Ошибочка вышла

Глава 9

Он велел ей молчать! Совсем! Пока не доберутся. Куда? Впрочем, какая разница? Как преступнице какой: «Молчать!» А что она такого сделала? Только помочь хотела. А он… Сначала спас, самого вон ранили, на руках вынес, а потом…

Марина чувствовала, как по щекам катятся слезы: от обиды на Андрея Ильича, от пережитого страха, от боли в саднящем горле. От обиды все же больше всего. Но сил сдержать их не было, а пошевелиться, достать платок она не рисковала — слишком близко сидели они в узкой пролетке, обязательно почувствовал бы движение Звягинцев и чего доброго опять что-нибудь такое сказал бы. Да и достала бы — ему бы отдала. Вон в кровище весь, лоб разбит. И не то чтобы сыщик гвоздил ее к месту тяжелым взглядом, тем самым, что одарил, когда еще на руках нес. Нет, он вообще на нее не смотрел! Голову в сторону повернул, чтобы не видеть. От этого еще обидней становилось.

Впрочем, вину за собой Марина тоже чувствовала (да не ту!). Никогда с ней такого не было, чтобы сомлеть! А тут вдруг… Батюшка говаривал, что она в его породу крепкую пошла, не какая-нибудь кисейная барышня. И добавлял обычно: «Это паркетным шаркунам мамзели трепетные любы, а настоящему мужчине такая женщина нужна, чтобы на нее положиться можно было». А Андрей Ильич точно настоящий! Потому на нее и озлился, что в обморок хлопнулась. Стыдно-то как!

А ведь так славно день начинался! Солнышко вышло, и ощущение, что вчера полезное дело они с Ванечкой сделали, никуда за ночь не пропало. А потом и в гимназии повезло.

Марина любила уроки изящной словесности: преподавательница Лидия Николаевна Карская умела заставить девушек почувствовать переживания выдуманных персонажей. Такая вот странная у нее была магия. Но многим нравилась. Однако, когда выяснилось, что Карской стало плохо еще на третьем уроке, так что провести пятый и шестой она не сможет, и старшеклассниц раньше времени отпустили по домам, Клюева обрадовалась. После нескольких дней дождя солнечная погода манила просто погулять, подумать о чем-то приятном. Ну сколько того тепла и солнышка еще осталось? Хоть пройдутся с девочками по Долинскому проспекту, мороженного поедят. Хорошо, что отпустили пораньше!

Девушки высыпали из здания гимназии, заспорили, стоит ли идти гулять всем вместе, но, как всегда, кто-то хотел в центр, на Долинский, кто-то в парк с каруселями, что на Плещеевке, за библиотекой, кто-то сразу откололся, предпочел в кафе посидеть, а не по улицам шарабаниться, кто-то вообще домой заспешил

И так не вязалось это все с солнечным деньком, что Марине расхотелось составлять компанию спорщицам. Развернулась она и пошла в сторону дома. Но не по короткой дороге, а кружным путем — через сквер на Злотникова, через набережную, а там по Столетова, через дворы пройти на Генерала Карайского и, считай, дома. Только не за двадцать минут, как обычно, а и час погулять можно, если не спешить.

Спешить не хотелось, хотелось идти, улыбаясь солнышку, перебирая ставшие дорогими воспоминания последних дней, мечтать. Например, о том, что, буде подвернется случай, нужно голову не терять, а дело делать, узнать что-нибудь важное, что поможет Елизавету Львовну найти. И тогда Андрей Ильич поймет, что не бесполезная Марина, что помощницей ему стать может. Да и не только…

Шла она, теша себя мыслями о подобном триумфе, и словно сам Господь Бог услышал ее молитвы, хоть молитвами они и не были, лишь мечтами девичьими. Едва свернула на Столетова, увидела невдалеке ту самую пивнушку, о которой Ванечка рассказывал, и за одним столиком стоял там Михаил Бурлаков собственной персоной, а с ним еще мужичок какой-то. Но только не успела Марина до них дойти, распрощались мужчины, и Михаил дальше по улице пошел. И девушка поняла, что надо за ним проследить. Глядишь, как раз к Елизавете Львовне и приведет. Вот тогда Андрей Ильич точно по достоинству помощницу оценит!

