неприлично это до ужаса, но не выдержала Марина, прижалась ухом к створке.

— Я тебе, Сима, серьезно говорю, — тон директрисы ничего хорошего вредной училке по рукоделию не сулил, — пустишь сплетню о девочке — вылетишь у меня с работы, да так, что никуда тебя больше не возьмут. Уж я постараюсь. Так ли уж благороден этот сыщик, сама выясню, без твоих инсинуаций. Буде он мою ученицу обидит, мало ему не покажется. Я до губернатора дойду, да хоть до самой матушки-императрицы, а правду взыщу. Но ты не смей языком трепать. Ты здесь без году неделя, терплю тебя, как шавку приблудную. Это тебе Елизавета Ланская — старуха, а мне — очень уважаемый человек, которому я многим обязана. Так что молчи, Сима, молчи! По-хорошему прошу. Поверь, по-плохому тебе не понравится.

Марина аж от двери отшатнулась. Ух, какой суровой Роза Фернандовна может быть! На том поспешила девушка в класс, боясь, что ее за подслушиванием застукают. Но улыбка сама на лицо наползала. И хотелось бы верить, оттого, что в директрисе не ошиблась, да только толку-то себе врать? Не потому, ох, не потому на душе птицы пели. Но все же благодарна была Клюева госпоже Володенской, не сомневалась, что Андрей Ильич ей понравится.

Вот только не знала девушка, что совсем не шутила Роза Фернандовна, когда говорила, что Елизавета Львовна много для нее значит. Откуда было молоденькой девочке знать, что два десятка лет назад, когда только привез в Ухарск Володенский молодую жену, местное общество шарахнулось от ее чуждости, не приняло юную Розу. Сидеть бы ей запертой в имении, чтобы сплетни злые не слушать, шипение ядовитое, если бы не Ланская. Уж на мнение столбовой дворянки, да еще из Плещеевых, некогда половиной ухарской земли владевших, так легко позлословить не вышло. А Елизавета Львовна всюду с собой молодую Володенскую водила, представляла, как грандэссу урожденную, о древности рода ее рассказывала. Она ведь знала, а не просто так языком трепала. Побольше самой Розы могла рассказать об Артега-и-Сильва, о славном прошлом этого рода. Вот и вышло, что это юной супруге княжича впору нос драть да сверху вниз на светских кумушек посматривать.

А уж когда Ланская уговорила тогдашнюю директрису второй женской гимназии взять молодую кастанийку в преподаватели родного для нее языка, и вовсе пришлось всем замолчать да начать уважительно кланяться: не каждая дворянка за благое дело воспитания молодежи бралась.

Роза Фернандовна человеком оказалась благодарным. Сердечной дружбы, конечно, с Елизаветой Львовной у них не вышло — слишком уж велика была разница в возрасте, но именно Володенская, как приняла пост директрисы, при первой же возможности лично в Китеж отправилась, государыне-императрице поклонилась с просьбой о присвоении пожилой преподавательнице статуса заслуженной. Все уважение и к пенсиону прибавка.

Ходили слухи, что вседержительница к молодой кастанийке, за справедливость в Белозерской империи радеющей, искренне прониклась. Даже кошку ей из своей кошатни пожаловала. Впрочем, кошка породы импер-кун черепахового окраса сплетней не была, а была вполне себе реальностью.

А Роза Фернандовна до последнего советовалась со старой учительницей по делам гимназическим. Вот только как Ланская на пенсию ушла, реже стали видеться, а в последние годы и вовсе не часто, разве что с большими праздниками друг друга поздравляли.

Оттого беду, что с Елизаветой Львовной приключилась, Роза Фернандовна близко к сердцу приняла. Видела она, что не врет Клюева, переживает искренне, помочь старается, и еще до встречи с сыщиком прониклась к тому благодарностью за то, что не отмахнулся от девочки, занялся расследованием. А вот на упертого околоточного озлилась. Ясно же, что мужику лишь бы лишнюю работу на себя не взваливать. Ну да ничего, знала Володенская, как такого приструнить и к делу приставить. Даром что ли супруг ее половиной ухарских газет владеет?

Позже, уже в машине, перенервничав в ожидании, пока сыщик вел беседу с директрисой, на которую юную гимназистку, разумеется, не пригласили, Марина все же набралась смелости спросить:

— Андрей Ильич, зачем вы это сказали?

— Что именно? — покосился на нее Звягинцев.

— Ну… что я ваша невеста…

— Что, не гожусь в женихи? — хмыкнул он.

— Нет, вы не подумайте! Просто… просто…

— Успокойтесь, Марина Викторовна, не собираюсь я вас к алтарю тащить, — вздохнул Андрей. — Мечтайте дальше о юных мальчиках. Но пока есть опасность для вас, статус будущей жены дворянина тоже послужит защитой, — он помолчал. — А вообще, если честно, в тот момент мне отвязаться нужно было от пьяного наглеца. Вот и сказал, чтобы дальнейшие споры пресечь. Не думал я, что кто-то на улице может и услышать мои слова, и меня самого опознать, да еще и вашим знакомцем оказаться. Так что, по большому счету, просто сглупил. Уж простите, что доставил вам столько неприятностей.