Хоть и любила Марина историю, читала всякие умные книжки о временах былых, давно ушедших, но и художественной литературы тоже не чуралась. Только, в отличие от матушки, что лишь любовными романами увлекалась, девушке больше нравились истории авантюрные, чтобы с тайнами да преступлениями, погонями да расследованиями. И в тех книжках всегда героям удавалось незаметно следовать за преступниками, подслушивать их речи о тайных планах да подсматривать, с кем встречаются али где сокровища прячут. А чем она хуже?!

И девушка с независимым видом отправилась следом.

Поначалу, когда Бурлаков остановился у лавки с пирогами, Марина заметалась: если и она перестанет шагать вперед — привлечет внимание, а надо оставаться незаметной. Но тут в двух шагах открылась дверь подъезда, и девушка юркнула в нее. Постояла, делая вид, что читает список жильцов, а то мужчина, который как раз выходил, покосился на нее с подозрением. Повезло: дом был многоквартирным, список длинным, а незнакомец явно спешил по своим делам. Юная сыщица перевела дух и попыталась рассмотреть в пыльное окошко рядом с дверью, что там делает похититель, но, увы, лавка была достаточно далеко и на той же стороне улицы — не увидишь.

Тут Марина поняла, что подъезд проходной: можно из него и во двор выйти, а там, через другое уже парадное, поближе подобраться к Михаилу. Так и сделала. А когда выскочила снова на Столетова, едва нос к носу не столкнулась с похитителем. Ох и испугалась! Снова заметалась, не зная, куда спрятаться. Но Бурлаков ее, вроде бы не заметил, так что девушка успокоилась и принялась преследовать его дальше. Все она правильно делала, как в книжках пишут, пряталась вовремя, дорогу переходила, останавливалась. Иногда приближалась к негодяю, иногда отставала. А потом тот в арку свернул…

Когда Марина вошла в подворотню, в ней никого не было. Зато были горы мусора, битые кирпичи, и вообще казалось, что здесь давно никто не ходил, лишь использовали пространство под свалку, а сама арка постепенно разрушалась. Утешало лишь то, что впереди маячил светлый проход во двор, судя по всему, проходной. Следовало торопиться, чтобы понять, куда именно двинулся Бурлаков, но девушка шла медленно, боясь споткнуться или поскользнуться. Меньше всего она ожидала, что в самом конце Михаил выскочит из-за угла и прижмет ее к стене.

— Ты чего за мной прешься, сука, малолетняя?! — выдохнул в лицо перегаром мужчина. — Думаешь, самая умная нашлась, дрянь?!

Даже если бы Марина знала, что ответить, не смогла бы. Огромная рука Бурлакова так сдавила ей горло, что даже дышать уже не получалось. В глазах темнело, от боли кружилась голова. И вдруг все закончилось. Ноги подкосились, и девушка осела прямо на кучу мусора.

Андрея она узнала, как только смогла сфокусировать поплывшее от нехватки воздуха зрение. Рядом с мощным, похожим на медведя Михаилом он казался совсем хилым, хоть и был почти одного роста с громилой. Марина в миг забыла о собственном бедственном положении — за Андрея было страшнее! Нащупав под отбросами обломок кирпича, она запустила его в Бурлакова. Но, похоже, это усилие оказалось последним, на что Марина была способна, в глазах стало стремительно темнеть.

И вот теперь Звягинцев даже в ее сторону смотреть не хотел…

Пролетка свернула на Каменистую, протряслась по мостовой и остановилась у знакомого дома. Андрей спрыгнул первым, кинул монету извозчику и протянул Марине руку, помогая спуститься. Жест этот был настолько неосознанным, что стало еще обиднее. Он бы и прачке вот так же руку подал, просто потому что привык, потому что так воспитан. Тем не менее, Марина помощь приняла, даже постаралась гордо поднять голову, но когда тебя трясет — то ли от того, что плащ весь намок сзади какой-то гнилью, то ли от впитавшегося в него запаха тухлятины, то ли просто от нервов — сложно сохранять достоинство. Девушка не опустила взгляд в землю, смотрела прямо.

И застыла, глядя на камни фундамента старого дома.

Да, слева от крыльца, как и принято, была высечена стилизованная фигурка козла. Козы и овцы, а то и свиньи, куры и петухи, гуси и утки, даже коровы иногда становились в старину жертвами при закладке краеугольного камня будущего семейного гнезда, и считалось, что животное станет хранить род и дарить достаток, пока хоть один его представитель живет в таком доме. Здесь, на Каменистой, сплошь состоящей из не самых богатых, но обаятельных своей стариной дворянских особняков, такие изображения можно было найти на каждом втором здании.

Но ладно, козел на своем законном месте. Справа, симметрично от крыльца, на другом камне была высечена хорошо узнаваемая фигурка пушистого кота, задравшего трубой хвост и выгибающего спину. Кота — в жертву?! Никогда прежде Марина не слышала, чтобы кто-то докатывался до такого варварства!

— Что? — обернулся Андрей, заметив, что девушка остановилась. Проследил за ее взглядом. — Да вы никак, Марина Викторовна, Королевишну увидели?! Ну, сильны! — и улыбнулся. Но как! Столько было в этой улыбке тепла и нежности, скрытой радости и гордости, что Марина совсем растерялась. И куда только злость и обида делись — что его, что ее?

— Эту красотку не все видят — то ли магии не хватает, то ли сама не каждому показывается. Да не смотрите на меня так! — он засмеялся. — Никогда Звягинцевы кошек не обижали! А Королевишна и вовсе из кошатни матушки императрицы, пра-пра-бабушки нынешней, была — наградная. Я вам как-нибудь про нее семейную легенду расскажу, если захотите. А сейчас в дом заходите скорее, нам обоим отмыться и полечиться надо.

На удивление, провел ее Андрей не в контору и даже не жилые комнаты, а в большую светлую кухню, служившую, судя по всему, и столовой. Жестом указал на неприметную дверку в дальней стене. Марина туда и пошла — в туалет, с рукомойней совмещенный. Глянула на себя в зеркало и чуть снова не расплакалась: растрепанная, грязная, на шее синяк… И запах этот мерзкий. Сорвала плащ, разглядела, каков он сзади, и пришла в ужас.

Лишь спустя двадцать минут вышла она обратно в кухню, кое-как приведя себя в порядок. Присела на мягкий стул у накрытого скатертью круглого стола. Андрея в кухне не было, и Марина не знала, как себя вести дальше. Однако долго ждать не пришлось: сыщик вернулся — уже умытый, переодетый, причесанный. Если бы не ссадина на лбу, и не скажешь, что дрался сегодня, что ее спасал. Да еще сюртук расстегнут, отчего Андрей Ильич вид имел совсем домашний.

— Молчите пока, — велел, едва взглянув на девушку и заметив, что она собирается что-то сказать, — нельзя вам разговаривать, совсем горло повредите.

После чего небрежно выстрелил в огнь-камень искоркой магии, и тот послушно покраснел, начал накаляться. Марина такого и не видела никогда, и не слышала даже. Все плиты давно уже делались под людей неодаренных: рычажок повернуть — и камень греется. А Андрей Ильич даже так умеет. Не то что она…

Он же достал из холодильного ларя кринку и масленку, перелил молоко в сотейник — блестящий, покрытый ярко-синей эмалью — и поставил на огонь. Снова открыл ларь, нырнул туда чуть ли не с головой, погремел чем-то, достал кастрюлю, открыл, с сомнением обозрел содержимое, покачал головой. Пенка на молоке начала подниматься, и Звягинцев быстро отставил посуду с огня. Бросил в сотейник кусок масла, с полки жбанчик с медом вытащил и, наклонив, прямо так, без помощи булавы, плюхнул тягучую сладость туда же. Смахнул пальцем зависшую с краю каплю, облизал. Как маленький! Потом помешал в кастрюльке молоко, перелил в чашку, поставил перед Мариной.

— Пейте, это смягчит горло. И если повреждения какие внутри есть, небольшие, конечно, мед залечит, — девушка даже не прикоснулась к чашке, растерянно глядя на мужчину.

— Ну что вы на меня так смотрите? — раздраженно спросил Андрей. — Что я, по-вашему, безрукий какой, молоко согреть не могу? Пейте! И слушайте, — он снова отвернулся, завозился у плиты, по комнате поплыл терпкий горьковатый аромат кофия. — Вы сегодня повели себя, как неразумный избалованный ребенок, сделали то, за что журили младшего брата, даже хуже: вы подвергли опасности не только себя, ну, меня-то ладно, но и Ланскую, по сути, находящуюся в заложниках у похитителей…

Он говорил, не глядя на Клюеву, говорил жестко, но без злобы и раздражения. От этого становилось еще более стыдно и горько. Вот кем он ее считал: неразумным маленьким ребенком. Избалованным. Не желающим признавать авторитеты. А сам-то! Где это видано — пальцы облизывать? Маменька за такое по рукам Марину всегда шлепала. На удивление, за постыдный обморок вовсе не пожурил. Неужто настолько никчемной считает, что другого и не ждал?!