— Сглупили?! Вы?! Да и какие тут неприятности?

— Ну как же! А вдруг тот, о ком вы вздыхаете, узнает, что обручены вы. Может и вовсе в вашу сторону тогда не посмотреть, а?

— Ой, Андрей Ильич, вы как скажете! — смутилась Марина.

Знал бы он, о ком она вздыхает!

— Да ладно, не расстраивайтесь. Не долго нам женихаться. Найдем Ланскую, поймаем преступников, и вы о моем существовании и не вспомните больше. Лучше послушайте, что я узнал нынче. А то с этим взломом даже недосуг рассказать было… — Марина слушала и хмурилась. Кому могло прийти в голову, что у Елизаветы Львовны такие сокровища водятся? — Очень госпожа Уварова настаивала, что сынок ее сам эти плошки на подоконнике видел.

— Как на подоконнике? — удивилась девушка. — Там же места нет совсем, все горшками с цветами заставлено.

— Что?!

— Ну да. Я же вам рассказывала, как пряталась: еле втиснулась, боялась, что гибискус уроню. И так на всех окнах у Елизавет Львовны. Большинство цветов солнце любит, подоконники — лучшее для них место.

— И давно у нее так?

— Да сколько себя помню, — пожала плечами гимназистка. — Мы с девочками еще в начальной школе бегали смотреть, какие цветы на каком окне зацвели. Матушка сердилась всегда, что одни на Карайского выскакиваем.

— Интересно… — пробормотал Андрей и замолчал.

А тут и к дому подъехали.

Распрощавшись с сыщиком до вечера, Марина взлетела по лестнице, открыла дверь, вошла в прихожую. Тут-то и закончилось ее хорошее настроение. Из кухни высунулась любопытная мордочка Анфиски, а из комнаты выплыла матушка.

— Мариночка! Ты почем мне не сказала, что Андрей Ильич тебе предложение сделал?! Это где ж видано, чтобы в обход родителей-то? Не могли подождать, пока Витенька, батюшка твой, вернется?

— Какое предложение? — растерялась Марина. — Чего подождать?

— Ну вы же жениться собрались! Все об этом говорят!

— О Господи! — простонала девушка и сползла по стенке. — Ничего мы не решали, мама. Никто не женится и не собирается.

— Да как же так! Все знают, что он сам так сказал.

— А то, что меня вчера чуть не убили, тоже все знают?! — заорала Марина. — Всем доложить уже успели?! И что мне теперь делать: ходить, на каждую тень оглядываясь? Или, как гулящая какая, с чужим мужиком раскатывать? Или, может, Андрею Ильичу наплевать, что меня-таки придушат где-нибудь в подворотне?! Да! Он мой жених! И им останется, пока сволочей этих не поймают. А потом — ищи ветра в поле. Был жених да сплыл. И кто мне что скажет?

— Но, Марина!.. Как же так? Если помолвку расторгнете, это ж пятно какое! Нельзя так! — запричитала Ангелина Всеславна.

— Пятно?! — еще сильнее вызверилась девушка. — Пятно?! Тебе дочь какая нужна: живая или незапятнанная? Или вообще не нужна, раз замуж сплавить спешишь?!

— Марина! — ахнула маменька, но девушка уже хлопнула дверью своей комнаты.

Даже на задвижку заперлась, что делала крайне редко. Упала на кровать и разрыдалась. Ну почему, почему мир устроен так несправедливо?! То, что для нее мечта недосягаемая, для других — сплетня грязная. И ведь все так и случится: закончится дело, вернется Елизавета Львовна домой, и Андрей о ней, Марине Клюевой, девчонке сопливой, гимназисточке, и думать забудет. А змеи эти так и будут шипеть в спину, мол, не пришлась девка по сердцу, погулял да бросил. Весь год будут, пока она не уедет. Да и потом…

Проплакав, пока не кончились слезы и не начала болеть голова, Марина встала, воровато выглянула из комнаты и, убедившись, что маменька страдает в своей опочивальне, прокралась в ванную — умыться. От холодной воды стало полегче, но не на душе. Девушка вернулась к себе и снова заперлась. Завтра воскресенье, можно не спешить с уроками. С другой стороны, она даже не выяснила, пойдет родительница прогул отрабатывать или нет. А стоило бы, не хочется в свободный даже от матушки день заниматься. А вот если та дома останется, жизни точно не даст. Надо бы узнать, какие у Андрея Ильича дела завтра, и с ним напроситься.

Приняв решение, Марина дисциплинированно села делать уроки. Даже дневник доставать не стала. Да и сил не было сейчас все передуманное в слова облекать. Забыть бы, отрешиться…

Самоходку Звягинцева, остановившуюся у подъезда, девушка увидела из окна и поспешила прочь из квартиры. Повезло: матушка из своей комнаты так и не выходила, а то Марина снова наговорила бы ей плохого.