Как ни старалась Марина, а слезы все же снова побежали по щекам. Андрей наконец закончил варить кофий, налил в чашку, повернулся. Увидел девушку и оборвал себя чуть ли не на полуслове. Покачал головой.

— Я же говорю: ребенок! Чуть что — в слезы, — вздохнул устало. — Не плачьте, Марина Викторовна. Я тоже виноват, не предупредил. Понадеялся, что сами догадаетесь. Возраст ваш авантюрный не учел. И молоко пейте, пока не остыло. Пейте.

Марина сжала зубы, помотала головой. Не будет она плакать! Вот еще! Чтобы совсем ее дурочкой посчитал? Нет уж! Схватила чашку, сделала большой глоток и едва не выплюнула — горячее было молоко. Сдержалась, проглотила, обжигаясь. Боль прокатилась по горлу и опала. Следующий глоток сделала аккуратнее, и ей и впрямь полегчало. Какой же Андрей Ильич умный все же. Даже такие вещи знает. И красивый…

— Вам, Марина Викторовна, вот что понять и принять придется, — Звягинцев присел к столу, посмотрел на нее внимательно, — вы теперь под ударом оказались. Михаил выяснить захочет, зачем вы за ним шли. А то и похитить и спрятать вместе с Ланской, ежели вы про его причастность догадались. Поэтому одной вам из дому никак выходить нельзя. Никуда. Сейчас я вас отвезу, и завтра утром в гимназию тоже, и из нее заберу. Во-первых, на самоходке безопасней, а во-вторых, со мной все же связываться поостерегутся. Да и господин Герострат поможет. Так ведь? — он строго посмотрел на развалившегося посреди кухни кота. Тот деловито вылизывал лапу и ничего не ответил. — Без меня никуда не ходите — ни с братом, ни с матерью. Не хватало еще к ним внимание привлечь, — он залпом опрокинул в себя кофий. Марина подивилась: как только не обжегся. — Обещаете?

— Да! — едва слышно выдохнула она.

— Ну вот и решили, — кивнул сам себе Андрей. — Допивайте, и пойдем. Мне еще в лабораторию заехать надо. Кстати, гляньте-ка, что я у Герочки на когте нашел, — достал из внутреннего кармана сюртука маленький пергаментный пакетик, вытряхнул из него что-то крошечное, вроде бы темно-красное. — Вместе с обрывком серого сукна от куртки Бурлакова застряло. Вот и думаю теперь: улика то или случайно кот где-то подцепил. Часом не знаете, что это может быть? Посмотрите. Только руками не трогайте, — Марина присмотрелась, но чем мог быть этот маленький кусочек, не определила. Покачала головой.

— Ладно, в лаборатории точно скажут, — не расстроился Звягинцев и спросил, заметив, что девушка отставила пустую чашку: — Ну что? Как горло? Попробуйте что-нибудь сказать.

— Спасибо, — прошептала Марина, хотя сказать ей хотелось многое — и в свое оправдание, и вопросов задать разных. Вот только не стал бы Андрей Ильич отвечать сейчас на вопросы. Смотрел снисходительно, насмешливо даже.

— Не болит, правда, — произнесла чуть громче.

— Ну и хорошо, — Звягинцев явно успокоился. — Домой идти готовы? Что матери и брату скажете, подумали? И про грязный плащ, и про синяки на шее. Правду нельзя, распереживаются, глупостей наделают, — девушка пожала плечами, и Андрей принялся ее наставлять по своему разумению: — В общем, так. Вы шли домой, решили срезать путь по Чуйкину оврагу… — Марина замотала головой. — Что?

— Я бы туда не пошла. Маменька знает. Я в детстве там собаки испугалась. С тех пор никогда не хожу. Даже если с кем-то.

— В детстве, значит, — усмехнулся Звягинцев. — Ладно. А по Кормовой ходите? Там, где рюмочная на углу Карайского.

— Да, бывает.

— Ну значит, там на вас какая-то пьянь и напала. Да я случился. В остальном можете и не врать, ни к чему.

— Я вообще врать не люблю, — прошептала Марина и почувствовала, что заливается краской.

— Идемте, — вздохнул Андрей, застегивая сюртук, — у меня самоходка на улице стоит.

В машине, хоть ехали недолго, тишина давила на девушку, но она не знала, как начать хоть какой-то разговор. Очень хотелось спросить про наградную кошку, да как-то неловко было, не ко времени. А сыщик, похоже, и не тяготился молчанием вовсе, о чем-то своем думал.

Вот чего не ожидала Марина, так это того, что, подкатив самоходку к самому подъезду, Звягинцев выйдет, чтобы проводить непутевую пассажирку до двери. Попыталась протестовать, но тот посмотрел строго.

— А если вас в подъезде поджидают, Марина Викторовна? Что тому Мишане стоит узнать, где вы живете? Даже ваш брат малолетний с такой задачей справился. Да и, раз уж придумали ложь про случайного спасителя в моем лице, невместно мне вас бросить и домой не доставить. Завтра, уж ладно, не стану заходить, на пролет ниже вашей квартиры дождусь, чтобы матушку вашу лишний раз не беспокоить. А сейчас пойдемте, сдам вас ей с рук на руки.

Пришлось идти. Как назло, маменька и сегодня на работу не пошла — сказалась больной мигренью. Бывало с ней такое: страдать начинала, что, мол, голова болит невыносимо. Только Марина подозревала, что та мигрень от недочитанного романа приключалась и проходила сразу же, как герои в конце книги к алтарю отправлялись. Впрочем, родительница добротой начальницы не злоупотребляла и пропуски свои потом отрабатывала. Теперь вот, бог даст, в воскресенье на работу выйдет. Вот свобода-то будет!

Ангелина Всеславна при виде гостя не растерялась — приосанилась, глазками постреляла, выслушала печальную повесть о нападении на дочь, разохалась. Рассыпалась в благодарностях, принялась зазывать Андрея Ильича на чай с пирогами, да только тот не поддался. Извинился раз десять, к ручке приложился, сослался на дела срочные и откланялся. Тут-то Марине и досталось: и кто такой, и давно ли знакомы, да как посмотрел, да как заговорил. А после и вовсе началось: не теряйся, дурочка, где ты себя еще такого красавца и дворянина найдешь. Насилу сбежала от нее Марина, пообещав, что в губернском Властинце и получше сыщет, только поступить надо, а для того — заниматься.

Вот только сердечко-то твердило, что никого лучше не найти. Но что бы она ни делала, не посмотрит на нее Андрей Звягинцев как на девушку, ребенком считает. Неразумным. Избалованным. Слезы снова прорвались наружу, едва закрыла за собой дверь своей комнаты. Девушка со злостью стерла их с лица. Ну, нет! Она не сдастся! Батюшка всегда учил своего добиваться с умом. Вот и ей подумать надобно, как сделать так, чтобы Андрей Ильич ее заметил.

«Семнадцать — и что? В апреле и восемнадцать станет, а там и девятнадцать, и двадцать, — написала Марина в дневнике. — Я маленькая? Я вырасту! Закончу гимназию, в университет поступлю, его тоже закончу. И вот когда я вернусь…»

Тут девушка задумалась. Как-то очень далеко получалось то возвращение. Почитай, лет через пять-шесть. Сомнительно, что за столько времени Андрей Ильич снова жениться не надумает. И не на ней, а на ком-то, кто поближе окажется, под боком.

Марина нахмурилась. Совсем ей не понравилось, куда мысли завернули. Женитьба какая-то. Кто о ней вообще думает, кроме маменьки? Нет, не о женитьбе ей мечталось. О любви! И, может, совсем в тайне, даже от себя, о ласке и поцелуях нежных.

Тут девушка затрясла головой и решительно спрятала дневник. Заниматься надо! На завтра еще геометрию чертить и решать. Ужас! А о том, как заставить Андрея Ильича поверить в то, что она взрослая и достойна и другого отношения, можно и потом подумать.

Марина так и не вышла из своей комнаты до самого вечера. Не хотелось снова маменькины намеки выслушивать. Даже Ваньке не открыла, когда тот в дверь поскребся. Сказала, что занята. Братец, похоже, обиделся. Ну и пусть!