Андрей Ильич встретил ее у самой двери подъезда, кивнул, и они вместе двинулись через двор. Но у фонаря он вдруг остановился, резко развернул ее к себе.

— Марина, что случилось? Вы плакали?

Заметил, конечно, — глаза-то до сих пор припухшие.

— Ерунда, — попыталась отвертеться девушка, но не тут-то было.

— Марина, все ваши неприятности сейчас для меня ерундой быть не могу, — строго посмотрел на нее Звягинцев. — Я на себя ответственность за вашу безопасность взял.

— Пойдемте в квартиру, — вздохнула она, — не здесь же разговаривать.

Ну, вошли, а что говорить и как, Марина и не знала. Не скажешь же: «Ваши слова мне в будущем позор принесут». Глупо и неправильно — сплетни и на пустом месте возникнуть могут. Злых языков хватает. Вздохнув, сбиваясь, стараясь сгладить совсем уж обидные слова матери, она рассказала о ссоре.

Андрей Ильич слушал и хмурился. Потом, пока девушка цветы на подоконнике поливала и ведерную лейку под краном наполняла, по кухне туда-сюда ходить принялся, ероша волосы. И такой вид у него был… мальчишка — мальчишкой. Трогательный такой.

— М-да… — произнес наконец. — Втравил я вас в историю, Марина Викторовна. Завтра-то вы, конечно, со мной поедете — расскажу, куда и зачем — а вот потом… А знаете, что? — остановился Андрей, преградив ей выход в комнату. — Вот исполнится вам восемнадцать лет — поведу я вас в ресторацию. В какую-нибудь… А хоть бы и в «Вепря»! — назвал он одну из самых дорогих и популярных. Марина аж вздрогнула. — И там вы мне скандал с разрывом устроите. Чтобы все видели, что считаете жениха своего негодяем. Можете даже по морде мне съездить — для достоверности. Сплетен будет!.. И получится, что это не я с вами поиграл и бросил, а вы меня недостойным посчитали. Ну, как вам?

И в глаза заглянул с просящим видом. Марина как представила себе, что бьет Андрея Ильича по лицу в дорогой ресторации и уходит от него такая вся гордая, ее смех разобрал… Не сдержалась, расхохоталась — звонко, заливисто. А может, то просто напряжение выходило, что со слезами вылиться не сумело.

— Ну вот, вы уже смеетесь, — улыбнулся Звягинцев. — Не грустите, Марина Викторовна, не дам я вас в обиду, ни сейчас, ни потом. Не забывайте, я дворянин, ежели что, с любым треплом стреляться могу. А стреляю я хорошо, уж поверьте.

— Упаси Бог, Андрей Ильич! Не надо стреляться! Я же себе на прощу, если вас из-за меня убьют или покалечат. Нет, не надо, пожалуйста!

— Хорошо, не буду, — рассмеялся сыщик. — Только и вы обещайте, что о любой гнусной сплетне про вас мне сообщать будете. Уж как-нибудь и без дуэли наглецов приструнить смогу. Договорились? — она кивнула. — А теперь дайте мне эту лейку тяжеленную, и расскажу я вам, что сегодня узнал.

— Рассказывайте! — обрадовалась девушка — то ли новостям, то ли тому, что разговор неприятный закончился.

— Вот как вас проводил, пошел я смотреть на окна этой вот квартиры со стороны Генерала Карайского. Рассудил, что Артурчик, Уваровский сынок, едва ли в кухню стал бы заглядывать. Значит — с улицы. Не ошиблись вы, и впрямь негде там лишние плошки выставлять. Да и по краске на подоконниках видно, что не первый день горшки свое место занимают. А значит, что?

— Что?

— А значит, окнами ошибся молодчик. Не на ту квартиру подумал. И вот что я вам скажу, Марина Викторовна: справа там окна Цапкиной — грязища и кошки. Ежели бы там какие плошки стояли, коты бы их давно перебили.

— Могли и не перебить, если из последних Кануси, — прервала его она. — Небьющиеся они. Елизавета Львовна как-то говорила, что только такие и сохранились.

— Да в любом случае, ну откуда у этой бабки вредной такое богатство? А слева — словно и не живет никто.

— Как же? А Кузьма?.. Хотя давно я его не видела, — задумалась Марина.

— Знакомы? — спросил Звягинцев.

— Да так, шапочно. Сосед и сосед. Здоровались, да и только.

— Ну да, Кузьма Конищев, вполне приличный молодой человек. Два года назад женился и подался к супруге в село Плесово. А квартиру в Ухарске не продал и не сдал, да вроде как и не собирается. Стоит она закрытая. Подоконник чистый, если пыли не считать. Вот на нем шинджурские раритеты располагаться вполне могли.

— Вы думаете… думаете… Елизавету Львовну вместо Кузьмы?.. — даже проговорить до конца жуткую догадку не смогла девушка.

— Все может быть, Марина Викторовна, все может быть. Вот к Кузьме Конищеву в село Плесово мы с вами завтра и наведаемся.