Лишь домучив задачи, вспомнила Клюева, что цветы у Елизаветы Львовны сегодня не поливала. И как быть? Обещала она Андрею Ильичу, что одна из дому не выйдет. Слово надо держать. Но и цветы жалко. Тоже же вроде обещание — то ли самой себе, то ли учительнице. Причем, данное пораньше, чем сыщику.

Час, а то и больше, металась она по комнате, решая, какое слово нарушить правильнее. Двор давно затих, погасли почти все окна, самой Марине давно пора было ложиться спать. Нет, ну вот что с ней может случиться? Тут двор перебежать — саженей двадцать. Никто и не узнает. Зато цветы не погибнут. Они живые, им нужно! Больше не размышляя, Марина скользнула в прихожую, накинула плащ поверх домашней одежды и выскочила за дверь.

В квартире Ланской ничего не изменилось с прошлого вечера. Как и раньше, девушка начала с кухни: обильно полила болотник, напоила и остальные цветы, открыла форточку, чтобы впустить свежий воздух. Потом решила в спальне с фиалками разобраться — там и половины ведерной лейки достаточно, а уж после того в кабинете всех зеленых питомцев поить-кормить-чистить.

Вот как раз, когда с благодарностью ласкала перьевой щеткой огромные листья монстеры, в замке снова кто-то начал ковыряться. Липкий страх волной прокатился по телу. Но испугалась Марина не того, что с ней могу сделать воры, а того, что Звягинцев узнает о ее ослушании.

— Не подведи! — прошептала девушка, на миг прижавшись щекой к прохладному резному листу.

Сунула лейку за кадку с растением и уже привычно нырнула на подоконник за штору. Одного не учла: вчера она снова расставила горшки на расстоянии друг от друга, как с самого начала располагались, и места теперь опять для нее было мало слишком. Но входная дверь уже скрипнула, послышались шаги.

Марина попыталась хоть немного подвинуть ногой большой горшок с гибискусом, да не рассчитала: отъехал он не вдоль подоконника, а поперек, к самому краю — еще чуть-чуть, и свалится. Девушка застыла, боясь даже дышать. Прислушалась. Вроде ходили по соседней комнате двое, вот только не переговаривались они, не поймешь, кто такие и зачем влезли. Однако слышно было, что роются в посудных шкафах — то и дело брякали стаканы да тарелки. И что там ворам могло понадобиться?

— В кухне гляну, а ты вон там пошустри, может, где припрятано, — произнес мужчина едва слышно.

Марина голос не узнала. Шаги одного из воров стали приближаться. Зашелестели листья монстеры, словно их сдвинули. У него был фонарь! Не спасло в этот раз доблестное растение! Девушка зажмурилась и принялась молиться. И тут издалека раздался грохот, звон бьющейся посуды и свирепый кошачий рык. Вор, тот, что в кухне шарил, завизжал, как поросенок недорезанный. От неожиданности Марина вздрогнула, нога дернулась непроизвольно. Горшок с гибискусом окончательно потерял равновесие и с грохотом рухнул на пол.

Заорал — от страха, наверное, — второй вор, который был уже совсем рядом. А потом торопливые шаги и хлопнувшая дверь возвестила, что негодяи сбежали.

— Мру-ру? — вопросительно прозвучало от двери в кабинет.

— Спасибо, Герочка! — с чувством произнесла Марина и отодвинула штору. — Только, пожалуйста, не говори Андрею Ильичу, что я здесь была! Мне ведь нельзя было. Он сердится станет. А я как лучше хотела.

В свете уличных фонарей отчетливо было видно огромное земляное пятно на полу, раскиданные черепки от горшка, поломанный гибискус, рассыпавший вокруг красно-оранжевые цветы. И Герострат, смотревший на нее с точно таким же снисходительным выражением, как давеча сыщик смотрел у себя на кухне. Но Марине в этом взгляде почудился вопрос: как ты это от него скроешь? Действительно, если на пол сойти, следы на рассыпанной земле останутся.

Девушка поджала губы, презрительно фыркнула и влезла на подоконник ногами. Примерилась и перепрыгнула на стол, оттуда, наступая на края горшков, добралась, не касаясь пола, до выхода из комнаты. Забрала лейку, снесла на кухню, спиной чувствуя недоуменный взгляд импер-куна.

Вот так! А теперь точно пора спать!

— Гера, ты идешь или остаешься?

Кот молча прошмыгнул мимо нее в парадное и скрылся в ночи.